Оставить след. Гл. 5 и 6

   Начало здесь http://www.proza.ru/2009/04/08/683                5


               У каждой болезни есть и ранние симптомы. От их распознания зависит исход лечения. Или смертельный... Болезнь нашей несовместимости проявилась рано, но не лечилась вообще и стала хронической. А можно ли вообще семейные хвори  лечить не путем операции, а сладкими пилюлями всепрощения?
Я была моложе на восемь лет, он держался по-взрослому, с достоинством, был немногословен. Застольных трепачей не выносил. Меня, правда, смущала его язвительность и некоторая холодность зеленоватых глаз даже в разгар веселья за столом.
              Он попал в мою компанию, а не наоборот, и мне так хотелось, чтобы он нравился всем! В доме родителей всегда толклась молодежь. Сначала Ясины друзья и однокурсники, потом мои, как грибы возникавшие на почве моего неуемного любопытства к людям.
              У Кости такого интереса не было. В нашей, как теперь сказали бы – тусовке – я для него была единственным центром притяжения. Он не нуждался ни в моем интеллекте, ни в духовных запросах. Я этого не замечала в своей любовной слепоте. Меня так пленила его нордическая внешность и сдержанные манеры, а также взрослость, что я многого не замечала. Конечно, будь я глупой курицей или дремучей невеждой, он не стал бы со мною встречаться.

 До него у меня были мальчики-ровесники, все сплошь любители поэзии либо просто художники по духу, обожающие решать вечные вопросы непременно коллективно и шумно. Гремела музыка возрождающихся биттлов, читались авангардные стихи, бренчала дешевая гитара, вспоминались вылазки в лес – с палатками и ночевкой. В ванной кто-нибудь целовался, девочки украдкой покуривали на балконе.
                Появление в таком сборище моего солидного жениха и должно было поставить точку на всем. Я же пыталась заразить мужа молодым духом,  оживить воспоминания его юности, мне неведомой. Он слушал наши «бредни» снисходительно, вставляя иногда язвительные реплики, несколько охлаждающие спорщиков, но чаще молчал. Я ловила на себе то его скучающие взгляды, то «мужские», от которых меня знобило.
                Спасибо, он мужественно вынес  добрачный «кагал», но через месяц после свадьбы наша веселая поляна превратилась в выжженное поле. Под насмешливым оком моего супруга «молодежь» теряла свое яркое оперенье и звук...
                Но, пожалуй, первая брачная ночь должна была меня насторожить. Мой супруг старомодно берег меня до этой ночи. Ах, лучше бы мы провели ее под кустиком до того момента, когда я почувствовала себя спеленутой своей любовью  по рукам и ногам! Как можно было ему, имевшему не одну женщину до брака, требовать от неопытной девчонки раскованности и страсти? До бесстыдства надо было дозреть, а он, от которого я ждала осторожной нежности, думал только про утоление своих желаний. Как же – полгода не имел женщины! Я показалась ему ледышкой, ханжой, хотя не была ни тем, ни другим. Он, видите ли, думал, что я такая же темпераментная в постели, как и в выражении своих чувств вообще. У него не хватило элементарного терпения разбудить меня, приручить. Куда уж – понять!
                На многие годы эта первая ночь отравила мне интимную сторону жизни. Я должна была угадывать его тайные желания и фантазии. Но в этой области мое неразвитое воображение меня явно подводило. Наши ожидания не совпадали, но как это ни странно, его влечение ко мне с годами не слабело, а наоборот... Моя же потребность в нежности оставалась мечтой...
                Когда случилась главная беда нашей семьи, я вдруг подумала: к ней привел разлад не только телесный, но и сердечный. Жертва этой «сердечной недостаточности», Настя, прожила полтора года, потому что родилась с врожденным пороком сердца. Не совместимым с жизнью... Полтора года мы провели в больницах, в разъездах в Киев и обратно. Дитя неутоленной любви угасало в муках, на этот страшный срок объединив нас в одном – в страдании. Я видела Костину нежность, беспомощность, и это примиряло меня с ним. Но когда наша девочка легла рядом с бабушкой на кладбище, Костя вернулся в свой образ – жесткого, бескомпромиссного человека, не умеющего прощать слабости. С ним было неуютно. И только ночи согревали, рождая глупые надежды на потепление семейного климата. Мои надежды. Костя свои мысли не озвучивал. Я еще долго не могла успокоиться, а своей манерой утешать он приводил меня в отчаянье.
                – Хватит убиваться. Еще родишь. Может, наконец, сын получится.
                «Значит, ты не хотел дочь – и вот результат», – суеверно думала я, вспоминая, как он не обрадовался рождению дочки.
                ...Странно, совсем недавно я вроде бы все ему простила, наблюдая такую жуткую реакцию на мою... кончину (дико звучит!). Но, оказывается, старые обиды живучи. Они ноют, как спайки после операции. Болезни нет, а следы остались.
                Скоро два часа. Мои подуставшие девочки расселись по углам, отдыхают. Хорошо, что сегодня будут только близкие. На первых поминках народу была тьма, и как только мой бедный Костя выдержал? Я вообще не ожидала увидеть столько желающих проводить меня на тот свет. Кое-кто просто хотел убедиться в бесповоротности моего ухода. Эти с замечательным аппетитом и бодрым настроением угощались под боком у скорбящих по-настоящему. С их точки зрения я должна была окачуриться  намного раньше. Уж очень нарушала я радужную картину всеобщего братства на работе, например.
                Последние пять лет я преподавала в элитной гимназии, но так и не вписалась в дружный хор лизоблюдов. Мое представление о воспитании молодежи из среды богатых выскочек кардинально отличалось от мнения хорошо подобранного коллектива. У меня были сторонники, но такие робкие, что на всех совещаниях приходилось солировать в одиночку. Хор сидел с опущенным взором. На моих похоронах мои тайные единомышленники плакали тоже украдкой.
                – Жаль, что Тёма не приедет, – вздыхает Ника.
                – Мог бы и отпроситься. Он что – такой незаменимый? Дублеров нет?
                – Нет, Кира. На гастроли берут один состав: кого из первого, кого – из второго. А  Тёма – лицо центральное.
                – А ты откуда знаешь эти тонкости? – ревниво спрашивает Кира. – Не на курорт же просится, а на поминки.
                Яся тихо вздыхает. Она не выносит даже  мелких перепалок, потому что ставит себя на место каждой стороны. И у меня сердце щемит. Я – пустота или сгусток энергии, невидимый, почти без веса, а вот вся – сплошная боль... Тёма – тоже моя боль. Хотя другие меня не понимают. С чего бы переживать? Мальчик нашел себя, все прекрасно, его красивая физиономия на афишах крупным планом. Радуйся, мама! После театралки сразу на главные роли! Теперь вот гастролирует по стране. А что мальчик просто бежал из дома – это за кадром. Ее боль, мамина. Культурно бежал...
                Он рос между двумя ветрами  – теплым южным и суровым северным. Жертва перепадов температуры в семейной атмосфере. Внешне похожий на отца: светловолосый, глаза цвета северного моря, очень высокий, Тёма, к огорчению Кости, был не по-мужски раним. Он появился на свет в тот относительно спокойный период, когда я уже убаюкала себя мыслью, что Настенька отмучилась, и где-то там ей лучше, а Костя загорелся желанием иметь сына и был временно нежен со мною.
                Очевидно, внешнее сходство с сыном несколько притупило бдительность счастливого папы, и он с легкостью переложил на мои плечи младенческое воспитание Тёмы. Пока Костя разъезжал по Союзу, потеряв всякий контроль над моей методикой, я боговала, читая сыну добрые сказки, смотрела с ним мультики, комментируя по-своему. И радовалась, что Тёмка так сопереживает всем обиженным. Он имел свое мнение насчет «расстановки сил». Например, жалел не Дюймовочку, а Крота, которого та оставила с носом, а сама вышла замуж за Эльфа. Или Волка, над которым издевался Заяц. Над Волком все смеются, а бедненький Крот одиноко сидит под землей!
                И лучшими дворовыми друзьями у Тёмы были самые бесправные. С первого класса Тёма пробовал писать дневники, что меня радовало, а Костю беспокоило. К чему это «бабское» занятие? Когда Тёма в лицах изображал детсадовских воспитательниц или учителей, Костя кривился: «Не гримасничай!» Дорогой конструктор из Москвы лежал нетронутым, зато повсюду валялись вырезанные из картона и недорисованные куклы-мальчики и куклы-девочки. А также натюрморты ботанического характера. Я водила ребенка в ТЮЗ и там убеждалась: Тёма, слава Богу, в меня! Он хохочет, огорчается и радуется, он – живой!
                Когда Костя опомнился и захотел вмешаться, было поздно. Ни своим примером, ни воспитательными монологами вышибить из ребенка  врожденный артистизм он не мог... Ах, лучше бы он оставил свои попытки переломить мое «вредное» женское  влияние! А просто занялся бы с сыном спортом, шахматами, открыл бы свой, мужской, мир! Тогда не случилось бы того, что случилось.
                Нет, Костя стал высмеивать в сыне все «бабское». Получалось, что  Тёма – маменькин сынок, слабак. Но  тот и сам считал себя слабаком, а папу – идеалом мужчины, недосягаемым для него, трусишки. За десять лет нашего брака женоненавистничество Кости расцвело пышным бурьяном с колючками. Мои подружки уже открыто оценивались им как дурочки с учеными степенями. Но они все-таки не покидали моей территории, не бросали меня. Другие приятельницы благоразумно разбежались, друзья-мужчины предпочитали общаться  по телефону.
                Сколько раз мне хотелось приласкать своего ребенка, но тот шарахался от меня, если это было при отце. А ведь я не была мамашей-наседкой, обожающей своих деток безоглядно! И особой сентиментальностью не страдала. Но даже обычный дружеский поцелуй повисал в воздухе, если папочка был рядом.
                Лучшие часы мы проводили с Тёмой, когда папа уезжал в командировку. Тогда в сыне вдруг просыпался интерес к своим фамильным корням. Я рисовала ему наше древо, имевшее довольно пышную крону, если не считать нашей худосочной ветви. Он рассказывал мне про свой класс, о котором писал пьесу (!).
                – Только папе не говори, – просил с виноватым видом.
                – Тёма, но почему? Это же замечательно – писать пьесу!
                – Не говори, я не хочу. Я сам скажу... когда-нибудь.
Возвращался Костя и с подъемом рассказывал об испытаниях, шутя, что вот – тайны военные выдает.
                Тёма слушал старательно, но вопросов не задавал, и Костя вдруг начинал заводиться:
                – Тебе не интересно? Может, обсудим мамины наряды?
                – Интересно, папа! – темпераментно кричал Тёма. – Я всем рассказываю, какой ты умный! И про ваше КБ!
                – А можно без эмоций? – щурился папа, и Тёма скисал.
Без эмоций он не мог, но ради папы был готов сдерживать себя или... играть другого человека. Навыки-то появились. А мне было тошно, я видела, как не хватает сыну моей протестантской закваски.
                Так было все десять лет учебы. И вдруг Тёма совершил поступок – так я расценила его поступление в театральное училище. Это была маленькая победа над собой и... папочкой. И тогда Костя отлучил от себя строптивца. Внешне все было прилично, но не было  никакой радости по поводу успехов сына, никаких разговоров о его профессии, никаких разговоров вообще, словно отцу хватало «доброго утра» и краткого «привет!» по возвращению домой.
                А мы с Тёмой сблизились. Я ходила на все его экзамены-концерты, знала всех его друзей и преподавателей, вдохновенно жила театральной жизнью. И видела, как Тёме не хватает отца, его одобрения, любопытства, внимания. Да просто любви.
                Тема сам напросился при распределении в другой город, хотя мог бы играть в нашем театре. Он уже был победителем всеукраинского конкурса молодых актеров.
                А мне после его отъезда стало совсем одиноко. От того же страдал и Костя, я видела. Но его разочарование в личности сына победило даже кровную любовь к своему ребенку. Словно актерство – это преступление. А ведь Костя очень ценил Смоктуновского, Гафта, даже только что вылупившихся Миронова, Меньшикова, Машкова. И я не могла понять его логики. Какие у него были основания не верить способностям Тёмы, если он ни разу не пришел на Тёмины спектакли? Почему он не верил, что  сын счастлив на сцене, насколько это возможно – быть счастливым вдали от дома в условиях задрипанной общаги?
                Что же будет теперь, когда  сын остался совсем один? Слабый мальчик, нежная душа, изо всех сил старающаяся играть папиного двойника? И когда он избавится от этого гнета? Если бы он успел жениться, мое сердце так бы не терзалось сейчас...

                6

                В половине третьего появилась первая гостья – тетя Наташа, мамина сестра, вечно живая старуха, в свои восемьдесят лет походившая на свежеиспеченную пенсионерку. Можно сказать – чудо природы, ходячий материал для изучения геронтологами. Я ее любила, несмотря на полный политический кретинизм тетушки. Он вполне уживался с ее природным умом, трезвым во всем, кроме политики.
               А Костя уважал тетю Наташу за верность идеалам коммунизма, хотя эти идеалы вызывали у него тошноту. Ее слушали с удовольствием все собеседники – из-за чувства юмора и широчайшего словарного запаса, но до той поры, пока тетушку не заносило на бредовые идеи, как заносит шизофреников. Тогда начинался митинг в форме монолога, потому что желающих спорить с нею не находилось, а вежливость не позволяла прерывать страстную речь.
               Только мне она позволяла встревать со своими насмешками, потому что, не имевшая детей, она  любила меня преданно и прощала некоторое хамство.
               – Я не опоздала? – громогласно спросила тетя Наташа у Киры. – А-а, тут Олькины подружки-сестрички!
               Перецеловав всю троицу, тетя оседлала свое законное место в торце стола и критически оглядела пейзаж  на его поверхности.
               – Не вижу поминальной кутьи. Девочки, где главное блюдо?
               Вот тебе и коммунистка!
               – Наталья Ивановна, можно обойтись и без кутьи, – ответила Кира.
               – Можно! – весело согласилась тетушка и тут же наткнулась  на мою бодрую физиономию в рамке. – Бо-же, девочка моя сладкая! А я надеялась, что ты меня похоронишь!
                Плаксой она не была никогда, и сейчас я слез ее не удостоилась. Спасибо, что хоть вспомнила, зачем пришла. Ее бодрость меня даже огорчила.
                – А мадам Драгомарецкая  прибудет из столицы? На похороны не явилась. Что там слышно? – она оглянулась на детскую, очевидно думая, что там мой супруг.
                Тот с самого утра покинул дом, чтобы не сталкиваться с моими подругами. Недавно вернулся точно украдкой  и тихо засел в Темкиной комнате, но терпения не хватило: вышел, кинул коротко моим подружкам, что идет в магазин и вернется  к трем, если они не возражают. Те дружно обрадовались такому повороту, не возражали. Думаю, что Костя придет точно по-военному, с какой-нибудь бутылкой минералки в руках. Толпу  чужих он не выносит.
               – Говорите спокойно, Костя в магазин ушел, – сказала Яся. – Никаких сведений о столичных гостях не имеем. Но лучше бы они не приезжали. Оле приятнее было бы  видеть тех, кто ее любит.
               – Я этой заразе не прощу свадьбы! – тетя Наташа потянулась к помидорчику и отправила его в накрашенный рот. – Вы знаете, что она тут болтала? Не разобралась, кто я, и давай плакаться, как влип ее сыночек!
               Ника и Яся, прекрасно знающие эту давнюю страницу моих отношений со свекровью, вежливо развернулись в сторону тетушки. Кира подняла вопросительно брови, немножко задетая тем, что в число близких на свадьбе не входила.
               – Представьте, мне услышать про Ольку, что она чуть ли не уродка и пустое место в сравнении с ее Костиком!
               – Надеюсь, вы не смолчали? – скривила губы Кира.
               – Я-а-а?! Да я ей устроила такой праздник, что она потом полчаса в спальне отходила!
               – По морде дали, что ли?
               – Ну, пачкать руки о говно, пардон, не-ет! Я ее словесно уничтожила. Она после этого пять лет не возникала на нашем горизонте! Аристократка! Мужнину фамилию побрезговала взять! Оставила «шляхетскую», ха-ха-ха! Гордилась своей, точно орденом за победу над фашизмом! Вот если бы во время Октябрьской революции...
               О - о! Моя тетушка  открывает митинг!
               Ее прервал звонок. Соседка Валя, которую никто не приглашал, спросила с порога:
               – Я не опоздала?
               Она перекрестилась, забормотала что-то про царствие небесное и так уверенно двинула к столу, что девочки расступились.
               Найдя глазами мой портрет, очевидно, путая меня с иконой, снова перекрестилась, пробормотала свое  «царство ей небесное» и с любопытством уставилась на тетю Наташу.
               – Вы – Ольгина свекровь?
               – Упаси меня Бог! Но лучше бы я была свекровью, – тетка с трудом оторвала свой усохший зад от стула (ноги все-таки подводят) и представилась по всем правилам, – Олина  тетка, Наталья Ивановна. А вы – соседка? Это вы мою деточку обнаружили?
               – И обмыли! – с гордостью подтвердила Валя. – Если бы мы тогда не пришли, Костя обнаружил бы покойницу на второй день.
               Я даже скривилась от этого жуткого словечка. Надо же – покойница!
               – А сынок приедет? – не унималась Валентина. – Я ему когда-то в детстве «скорую» вызывала. А где кутья?
               Далась им эта кутья!
               Ей не ответили. Тетка просто пожала плечами, а Ника с Ясей отчалили в кухню. Кира минуту назад отправилась в спальню наводить марафет на свою красивую мордашку. Когда-то она мне сказала:
               – Олька, если я первая помру, обязательно выщипли  мне усы. Говорят, у мертвецов усы растут со страшной силой... Потом губы подкрась и – хотя бы слабенький румянец – вот сюда. А если не успеешь,  – хоронить меня в закрытом гробу. Нечего людей пугать.
               – У тебя есть муж, дочка, – смеялась я. – Доця твоя мастер по макияжу с детства!
               – Ну да, ну да! – качала головой подруга. – Она наложит такой грим, что меня никто не узнает! И не тяните с похоронами, а то начну прокисать!
               – Тебе будет все равно. Что ты каркаешь? Может, меня придется раньше хоронить?
               – Тогда я тебя разукрашу, не беспокойся.
               И вот, пророчество сбылось, это я накаркала... Только Кира и не подумала меня прихорашивать. Просто так обложила цветами, что один нос торчал...
               – Куда же Костик провалился? – забеспокоилась тетя Наташа. Ей так не терпелось приступить к трапезе.
               Теперь девочки уже втроем толпились перед моим трюмо. Тетушка в это время выясняла политическую платформу моей соседки. У той вместо платформы в голове оказался политический винегрет, и тетя Наташа вцепилась в свежую жертву. А успокоилась только на обещании Валентины непременно посетить очередной митинг протеста перед бывшим обкомом партии.
               – Против чего будем протестовать? – деловито спросила Валя, готовая вступить в любую организацию для пополнения тематики на лавочке возле подъезда.
               – Вы считаете, что нет предмета для протеста? – поразилась тетя, не донеся даже очередного помидора до рта. – Вы считаете, что это – нормальная жизнь?!
               Валя оглядела шикарный стол и сказала:
               – Нет, одни богатые, жируют, а другие еле тянутся.
               – И с каждый днем становится все хуже, – продолжала тетя, прореживая на блюде сырокопченый колбасный ряд.
               Если немедленно все не усядутся за стол, там будет нечего есть, подумала я с тревогой, наблюдая, как тетушка отодвигает опустевшие салатницы и тянется к полным. Спасибо наблюдательной Валентине, которая решительно сказала:
              – Не положено начинать еду без первой рюмки за покойницу.
              Мне захотелось в общество сестрички и подружек. Я переместилась туда и услышала Ясино:
              – Я помню, как он сказал, это при мне было: веди себя прилично, я хочу, чтобы ты понравилась маме.
              – А когда это Олька вела себя неприлично? – сощурилась Кира.
              – Она и спросила: что это значит – прилично? А он: не жестикулируй, не гримасничай.
              – Олька гримасничает? – возмутилась Ника. – Вот, извините, сволочь! Хоть и овдовел.
              – А Олька тогда влюбленная была такая, что даже испугалась.
              Нет, не испугалась я – не хотела просто при посторонних ссориться.   Все должны были знать, что у меня все прекрасно, и Костя меня любит. Яся тогда сообразила, что нужно исчезнуть и дать мне возможность отбиться. Или возмутиться, поплакать.
               Лишь только за сестрой закрылась дверь, я спросила тогда:
               – Ты все-таки объясни, как я должна себя вести. Конкретно?
Костя складывал чемодан, мой стоял еще пустым: мы собирались до свадьбы съездить в Киев на смотрины. Предполагалось, что я, как девушка «нетронутая», остановлюсь у своей родни, а он – у своей.
               – Моей маме  не нравятся девушки... эмоциональные.
               – Мне изменить свой темперамент? Так, конкретнее, какие будут инструкции?
               Я улыбалась насмешливо, хотя обида разгоралась, а он отвечал совершенно серьезно:
               – Ну, мы не итальянцы, чтобы так жестикулировать. Ты не Софи Лорен, которая, по-моему, ведет себя... безобразно. Терпеть ее не могу.
               – А я ее о-бо-жаю! Но я собираюсь замуж не за твоих предков, а за тебя. Ты меня знаешь такой – размахивающей руками. Если тебе нравится прибалтийский тип женщин, то даже странно, как это я попала в твои сети? Искал бы невесту в Эстонии. Там самые уравновешенные женщины. В общем, я никуда не еду.
               И не поехала. Это был первый бунт, но я напрасно надеялась, что все точки расставлены. Мадам Драгомарецкая приехала на свадьбу без супруга и молча сверлила меня язвительным взглядом красивых зеленых глаз, пока я во время танца с Костей не спросила у него:
               – Расшифруй, пожалуйста, что означает этот сеанс гипноза? Чем я успела не угодить?
               Костя оглянулся на мать, понял, о чем речь.
               – Не обращай внимания. Ты не обязательно должна ей нравиться.
               – Она мне – тоже. И если честно, твоя мамочка не кажется мне ни умной, ни красивой. Тем более доброй, как ты ее афишировал.
Ему не хотелось ссориться.
               – Значит, вы квиты. Радуйся, что мы живем далеко. Проблем не будет.
Думаю, если бы моя самовлюбленная свекровь жила под боком, наш странный брак  развалился бы скоропостижно. В ней, в мадам Драгомарецкой, жене полковника и домохозяйке по профессии, натуре сильной, но попавшей в капкан домашнего очага, копился неиспользованный запас честолюбия и талант интриганки. Поскольку мы были далековато, а дочь Марина под боком, Надежда Васильевна командовала мужем и семьей дочери, совершенно лишенной материнского дара. Марину моя свекровь успела три раза выдать замуж и столько же развести, втянув  родню всех трех мужей в сложнейшие отношения между всеми – детьми, мужьями, переставшими быть зятьями, новыми женами этих бывших мужей, и так далее – до третьего колена.
                Надежда Васильевна умудрилась всех повязать какими-то обязательствами перед нею и Мариной. Когда моя свекровь лежала в больнице, к ней ходила многочисленная родня – выяснять отношения, такие запутанные, что без нее было не обойтись. Но при этом каждый тащил еду, лекарства, деньги, и мама Кости  все больше убеждалась в своей незаменимости.
                Мы приезжали раз в пять лет и покидали Киев с больными головами. Даже Костя вздыхал:
                – Бедный папа... Все-таки, какой страшный народ – женщины!
                Нет, я решительно не хочу видеть ее сегодня!
                Теперь я понимаю: надо было бежать до свадьбы. Своей мечты – воспитать меня на свой вкус – Костя так и не оставил, хотя не смог воплотить.
                В общем, Кира, Яся и Ника костерили моего благоверного, отбросив всякое благодушие, и делали это с таким энтузиазмом, что мне захотелось вмешаться:
                – Девочки, уймитесь! Он сейчас так одинок! И он меня любил как мог!
                – Теперь он поймет, кого потерял, – шипела Кира.
                – Всю жизнь ломать человека через колено – и какого?! Во всем талантливого! – разогревала страсти Ника.
                – А она все на сердце брала! Отсюда – и финиш! – поставила окончательный диагноз сестра Яся.
Звонок в дверь заставил их замолчать.

 Продолжение   http://www.proza.ru/2010/10/15/1513


Рецензии
Да, тяжёлая тема, муженёк дорогой и его маманька... Костя, конечно, "Анжелику, которая маркиза ангелов" не смотрел, а если и смотрел, то остался на своих позициях, я таких называю "чурка с глазами", нет, не за тупость, а именно за такие качества характера, как у него. Дочь не любил за то, что не сын родился, сына - за то, что на батьку характером не похож, а в маму пошёл; теперь, после смерти жены, совсем один остался. Вот точно так же развели своего ненаглядного Сашеньку с моей дочерью Аурикой его маманька и сеструха, и трое детей их не остановили! Р.Р.

Роман Рассветов   25.02.2019 15:41     Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.