На режиссёрский факультет меня занесло не случайно и не по указке родителей — снимать кино было моей навязчивой идеей со школы. Мне нравилось смотреть не столько фильм, сколько бекстейджи со съёмочной площадки, слушать истории режиссёров, которые с упоением рассказывали, как они снимали ту или иную сцену, как боролись за хронометраж, как работали на износ и в жару и в холод. И когда я ещё будучи школьницей видела кинокараваны, мне всегда грезилось, что в этом процессе участвую я. И даже однажды я смогла пробраться в такую трудовую группу и меня не сразу вычислили. Я успела погулять среди стоек с освещением на съёмочной площадке и потрогать камеру, стоящую на рельсах. У киношников был обед и я сошла за единицу из массовки, вот только снимали они историческую эпоху, а я была в кедах и джинсах.
Оказавшись во ВГИКе в день поступления, я словно растворилась в стенах и почувствовала, что выбрала верное направление. Мне нравился мир кино и что главное, появилась возможность оживлять свои же фантазии в визуальный ряд и буквально играть актёрами на съёмочной площадке. Управлять процессом, разводить сцену, искать решения и видеть результат. Каждый режиссёр, в итоге, хочет ворваться в мир большого кино и стать признанными, но, как говорил нам наш преподаватель: «до славы нужно испортить не один километр киноплёнки». А потому этюды не всегда получались удачными, но они были лишь ступенью к главному событию каждого выпускника, к дипломному проекту, венцу знаний и накопленного опыта в стенах института.
Короткий игровой метр предстояло снимать летом, как итоговую работу с последующей защитой перед экзаменационной комиссией.
На бумаге задача выглядела безобидно: пятнадцать–двадцать минут экранного времени. Но после четырёх лет учебных этюдов и зачётных немых сцен я прекрасно знала изнанку: дипломный фильм — это не только чистое творчество, это ещё и адский труд. Подготовка к фильму всегда была энергозатратной, а когда предстояло выйти за рамки съёмочного процесса, то вставали дополнительные траты и стипендия не могла часто покрыть расходов. Приходилось либо собирать с каждого из участников процесса, либо просить родителей. Но пока мы были в стенах института, у нас была возможность снимать фильмы в собственных кинопавильонах, на оборудовании ВГИКа. Однако я уже была наслышана о сложностях итоговых работ от тех, кто уже выпускался ранее, когда ребята сталкивались с тем, что им нужны были городские локации и как сложно было выбить трафик на это.
Сценарии мы писали сами. Кафедра драматургии справедливо считала, что режиссёр не только должен выстраивать картинку кадра и читать сценарий, но и писать его. Хороших пишущих режиссёров было мало и страна их знала и ценила. А снимать по чужому сценарию каждый может.
До пятого курса из нашего набора дотянули лишь восемнадцать самых упёртых и выносливых из двадцати пяти: десять бюджетников и восемь платников. И на финишной прямой не все рискнули связываться с чистой художкой. Десять моих сокурсников предпочли обезопасить себя и взялись за съёмки рекламы, не долго мудрствую над сюжетом. Ещё шестеро замахнулись на музыкальный клип. Но те и другие уже не могли рассчитывать на рекомендации от преподавателей и помощь с трудоустройством. Ведь после ВУЗа нужно стать ещё и востребованным режиссёром, а не болтаться в поиске работы по биржам. И только двое из нас решились на полноценное игровое кино. Впрочем, Макс схитрил — выбрал путь разумного минимализма: камерная драма на одного актёра, монолог непризнанного художника в студии. Дёшево и сердито. Фестивальный формат хронометражом на 7 минут.
Я же размахнулась на масштабную семейную историю, со сложными межличностными конфликтами, детьми в кадре и сценой с открытым огнём.
Когда до команды «Мотор» оставались считанные недели, внутри меня включилась паника. Сценарий был вылизан и утверждён мастером курса, оператор ждал сигнала к старту. А меня мутило от мысли о съёмках. Пугал вовсе не детский тайминг и не пожарные расчёты на пиротехнику. Меня душила недосказанность, а сама история казалась сухой, вымученной и чужой.
Конец мая плавил асфальт за окнами аудиторий, дедлайны дышали в затылок, а в голове стучала одна мысль: «Сносить всё и переписывать с нуля». Но времени на ошибку уже не оставалось.
Макс уже формировал группу. Впрочем, этот отбор мы начали задолго до пятого курса — буквально с начала учёбы в стенах института, присматриваясь к параллельным потокам. Старшекурсники и мастера сразу вбили нам в голову правило киношколы: в одиночку диплом не снять. К финалу у тебя должен быть свой, притёртый в боях костяк.
Все пять лет учёбы мы занимались бартером: снимали курсовые этюды и зачётные павильонные сцены, выдёргивая ребят с соседних факультетов. Операторы давали картинку, художники по костюмам перекраивали и собирали образ под эпоху, гримёры на актёрах набивали руку, а звукорежиссёры учились избегать брака по петличкам. Мы вместе курили на институтском крыльце, спорили до хрипоты о Тарковском и Финчере на общих лекциях по истории искусств и без конца варились в этом душном, безумном котле.
Своего оператора я нашла случайно ещё на первом курсе, когда снимала этюд. За ним постоянно охотились все режиссёры потока: парень с третьего курса операторского факультета. У него было редкое чутьё на оптику, он играл со светом в кадре, превращая съёмку в идеальную картинку и наполняя сцену жизнью. Ему стоило лишь увидеть фактуру, чтобы точно решить, как её оформить. Мы быстро сдружились с Олегом: он филигранно снял мне два зачётных этюда, а я срежиссировала и выстроила мизансцену для его сложного павильонного задания со светом.
С актёрским факультетом дела обстояли ещё проще и одновременно циничнее. Актёрская братия кружила вокруг нас голодной мошкарой — особенно первокурсники и второкурсники. Они были готовы сниматься сутками за спасибо, холодный чай и строчку в фильмографии, лишь бы как можно чаще мелькать перед объективами и нарезать себе материал для первого профессионального портфолио.
Май стремительно катился на убыль. По-хорошему, мне давно следовало запускать ансамблевые пробы и утверждать каст. Но я буксовала. Внутри стоял глухой, необъяснимый ступор.
— Итак, коллеги, регламент предельно жёсткий, — вещал перед доской Евгений Семёнович Тякин, наш завкафедрой. Он говорил сухим, не терпящим возражений тоном: — У вас есть ровно три летних месяца на съёмочный период. Сентябрь уходит на черновой и чистовой монтаж, цветокоррекцию, сведение звука и титры. Крайний срок — первое ноября. В этот день готовые копии фильмов должны лежать на столе государственной аттестационной комиссии.
— А если форс-мажор? — Макс вместо руки вскинул зажатый в пальцах карандаш.
— Октябрь — ваша единственная подушка безопасности. На случай переозвучки, брака по фокусу или необходимых досъёмок. Но я настоятельно рекомендую закрыть мастер-копию к ноябрю.
— Ну а если совсем край? — не унимался Макс.
— Любые переносы и академ отпуска — только через личное заявление на имя ректора. О сроках вас предупреждали ещё с сентября, — Тякин строго качнул седой головой.
— Макс, какой у тебя вообще может быть форс-мажор с твоим художником? — заржал с задней парты Илья. — В городе кончатся деревянные мольберты или в «Передвижнике» дефицит на масляную краску объявят?
Аудитория дружно прыснула со смеху. Я молча чертила на полях блокнота плотные ромбики, судорожно прикидывая календарно-постановочный план: если предпродакшн сожрёт добрых два месяца, как уложить сложную натуру всего в три недели?
— И напоследок о материальной базе. Институт идёт навстречу: бюджетники курса аппаратуру с вузовского склада получают бесплатно, — бросил Тякин.
— Когда было иначе? — хмыкнул Гриша, обучающийся на платной основе, сидящий впереди от меня.
Я училась на бюджете, и все эти годы всё равно не было такого, чтобы я не вложилась в свои же этюды. Я всегда выбирала что-то сложное и уникальное.
— Единственное условие: вывозить оптику, свет и камеры за пределы институтских павильонов строго воспрещено, — игнорируя его слова, произнёс завкафедрой.
— Евгений Семёнович!.. — аудитория выдохнула в едином стоне ужаса.
— А под залог? Если по договору аренды? — с надеждой выкрикнул Илья.
— В рамках ВУЗа бюджет заложен, но как вы понимаете, вам всё равно придётся тратить часть своих средств для съёмок ваших проектов. В этом году правила рентал изменили. По поводу выноса оборудования: вы будете платить полную стоимость за тушку камеры и комплектующих и вся ответственность ляжет на вас, — объясняет он и направляется к выходу. — Не тяните с началом съёмочного процесса. Наверстать упущенное время будет сложно.
Он выходит и закрывает за собой массивную дверь.
В душной аудитории повисает звенящая тишина. Открытые настежь окна на улицу дают немного прохлады. Мы сидим в ожидании нашего мастера. Сегодня официальный финал семестра, последний учебный день перед свободным плаванием.
Мой телефон, лежащий на парте экраном вниз, мерно вибрирует на беззвучном режиме, собирая пачку уведомлений.
— Нам же клятвенно обещали выдать камеры на диплом! — Макс нервно вскочил со своего места и зашагал вдоль рядов к старому кинопроектору.
— Ну так и выдали, радуйся, — невесело хмыкнул Дэн.
— Это, по-твоему, «выдали»?! — Макс яростно всплеснул руками. — В четырёх стенах учебного павильона сидеть?! Юль, ты чего застыла? Скажи хоть слово!
Я оторвала ручку от тетради и подняла на него усталый взгляд:
— Думаю.
— Да забейте, можно на айфон жахнуть. В Голливуде вон целые полные метры на мобилы крутят, — подал голос с подоконника Ромка.
Я лишь медленно покачала головой.
— Рекламу чипсов или клип для тиктока? Валяй, крути, — скривился Макс.
— Ну а чё, вариант, — вяло поддакнул Илья, но остальные предпочли промолчать.
Мысль про мобильное кино мелькала и у меня. Но законы оптики не обманешь: картинка с крошечной матрицы смартфона — плоская, стерильная, мыльная. Ни глубины резкости, ни кинематографичного объёма.
— Ребята из Голливуда могут позволить себе снять на телефон только потому, что потом загонят исходники на постпродакшн к сотне лучших колористов, и те вылижут каждый пиксель за миллионы долларов. Ты сможешь так же на коленке в «Премьере»? — с запозданием озвучил Макс.
Бинго.
— Как с языка снял, — криво усмехнулась я.
Мастер на кафедру так и не доехал. Через двадцать минут в аудиторию заглянула запыхавшаяся секретарша деканата и развела руками: Фёдор Сергеевич застрял на сложных досъёмках и вырваться со смены физически не может. Передал, что благословляет курс на подвиги, отпускает с миром и в случае экстренных вопросов будет доступен по мобильному.
Я сунула исчерченный блокнот в сумку, перебросила ремень через плечо и, выйдя в гулкий институтский коридор, набрала Артёма.
— Привет. Были пары, говори, — произнесла я вполголоса, прислонившись плечом к прохладному оконному стеклу.
— У тебя всё нормально? Голос какой-то… — он осёкся, не договорив.
— Похоронный, да, — сухо бросила я, разглядывая пейзаж за окном. — Давай не сейчас. Ты писал что-то про этнофестиваль? Я только мельком глянула, некогда было вникать.
— Да. Мне тут подогнали пару контрамарок. Одна твоя, железно.
— Когда это?
Взгляд скользнул во внутренний двор института. Молодая майская зелень на тонких берёзках радовала глаз свежестью, перетекая дальше в тихий лесопарк. Там царил безмятежный покой, так не похожий на панику в моей голове.
— С двадцатого на двадцать первое июня, — ответил он.
— Ясно. Доживём — решим, — я тяжело вздохнула в трубку. — Слушай, я пойду пройдусь немного. Надо мозги проветрить и мысли в кучу собрать.
— Подъехать за тобой?
— Давай.
— Жди тогда. Буду на подъезде — наберу.
Сбросив вызов, я присела на широкий подоконник и быстро пролистала остальные диалоги. Нашла нужный контакт и набрала Олега — того самого оператора, с которым мы спелись ещё на первом курсе.
— Привет. Ты в институте?
— Привет. Да. А ты где?
— Тут же. Будет минута? Куда подойти? — я выглянула в длинный, прохладный коридор.
— Я на третьем, на монтажке.
— Я поднимусь.
Спрятав телефон в карман, я прибавила шагу. Взлетела по лестнице на третий этаж, миновала звукоизолированные боксы. Возле третьей монтажной стоял Олег — худой, в вечной растянутой толстовке с капюшоном.
— Привет ещё раз, — выдохнула я, восстанавливая дыхание.
— Привет, — он мягко улыбнулся одними уголками губ.
— Тякин подтвердил аренду студийной техники. Но с условием: снимать строго в стенах института, на вынос — табу, — я с досадой прикусила губу.
— Знаю, слухи уже долетели, — спокойно кивнул он.
— И что делать будем? — я уставилась на него с немой надеждой.
— Снимем на мою «банку», — пожал плечами Олег. — Только у меня обвеса нормального нет: ни рига, ни фоллоу-фокуса. А с голых рук «блэкмэджиком» игровую драму снимать — верный способ словить желе и брак по фокусу на крупных планах.
— А свет? — озвучила я главный кошмар любой сметы.
— Ты мне сначала по локациям отрапартуй. Потом уже будем ломать голову, где перехватить диодные панели и китайские «пятнашки».
Из приоткрытой двери монтажной его нетерпеливо окликнули: — Олег, ты долго там? Таймлайн висит!
— Секунду! — крикнул он через плечо и снова повернулся ко мне.
— Слушай, меня всё не отпускает этот открытый огонь в финале… — призналась я, чувствуя, как внутри снова ворочается липкий страх.
— Я тоже прикидывал. На площадке без пожарных нельзя, чтобы по башке не получить. Можно на посте домазать графикой, по маскам в «Афтере», — он уже взялся за ручку двери. — Ладно, Юль, у меня рендер горит…
— Я всё подобью до строчки и скину тебе экспликацию! — поспешно перехватила я его за предплечье.
— Договорились. До выходных осилишь?
— Железно.
— Погнал тогда.
— Спасибо тебе огромное.
— Да пока не за что, — он ободряюще подмигнул и скрылся в темноте монтажного бокса.
Я медленно побрела вниз по лестнице, то и дело поглядывая на темнеющий дисплей смартфона.
На втором этаже притормозила: коридор гудел, как пчелиный улей. Студенты с актёрского факультета в репетиционной одежде слонялись между аудиториями, читали вслух монологи, кто-то яростно разминал речевой аппарат, издавая странные цокающие звуки. Я посмотрела на эту беззаботную богему и на мгновение малодушно подумала: а ведь поступи я на актёрский, не пришлось бы сейчас высчитывать киловатты света, клянчить обвесы на камеру и сбивать ноги в поисках бесплатных локаций. Учи себе текст, грей связки, блистай в луче софита.
Но тут же одёрнула себя: глупости. Нет ничего круче, чем собирать этот мир собственными руками с нуля. Создавать вселенную куда интереснее, чем просто быть в ней марионеткой.
Сбежав на первый этаж, я толкнула тяжелую стеклянную дверь и вышла на широкое гранитное крыльцо.
На ступенях курили двое второкурсников со сценарного, жарко споря о премьере свежего фестивального артхауса. Я поймала себя на тоскливой мысли, что уже сто лет не сидела в нормальном кинотеатре с большим попкорном. Но тут же вымела эту слабость из головы. Не сейчас. Каждая минута пре-продакшна должна работать на меня. Кино ошибок не прощает — то, что упустишь на бумаге и на площадке, никакой цветокоррекцией на монтаже потом не вылечишь.
Артём подрулил к институту только через полчаса.
Всё это время я сидела на деревянной скамейке в тени лип и методично шерстила сайты аренды и паблики локейшн-менеджеров.
Найти фактурный деревенский дом с нужным антуражем оказывается сущим адом. Почасовая ставка ещё куда ни шло, но логистика моментально выжигает весь наш микроскопический бюджет: почти все вменяемые варианты разбросаны далеко за пределами ближнего Подмосковья. Добавь сюда доставку аппаратуры, бензин для группы, караван машин — и смета лопнет в первый же съёмочный день. К тому же у половины приличных изб на лето висит глухая бронь. В висках настойчиво стучит спасительная мысль: плюнуть на коммерческие базы и начать опрашивать знакомых и сокурсников — вдруг у кого-то найдётся подходящая бабушкина дача?
У тротуара с сытым урчанием притормаживает новенькая черная «тройка» BMW с характерным хищным прищуром фар. Я на мгновение замираю с телефоном в руке, недоверчиво разглядывая машину. Стекло плавно опускается, и из салона мне белозубо улыбается Артём.
— Ничего себе карета, — с лёгким сарказмом тяну я, распахивая тяжёлую пассажирскую дверь и забираясь в прохладное нутро кожаного салона. — Мы пересели в высшую лигу, а я всё пропустила? Откуда «бэха»?
— В кашеринге бизнес-класса на пару дней перехватил, по бартеру за отметку в сторис, — самодовольно ухмыляется он, подставляя щёку. — Надо же статус поддерживать перед пробами. Нравится?
— Блестит красиво, — хмыкаю я, перегибаюсь через центральный подлокотник, и мы коротко, по привычному целуемся.
— Надеюсь, ты на лето пока не забит под завязку в сторонних проектах? — спрашиваю на всякий случай, перекидывая через плечо тугую ленту ремня безопасности. — График сам себя не согласует.
— У нас сейчас монтажный период по сериалу, — он мягко выруливает с парковки и плавно встраивается в поток машин. — К тому же я тебе обещал. Слово держу: в твоём дипломе снимусь железно.
Я благодарно киваю, чуть расслабляясь в мягком кресле.
— Кто тебя успел расстроить? — косится он на меня, пока мы стоим на светофоре.
— Да так... Внутренняя институтская кухня, организационные заморочки с ренталом. Не бери в голову, разберусь, — отмахиваюсь я, не желая грузить его сметами. — Лучше ты поделись: что на горизонте?
— Да всё ровно. Сейчас пару смен на чистовом озвучании закрою, а там продюсеры третий сезон запускать планируют. Уже закинул удочки агенту на расширение линии.
— Это здорово, — я поворачиваюсь к нему, разглядывая его правильный, точёный профиль. — Планку надо держать.
— Ты прямо болеешь за меня всей душой, да? — самодовольно щурится он.
— А как иначе? Главные роли сами себя не сыграют. С твоей-то фактурой грех в эпизодах киснуть.
— Ай-яй-яй, Вучко, — качает он головой, на секунду отрываясь от дороги, бросая на меня взгляд с хитрецой. — Какая неприкрытая лесть из уст молодого режиссёра.
— Это чистый кастинг-директорский расчёт: первый план тебя обожает, — смеюсь я, поднимаю ладони и пальцами складываю прямоугольную рамку видоискателя, ловя его в «объектив» по самые плечи.
Он плавно перестраивается в правый ряд и включает поворотник. Я опускаю руки и сажусь прямо:
— Решил срезать дворами? Не узнаю маршрут.
— Решил выгулять нас в «Коломенском», — невозмутимо сообщает Артём, сворачивая на широкую стрелку перекрёстка. — Тебе и мне полезно воздухом подышать.
— Погода и правда шепчет, — соглашаюсь я, глядя на залитые предвечерним солнцем яблоневые сады за окном.
— Вот и отлично. Заодно на свежую голову ещё раз прогонишь мне концепт своего проекта, — добавляет он тоном мэтра. — В деталях.
Я неопределённо молчу, глядя в окно. Внутри снова противно саднит сомнение: а стоит ли вообще пересказывать то, что сама уже начинаешь ненавидеть?
Заметив мою заминку, Артём тянется к сенсорной панели мультимедиа и выкручивает громкость штатной акустики. Из колонок с первых же мощных аккордов струнных вступает оглушительный, узнаваемый марш Клауса Бадельта.
— «Пираты Карибского моря»! — в один голос выпаливаем мы на весь салон.
Переглядываемся и синхронно заливаемся смехом — киношные рефлексы не пропьёшь.
Под нарастающий грохот оркестрового крещендо «бэха» плавно заворачивает на свободный карман парковки у входа в парк. Музыка доигрывает последние эпичные такты, заставляя вибрировать стёкла, и трек затихает.
Я щёлкаю замком ремня безопасности. На пару мгновений в салоне повисает густая, тёплая тишина, пахнущая дорогим кондиционером для кожи и нагретым пластиком.
— Ну что, пойдём? — зовёт он, открывая дверь нараспашку.
Двери машины синхронно захлопываются с глухим дорогим щелчком. Артём перехватывает мою ладонь, привычно сплетая наши пальцы, и тянет меня ко входу в парк.
Впереди маячат редкие парочки, а за коваными воротами раскинулись на холмах десятки гектаров знаменитых коломенских садов. Мы уже выбирались сюда пару недель назад, в самый разгар мая: тогда сады стояли в кипенно-белой пене, и мы часами щёлкались на телефон под этим снегопадом из лепестков. Сейчас от буйного цветения почти ничего не осталось — белизна сошла, лепестки потемнели и осыпались на траву. Зато воздух после душных институтских коридоров кажется кристально чистым, напоенным нагретой зеленью и корой.
— Ну так выкладывай, что у вас там стряслось на кафедре? — спрашивает Артём, не сбавляя шага.
— Да классика жанра, — невесело усмехаюсь я под ноги. — Студийный свет и оптику брать разрешили, но вывозить за шлагбаум института — ни под каким предлогом.
— Ожидаемо, — хмыкает он. — Вузовские завхозы за казённое железо удавятся. А с Олегом говорили? Он в деле?
— В деле, на своей карманной камере. Но ждёт от меня точные цифры по свету и смете.
— Ну и чего ты тогда нос повесила? — он ободряюще сжимает мою ладонь. — Оператор заряжен, сценарий на руках.
— Да потому что двух главных натурных локаций нет! — не выдерживаю я, вскидывая свободную руку. — Как я назову ему киловатты и сетап по оптике, если у меня перед глазами нет даже коробки дома? Я не вижу картинку, Артём!
— А если комбинировать? — на ходу генерирует он идеи. — Фасад снять на любой заброшенной даче на пару общих планов, а интерьер выстроить в павильоне института или найти квартирник поближе?
— «Нутрянку» всё равно с нуля декорировать придётся, — устало качаю головой, глядя на ровные ряды яблонь. — Не знаю… Не лежит у меня душа ко всему этому.
— К чему «этому»? — он притормаживает.
— К фильму. Ко всей этой истории.
Артём резко останавливается прямо посреди аллеи и бережно разворачивает меня к себе. Выпускает пальцы и накрывает мои щёки тёплыми, сухими ладонями, заглядывая прямо в глаза:
— Всё у тебя получится, котёнок. Ты у меня талантливая, умная, ты этот диплом на одном дыхании вывезешь. Не смей вешать нос раньше времени.
Он подаётся вперёд и оставляет мягкий, ободряющий поцелуй на моей переносице. Напряжение внутри на миг отпускает. Я поднимаю на него взгляд, обхватываю руками за шею, привстаю на цыпочки и тянусь к его губам в поисках опоры.
Поцелуй выходит смазанным: прямо возле нас оглушительным залпом звенит звонкий детский смех. Я испуганно отстраняюсь и оборачиваюсь. Мимо неспешно шествует молодая семья: двое визжащих сорванцов в кепках нарезают вокруг родителей бешеные круги с ветками наперевес.
Мы с Артёмом снова переплетаем пальцы и сворачиваем с мощёного тротуара вглубь сада. Подошвы кроссовок мягко утопают в густой траве, шурша сухими осыпавшимися лепестками.
— По срокам расклад такой: июнь, июль и август нам дали на съёмки, сентябрь — чистый монтаж, а октябрь оставили на доработку, — мерным голосом бубню я, словно пытаясь убедить саму себя. — Скорее всего будет переозвучка, звук на натуре мы вряд ли идеально запишем. Но к осени хотя бы институтские аппаратные заработают… Я за другое дрожу, понимаешь? За то, что мы выдадим на экран. Это не должна быть дежурная студенческая поделка для галочки. Диплом обязан быть настоящим, живым, пробивающим навылет!
— Он именно таким и будет, Юль, — твёрдо произносит Артём, чуть притягивая меня к своему боку. — Ты просто прекрати жрать себя заживо раньше времени. Делай что должно, шаг за шагом.
Я послушно киваю, но внутри всё равно всё переворачивается.
Мы бродим под сенью старых яблонь, Артём что-то рассказывает про свои пробы, а я мыслями намертво застряла там: в тёмных пыльных павильонах, среди неснятых кадров и липкого предчувствия надвигающейся катастрофы.
Через пару часов решаем повернуть назад и осесть в каком-нибудь уютном кафе: в животе давно пусто, да и Артём явно не прочь перекусить. Но до центральной аллеи с ресторанчиками пилить ещё прилично. Перехватив по пути пломбир в палатке, мы опускаемся на нагретую солнцем деревянную скамью у края сада.
Артём лениво оглядывает кроны яблонь, жмурясь на заходящее солнце.
— Да, по поводу этнофестиваля, — вдруг вспоминает он.
— А, точно… Я так и не глянула толком программу, — киваю я, сосредоточенно слизывая тающую верхушку с вафельного рожка.
В воздухе повисает тишина. Я поднимаю глаза: Артём смотрит на меня с хитрющей, загадочной улыбкой.
— Чего ты? — замираю я с мороженым у губ.
— Да так, — он отмахивается, сдерживая смешок, и отводит взгляд в сторону.
— Ну чего ты лыбишься? — я невольно начинаю улыбаться вслед за ним.
— Просто представил тебя…
— В каком виде представил? — я подцепляю языком сливочный гребень и с хрустом надкусываю вафельный бортик стаканчика.
— Короче, — Артём ловким движением перехватывает мою порцию из пальцев. — Фестиваль-то с дресс-кодом. Костюмированный.
— В смысле? Косплей, что ли? — возмущаюсь я и тянусь обратно за своим лакомством.
Артём тут же отводит руку в сторону, не давая забрать стаканчик:
— Не косплей, бестолочь. Аутентичные славянские гуляния. Я рубахи и сарафан у сериальных реквизиторов перехвачу на пару дней, уже договорился.
— И в чём кайф? — я делаю выпад вперёд, почти касаясь пальцами вафли.
— Ночь на Ивана Купалу, День летнего солнцестояния. Костры, хороводы, венки на реку… Я и сам ни разу на таком движе не был, атмосферно же!
Он победно вскидывает руку с мороженым вверх, а второй рукой мгновенно сгребает меня за талию, намертво прижимая к своему боку. Мы начинаем отчаянно бороться и дурачиться на лавке, хохоча на весь сад, ровно до тех пор, пока белоснежный шарик пломбира не срывается с хрустящего края и смачно не шлёпается в зелёную траву.
— Ну вот… — я картинно надуваю губы, глядя на павшую смертью храбрых сладость.
Но уже через секунду ловлю себя на том, что тяжесть в затылке испарилась без следа. Про душный институт, горящие сметы и проклятый сценарий я напрочь забыла, и настроение взлетает до небес.
Правда, ровно до той минуты, пока я не переступаю порог дома.
С Артёмом мы прощаемся у дверей квартиры моих родителей. Мама, как обычно, успевает вручить ему увесистый пакет с домашней выпечкой — «почаёвничать дома». Я выхожу проводить его на лестничную площадку. В полумраке подъезда, у выкрашенных синей краской перил, мы долго и нежно целуемся под тусклой лампочкой.
Наконец он нехотя отстраняется, делает шаг на ступеньку ниже и с улыбкой машет мне рукой:
— До завтра, режиссёр.
— До завтра, — киваю в ответ.
Я стою у перил и слушаю, как его гулкие, пружинистые шаги удаляются вниз по лестничным пролётам, стихая где-то между вторым и первым этажом. Хлопает тяжёлая подъездная дверь с домофоном.
Я тут же проскальзываю обратно в квартиру, на цыпочках бегу через прихожую в свою комнату и влипаю лбом в стекло. Внизу распахивается подъездная дверь, Артём выходит во двор, поднимает голову, ловит мой силуэт на пятом этаже и весело машет ладонью. Садится в машину, черная «бэха» на прощание коротко мигает мне светодиодными фарами и с мягким шелестом шин скрывается за аркой.
Я возвращаюсь в свою комнату и сажусь за компьютер. Тишина накатывает душной волной.
Щёлкает кнопка системника, оживает монитор, из колонок негромко льётся знакомый, затёртый до дыр атмосферный инди-трек.
Я снова погружаюсь в бумажный кошмар. Пальцы механически листают распечатанные страницы сценария, блокноты с пометками на полях. Я то ныряю в телефон, строча Артёму смайлики в чат, то снова и снова шерстю в браузере сайты аренды загородной натуры. Ничего подходящего.
Тяжело вздохнув, открываю ежедневник, нахожу в настенном календаре цифру «1 ноября» и жирно обвожу её красным маркером. Рубикон.
Обессиленная, валюсь на кровать прямо поверх покрывала.
Сон накатывает мгновенно, но покоя не приносит. Мне снится съёмочная площадка — невероятных, циклопических масштабов. Будто мы снимаем не копеечный студенческий этюд, а многомиллионный голливудский блокбастер. Вокруг высятся гигантские краны с тяжёлыми камерами, свистят лебёдки, суетятся десятки людей в рациях, выстроены циклопические декорации, пахнет гарью и пылью.
Внутри всё сжимается от ледяного ужаса. Я мечусь среди осветительных приборов и массовки, хватаясь за голову: — Олег! Где камера?! Кто-нибудь видел Олега?!
Но в ответ мне — лишь гул людей и надвигающийся рёв генераторов.
Продолжение здесь: http://www.proza.ru/2026/10/22/1076