За неделю готов режиссёрский сценарий, а локаций по-прежнему нет.
Прикинули с Олегом сумму, которая может вытянуть при условиях аренды кинооборудования, света, генератора, петличек, бума, открытого огня, по технике безопасности со службой, которая должна дежурить на киносъёмочной площадке, включая бутафорию, реквизит и всего по мелочи, при «минималке». На съёмочную неделю, выходило прилично. Стали выкидывать из сценария некоторые детали, переписали сцену с участием дрона для общих планов. Минус затраты, но сумма меньше не стала.
Кинооператорское оборудование влетало в копеечку.
— Обойдёмся без плейбека, — Олег вычеркнул наименование из списка.
— И как я буду видеть сцену? Заглядывать тебе через плечо каждый раз? — я взглянула на Олега.
— По старинке, через прогон записи с дисплея, — ответил он.
— Из-за этого съёмочный день удлинится, — качаю я головой.
— Я тоже отвечаю за картинку. Ты за сложные сцены, — повёл он плечом.
Я взглянула на него.
— Уберём бум, оставим петлички, — говорю я, глядя в список.
— И потратишь месяц на звук. Нам ещё шумы записывать, — парирует он.
— Тоже, верно. Но смотри, какая у них цена? А в сутки? А за неделю? — я тычу грифелем карандаша в цифру в бумаге и ставлю знак умножения к трём нулям. — Это если мы за неделю уложимся.
— Звук самое главное, уж поверь, — отвечает он.
Мы раскидываем сумму на части. Что нужно сейчас, что потом.
— Хорошо ещё, что монтажная и звукозаписывающая комната предоставлены студентам от института. Так бы мы не покрыли расходы, — Олег допивает из кружки остывший кофе. Я киваю.
— Тогда я пока ищу локации и на следующей неделе устраиваю кастинг, — я пью воду из бутылки. Мы сидим с ним в моей комнате.
— Но Артём же занят в проекте? — спрашивает он.
— Конечно, — киваю я.
— Хорошо. Он в роли военного на своём месте, — он посмеивается.
— И не говори, — улыбаюсь я. — Он следока уже третий сезон играть будет.
— Хлебное место, — отзывается Олег. — Главное ухватиться за сериал и будешь всегда при работе.
— Я вижу себя в роли полных метров, — отвечаю я.
— Тут уж как карта ляжет, — парирует он.
Да. В кино так. Но выбор всегда есть — независимое кино, однако и гонорары не те. Снимать кино на голом энтузиазме долго не сможешь. Когда-нибудь всё равно придётся зарабатывать. Но если не на фильмах, то где? Или уходить в другую сферу, или помрежем в чужие проекты.
***
Середина июня подкралась совсем незаметно.
У меня полным ходом шёл пре-продакшн: я по уши закопалась в подготовку, хронометраж, раскидывание смен для сцен, так что про этнофестиваль напрочь забыла. Артём не напоминал — сам безвылазно торчал на озвучании и подрабатывал на халтурах.
Субботнее утро разбивается вдребезги о резкую трель дверного звонка. Часы показывают едва за девять, я ещё сладко сплю, завернувшись в кокон из пододеяльника. Сквозь дремоту слышу, как папа шаркает в прихожую, щёлкает замок, и в коридоре завязывается негромкий мужской разговор.
Через секунду дверь в мою комнату с грохотом распахивается настежь.
— Засоня, подъём! — на всю квартиру гремит бодрый командный голос Артёма. — Труба зовёт, у нас фестиваль!
— Что?.. — я с трудом отрываю чугунную голову от подушки, щурясь.
Артём по-хозяйски проходит вглубь комнаты, рывком раздёргивает плотные шторы, и в спальню ослепительным потоком врывается безжалостное июньское солнце. Он оглядывается по сторонам, едва не наступая на листы: весь ковёр у меня усеян карандашными раскадровками, стол завален бумагой сценарных переработок, календарно-постановочным планом на каждую смену, вычленением реквизита для каждой сцены.
— Поднимайся, режиссёр, пора выдвигаться, — он решительно сдёргивает с меня одеяло.
— Куда выдвигаться?.. Ты с ума сошёл?
— На фестиваль, куда же ещё! Всё, в машине доспишь на пассажирском. По коням! — он хватает меня за запястья и стягивает с кровати.
— Никуда я не поеду, Артём! У меня подготовка к фильму, мне некогда! — я яростно отбиваюсь свободной рукой.
— Нет уж, поедешь. Тебе проветриться надо, ты скоро на бумагу похожа станешь.
Не слушая моих протестов, он легко подхватывает меня на руки и широкими шагами направляется к выходу из комнаты.
— А ну поставь меня сейчас же! — в панике вскрикиваю я, намертво цепляясь обеими руками за дверной косяк и тормозя его движение. — Я в одной ночнушке, пусти!
— А что, весьма соблазнительный полевой лук, — нагло ухмыляется он, даже не сбивая дыхания.
— Артём, твою мать!
Я свирепею не на шутку. Поняв, что шутки кончились, он аккуратно опускает меня босыми ногами на паркет. Я тут же пулей отскакиваю назад в комнату и захлопываю перед его носом дверь.
— Жду ровно тридцать минут во дворе! — доносится из коридора его безапелляционный тон сквозь шорох надеваемых кроссовок. — Если не успеешь собраться — уезжаю один!
Хлопает входная дверь. Я стою посреди комнаты среди своих раскадровок и чувствую, как внутри закипает глухая ярость. Захотелось швырнуть подушкой в стену. Но следом в голову закрадывается коварная мысль: а ведь смена обстановки мне и правда не помешает, иначе я просто свихнусь над этим сценарием.
В дверь деликатно стучит мама.
— Юль, а что за фестиваль-то? — доносится её осторожный голос.
— Этнический. Что-то там про солнцестояние и костры, — бросаю я, уже на ходу срывая с вешалки льняные брюки и лёгкую футболку.
Распахиваю дверь: одета за рекордные три минуты. Хватаю холщовый шоппер, на лету закидываю туда расчёску, повербанк, зарядный шнур и солнцезащитные очки. Скидываю сумку на пуфик в прихожей и лечу в ванную.
— Юль, посмотришь там баночку мёда из белой акации, если ярмарка будет? — доносится с кухни мамин голос под шкворчание сырников.
— Угу-м! — невнятно булькаю я с полным ртом пены, яростно работая зубной щёткой.
Быстро споласкиваю лицо ледяной водой, чтобы смыть остатки сна, вытираюсь полотенцем и вылетаю в прихожую.
Мама выходит проводить меня в коридор, с тревогой оглядывая мой походный вид.
— А где фестиваль проходить будет? Далеко?
— Да фиг его знает, где-то в области, — бормочу я, наспех затягивая тугие узлы на кедах.
— Обязательно пиши мне. Я буду волноваться, — мама мягко гладит меня по плечу.
— Буду, мам. Всё, побежала, а то этот тайфун реально уедет! Пока!
Подхватив сумку, я вылетаю на лестничную площадку и скачу вниз по ступеням пятиэтажки. Студенческий план на выходные окончательно полетел к чертям.
Напротив моего подъезда припаркована очередная чужая тачка: низкое, хищное спорткупе ядовито-жёлтого цвета с матовой чёрной полосой через весь капот и наглухо тонированными стёклами.
Я замираю на ступенях, притормаживаю и озадаченно оглядываю двор. Своей машины у Артёма отродясь не было: он вечно то брал что-то в посуточную аренду ради пускания пыли в глаза, то перехватывал на пару дней прокачанные тачки у родного дяди, державшего крупный автосервис. На прошлой неделе была представительская «бэха», до этого он пару раз подкатывал на старенькой белой «Ладе» из подменного фонда мастерской, но этот канареечный болид точно бил все рекорды пафоса.
Тонированное стекло со стороны водителя с мягким шелестом опускается, обнажая самодовольную физиономию моего парня в тёмных очках.
— Не меня ищешь, режиссёр?
— Ты банк ограбил или дядя расщедрился на клиентский спорткар? — усмехаюсь я, подходя ближе.
— Прыгай, в салоне расскажу!
Я распахиваю массивную дверь, плюхаюсь в низкий спортивный ковш и перегибаюсь через центральный тоннель к нему. Дежурный поцелуй-приветствие с привкусом мятной жвачки.
Не успеваю я защёлкнуть замок ремня безопасности, как Артём бьёт по газам: форсированный двигатель оглушительно рычит, и машина с диким, визгливым скрежетом резины по дворовому асфальту срывается с места. Меня буквально вжимает в спинку. Я выразительно окидываю взглядом алькантару, красную прострочку и навороченную панель приборов, но язвительные комментарии благоразумно оставляю при себе — мальчики и их страсть к чужим роскошным понтам.
— Пить жутко хочу, на ходу собиралась, — говорю я, дёргая крышку бардачка. — Вода найдётся?
— Сзади глянь, на коврике, — отзывается он, картинно закладывая крутой вираж на выезде со двора. — Сейчас на «АвтоМак» зарулим, зацепим нормального фастфуда на дорогу.
Я протискиваюсь между спинками передних сидений, выуживаю полуторалитровую бутылку негазированной воды, скручиваю пробку и протягиваю её Артёму. Он делает пару жадных глотков.
— Дядя вчера только к вечеру этот аппарат из бокса выпустил, так пришлось полдня на метро трястись. Жесть, отвык от этой давки напрочь, — говорит он, обгоняя на полосе пару машин.
Я невольно улыбаюсь, глядя в окно на мелькающие витрины.
— А я, кстати, сцену на днях слегка перелопатила. Ты же видел раскадровку на полу?
— Ту, по которой я чуток потоптался? — на всякий случай уточняет он, перестраиваясь в средний ряд.
— Именно.
— И что там? Мой эпизод резанула? — он бросает на меня быстрый, чуть настороженный взгляд из-под тёмных линз.
— С дедом сцена, успокойся.
— А мои реплики не урезала часом?
— Даже добавила пару сочных кусков, — вру я с честным лицом, хотя в реальности хронометраж его героя не вырос ни на секунду.
Мы заруливаем в окно автораздачи, забираем увесистый крафтовый пакет с бургерами, ставим стаканы с колой в подстаканники и завтракаем прямо на ходу. Я распаковываю хрустящие свёртки, кормлю Артёма картошкой фри с рук, пока он держит баранку, и перекусываю сама.
Городские многоэтажки наконец редеют. Мы проскакиваем развязку и вылетаем на скоростную платную трассу. Артём с хищным азартом вжимает педаль газа в пол. Спидометр моментально улетает за двести, стрелка уверенно подбирается к двумстам пятидесяти километрам в час, низкий бас выхлопа переходит в пронзительный турбинный свист. Картинка за окнами размазывается в зелёное марево, кажется, ещё секунда — и этот жёлтый снаряд оторвётся от асфальта и взмоет в безоблачное небо.
Артём откровенно красуется: держит руль одной рукой, вальяжно откинувшись на спинку, и с упоением режет ряды.
— Видала, как надо? — хмыкает он с превосходством, виртуозно обходя очередной седан и презрительно кивая в зеркало заднего вида. — Встанут в левый ряд и тащатся, как раненые улитки! Педали перепутали, что ли? Дорогу уступать надо, когда нормальные люди едут.
Он то и дело стреляет в мою сторону гордым взглядом, ожидая восхищения от своей лихой езды.
Параллельно, перекрикивая шум встречного ветра, Артём начинает воодушевлённо заливать, как на днях записывал новую актёрскую видеовизитку под присмотром знакомого оператора — мол, пора штурмовать полные метры и выбивать главные роли в исторических сагах.
Я молча слушаю его трепотню и ловлю себя на мысли, как же обманчива актёрская профессия со стороны. Для зрителей там сплошной блеск и красные дорожки. А на деле — вечная унизительная лотерея: бесконечные кастинги, самопробы на фоне пустой стены, нервное ожидание звонка от агента и пачки вежливых отказов. Жизнь совсем не сахар, пока не пробьёшься в топы — да и там расслабляться некогда.
Зато я в этой пищевой цепочке прямо сейчас чувствую себя маленькой королевой. Это я сижу по другую сторону объектива. Это я утверждаю типажи, отсеиваю неподходящих артистов, командую расстановкой приборов на площадке и управляю живыми людьми в кадре. В этой связке Артём — лишь исполнитель, обязанный подчиняться моим режиссёрским задачам.
И, положа руку на сердце, мне чертовски нравится быть боссом.
Правда, есть у этой медали и обратная сторона: Артём отыграет смену, смоет грим и пойдёт пить кофе свободным человеком с гонораром в кармане, а мне потом месяцами не спать ночами, собирая по кусочкам звук, цветокор и склейки, доводя сырой материал до идеала.
Мы въезжаем в огромную парковочную зону прямо посреди бескрайнего поля. Вокруг уже стоят сотни машин, поднимая колесами сухую июньскую пыль.
Артём глушит спорткар, выходит из него, деловито открывает багажник и достаёт оттуда длинный плотный чехол для костюмов. Забравшись наполовину в салон, он цепляет плечики за верхний пластиковый крючок у потолка, с легким треском расстегивает молнию и извлекает на свет потрясающий наряд: длинный традиционный сарафан глубокого василькового цвета и белоснежную полотняную блузку с пышными рукавами, расшитыми затейливыми узорами. Себе же выуживает комплект в том же духе — просторную синюю льняную рубаху-косоворотку с вышивкой по вороту и свободные порты.
— Лапти тоже прихватил? — посмеиваюсь я, разглядывая костюмы.
— А как же. Лежат на дне.
— Артём, я вообще-то пошутила!
— А я на полном серьёзе, — хмыкает он. — Взял для полного исторического канона, вдруг строгий дресс-код на входе? Давай, переодевайся в салоне, стекла глухие, никто не увидит.
Сам он ни капли не смущается: сбрасывает футболку и прямо у открытой дверцы начинает натягивать рубаху.
— Слушай, а просто в штанах и топе нельзя? — я с сомнением оглядываю свои открытые ноги. — Жара ведь.
— Давай как положено, — настаивает он, затягивая плетёный шнурок на поясе. — Погуляем в образах, наделаем сочных атмосферных кадров для портфолио. Глядишь, тебя на свежем воздухе новые идеи для дипломного сценария накроют? Перезагрузишься. Ближе к полуночи начнутся хороводы, прыжки через костёр, венки на воду. Тебе точно зайдет, обещаю.
Я сдаюсь. Прикрыв дверь, прямо на пассажирском кресле стаскиваю футболку, надеваю вышитую блузку, затем кое-как изворачиваюсь, стягиваю льняные брюки и натягиваю плотный сарафан. Ткань на удивление приятная к телу — натуральный лён, дышит.
Выбираюсь из машины на залитую солнцем траву.
— Слушай, а карманов-то в этой красоте нет, — озадаченно хлопаю я себя по бокам, глядя на Артёма. — Куда мне телефон девать и карты?
Он в это время как раз убирает свою барсетку под фальшпол багажника.
— Наличку и карты запри в бардачке, а мобилу давай сюда, ко мне в карман штанов.
Мы прячем повседневные вещи на заднее сиденье и захлопываем салон. Артём отступает на шаг, оглядывая меня с ног до головы оценивающим взглядом:
— Белые кеды под сарафан двенадцатого века — это, конечно, лютый постмодерн, ну да чёрт с ним, сойдет.
Он достает из чехла широкую шёлковую ленту с орнаментом и бережно повязывает мне вокруг головы, убирая выбившиеся пряди со лба. Я поправляю ткань, чувствуя себя героиней исторического фильма, и поворачиваюсь к фестивальной поляне.
Масштаб впечатляет: пёстрое море шатров, деревянных торговых рядов, навесов, флажков, плотная толпа разодетого люда и внушительное кольцо полицейского оцепления с рамками металлодетекторов.
Артём берёт два ламинированных пригласительных, перехватывает мою руку, и мы идём к линии досмотра. На входе выстроился приличный хвост: люди томятся под солнцем, ожидая своей очереди. Мы пристраиваемся с краю, встав вплотную друг к другу. Очередь ползёт черепашьим шагом, вокруг гомонят, звучат народные свистульки и смех.
Когда мы наконец доходим до заграждения, нас встречает женщина в камуфляжной форме и бронежилете. Артём с небрежным шиком протягивает ей наши пригласительные. Охранница бегло сканирует штрихкод, аккуратно отрывает контрольные корешки, возвращает карточки Артёму и вдруг приветливо улыбается:
— Ребята, а чего вы в общей очереди паритесь? У вас же вип-зона! Проход без досмотра через боковую калитку, за сценой.
— Вот это сервис, — довольно скалится Артём, подмигивая мне.
— Проходите, хорошего вам праздника! — напутствует контролер, пропуская нас на территорию древнеславянской сказки.
Мы неспешно бредём вдоль ярмарочных шатров, от которых веет пряными ароматами: сбитень, томлёная полба, печёные яблоки, копчёная рыба и травы. Угощают щедро и без денег — протягивают на пробу то напёрсток медовухи, то глиняную ложку ягодного взвара, то сушёную землянику на резной деревянной щепе. Голодным отсюда уйти нереально.
Я безостановочно щёлкаю ракурсы на смартфон, ловлю в объектив игру света сквозь полотняные навесы, живые эмоции людей в льняных рубахах, фактуру глины и дерева. И прямо на глазах внутри меня начинает плавиться и перестраиваться весь старый замысел. Тяжеловесная семейная драма трещит по швам и рассыпается прахом. Вместо семейной драмы передо мной вспыхивает совершенно иная история — свежая, плотная, визуально богатая и незаезженная.
Я перевожу камеру на Артёма и тут же начинаю гонять его как на съёмочной площадке, на автомате общаясь цеховыми терминами:
— Так, встань на три четверти к свету! Работай с реквизитом! Отыграй интерес, дай воздух в кадре!
Артём моментально подхватывает игру: берёт с лотка расписную дощечку, щурится, вчитывается в славянскую вязь, непринужденно перешучивается с бородатыми ремесленниками в портах. Опыт работы на камеру делает свое дело — он смотрится в кадре невероятно органично.
Чуть поодаль мы набредаем на навес оружейников и ювелиров. На дубовых спилах разложены кованые клинки, чеканные гривны, резная утварь. Мой взгляд цепляется за тяжёлый, брутальный браслет: витые кожаные ремешки, морской перламутр, мелкие ракушки и вставки из необработанного камня глубокого цвета морской волны.
В голове щёлкает новая идея.
Я подхватываю украшение и прикладываю его к широкому запястью Артёма.
— Слушай… А что, если твой герой — вовсе не опер в погонах? Что, если ты столичный журналист, которого отправляют делать репортаж про этот этнический шабаш? — слова сыплются сами собой, я загораюсь этой идеей как сухой порох. — Ты шатаешься между рядами со скепсисом городского сноба, пробуешь этот мёд, ловишь скуку… и вдруг натыкаешься на этот прилавок. Твой взгляд падает на морской браслет, а протягивает его тебе вот она…
Я решительно шагаю к соседнему прилавку с расшитыми поясами, где замерла миловидная девушка в сарафане с длинной русой косой.
— Девушка, милая, подыграйте нам, пожалуйста! — прошу я её.
— Ой… А что нужно делать? — она смущенно, но с явным любопытством улыбается.
— Просто встаньте сюда, на свет, и протяните ему этот браслет, — я оборачиваюсь к хозяину лотка, крепкому мужику с окладистой бородой: — Можно одолжить реквизит на пару минут? Я режиссёр, готовлюсь к съёмкам фильма, прямо сейчас родилась сцена. А это — актёр.
— Серьёзно, киношники? — продавец оживляется, скрестив руки на груди. — Да за ради бога, хоть всё забирайте!
— Спасибо! — я разворачиваю Артёма за плечи, выстраивая мизансцену лицом к девушке.
— Юль, ты что, реально на ходу сценарий сносишь? — ошарашенно шепчет он, косясь на меня.
— Не сбивай фокус! Внимание на задачу: ты видишь украшение. Оно тебя цепляет, но ещё больше цепляет её взгляд. Ты замираешь, протягиваешь руку, а она молча надевает его тебе на запястье.
Девушка нервно поправляет косу.
— А текст какой-то говорить надо?
— Ни звука. Чистая органика и пластика. Работаем на взглядах. Так, секунду, я включу запись на телефоне. Предупреждаю сразу: это черновой материал, визуальный референс для кафедры и раскадровки, в сеть не пойдет.
— Да я и сняться в настоящем кино вообще не против, если позовёте! — мечтательно смеётся незнакомка.
— Договорились, типаж у вас потрясающий, беру на карандаш, — подмигиваю я и перевожу смартфон в горизонтальный режим, ловя красивую диагональ кадра. — Внимание, приготовились… Камера! Начали!
— Ой, уже прямо играть? — дёргается девушка.
— Работаем, не выпадаем! — шепчу я, не опуская телефон.
Артём моментально включает профессионала. С лица сползает нахальная ухмылка. Он медленно подходит к прилавку, его взгляд цепляется за россыпь камней, затем плавно поднимается к лицу девушки. В глазах загорается неподдельный магнетический гипноз. Он медленно протягивает раскрытую ладонь, и девушка, затаив дыхание, осторожно надевает кожаный ремешок с синим камнем на его запястье.
Картинка оживает. Воздух между ними густеет.
— Стоп! Снято! — выдыхаю я с диким восторгом, ставя видео на паузу. — Шикарный кадр вышел! А теперь детали: покажем браслет во всей красе.
Я подхожу вплотную, сверхкрупный кадр на их сомкнутые пальцы:
— Внимание, мотор. Просто медленно затягивайте узел на тесьме… Артём, держи кисть неподвижно… Есть! Всем спасибо, снято идеально!
Я выключаю запись и перевожу сияющий взгляд на девушку.
— Меня Юля зовут, а вас?
— Катя, — смущённо улыбается она, щёки тронул румянец.
— Катя, диктуйте номер, я занесу вас в контакты.
— Записывайте, в телеграме и ватсапе на этом же номере сижу. А про что кино-то будет?
— Сама ещё до конца не знаю, — честно признаюсь я, вбивая цифры в записную книжку. — В институте был утверждён один сценарий, я его до дыр затёрла, но сейчас понимаю: сниму совсем другое. Дипломный проект, но размахнусь по полной.
— Здорово как! — загорается Катя. — Подождите, я сейчас вам свою визитку принесу, у нас мастерская по батику и украшениям.
Она убегает вглубь шатра, а я поворачиваюсь к бородатому ювелиру.
— А вы не вместе работаете?
— Да нет, соседи по ярмарке, — усмехается мужик в рыжую бороду.
— А в кадре смотрелись как идеальная пара, — киваю я вслед убежавшей Кате. — Сколько с меня за браслет? Я его покупаю.
— Две с половиной тысячи. Но если пообещаешь в титрах указать и в эпизод с наковальней вставить — забирай даром, — хитро щурится он.
— По рукам! Ваши украшения в кадре будут смотреться просто бомбически, — уверенно киваю я. — Как вас зовут?
— Григорий. Вот, держи карточку.
Он протягивает ламинированную визитку с тиснением. Я навожу камеру на напечатанный QR-код, и на экране тут же всплывает стильная страница его кожевенной мастерской с каталогом реплик старославянских украшений.
— Ого, да вы продвинутый мастер, Григорий! — искренне восхищаюсь я и разворачиваю экран к Артёму.
Тот присвистывает, оценив тонкую работу по металлу, и крепко жмет руку мастеру.
Я ловко затягиваю витые шнурки браслета на запястье Артёма. Тяжелый камень морской волны холодит кожу, идеально ложась под фактуру льняного рукава. Артём с любопытством вертит рукой, разглядывая синие прожилки камня, а потом в упор смотрит на меня.
— Ты реально сносишь диплом на корню? Прямо здесь, посреди поля?
— Круто и бесповоротно, — победно заявляю я, чувствуя, как внутри с новой силой закипает адреналин настоящего творчества.
— Та-а-ак… — протягивает он с хитрой ухмылкой. — И кем же я теперь буду? Журналистом?
— Столичным репортёром, который раскопает то, чего ему знать не положено.
Я вбиваю номер Григория в телефон, делаю контрольный гудок, чтобы у него определился мой контакт, и тепло жму ему руку:
— До связи, Григорий! Ждите звонка перед сменами, мы к вам ещё вернемся!
Мы переходим к палатке Кати. На светлых льняных рушниках выложены ювелирные изделия из чернёного и матового серебра: филигранные плетения, похожие на морозные узоры или застывшие тонкие струи воды.
— Сами мастерите? — спрашиваю я, когда пара зевак наконец отходит в сторону.
— Вместе с мужем, — гордо улыбается Катя. — Он у меня ювелир, я за дизайн отвечаю.
— Очень филигранная работа, глаз не оторвать, — я бережно касаюсь холодного металла кончиками пальцев.
— Спасибо огромное, безумно приятно! — Катя в это время уже ловко запечатывает что-то в плотный пергаментный конверт и протягивает его нам: — Вот, держите, подарок от меня. Это парные обережные браслеты. Вы ведь вместе?
— Вместе, — без запинки отзывается Артём, слегка приобнимая меня за плечи.
— Они на лад и верность заряжены, — заговорщически подмигивает девушка. — Завяжите их на запястьях перед полуночью, перед прыжком через костёр. Пламя скрепит союз, древние верили, что огонь очищает и бережет от злых глаз.
— Спасибо, это невероятно трогательно! — расплываюсь я в улыбке, подаюсь вперёд и тепло обнимаю Катю за плечи.
Артём галантно пожимает её тонкую ладонь:
— Рад был познакомиться. Встретимся на премьере!
— Взаимно, ребята! Обязательно зовите! — машет Катя вслед.
— На связи, номер у меня ваш есть! — кричу я, пряча шуршащий свёрток в карман льняных штанов Артёма, и мы неспешно покидаем ряды мастеров.
Артём искоса поглядывает на меня, потом крутит на руке кожаный ремешок с синим камнем.
— Земля вызывает Юпитер, приём, — щёлкает он пальцами перед моим носом. — Ты вообще здесь?
— Я собираю сцену… — бормочу я, гипнотизируя пространство перед собой. Шестерёнки в голове крутятся с бешеным ритмом: этнография, замкнутая община, столичный скептик, затерянная глухомань… Таких фильмов существует уже много, но мой будет другим.
И тут мы упираемся в длинный ряд шатров букинистов и резчиков по дереву.
Среди лубочных картинок, берестяных грамот и травников мой взгляд моментально падает на фолиант, выделяющийся среди остальных книг необычным видом и объёмом страниц. Обложка выглядит совершенно фантастически: тиснёная кожа цвета морской пучины с мерцающим перламутровым отливом, чей рельеф пугающе точно имитирует крупную рыбью чешую. Металлическая застёжка с витым орнаментом, кованые уголки.
— Простите, можно взглянуть? — благоговейно спрашиваю я женщину за прилавком — статную даму в расшитом очелье.
— Конечно, смотрите, она для того и создана, — благодушно кивает та.
Я осторожно беру фолиант в руки. Он неожиданно тяжёлый, увесистый. Провожу пальцами по глубокому тиснению на корешке. Буквы незнакомые, строгие, с острыми засечками.
— Что это за вязь? Скандинавские руны?
— Славянские рунические резы, вендский ряд, — поясняет продавщица. — По начертанию перекликаются с северным старшим футарком, но образность и сакральное значение совершенно иные.
— А заглавие как читается? — спрашиваю я.
— «Русалочий остров», — негромко роняет женщина.
Внутри меня будто щёлкает тумблер. По спине пробегают колкие, ледяные мурашки.
— Вы откройте, не бойтесь, полистайте, — мягко подбадривает хозяйка. — Это авторская ручная реконструкция: слева идёт аутентичный рунический свиток, справа — перевод на современный язык и комментарии этнографов.
Я бережно откидываю кованый замочек. Артём подходит вплотную, заглядывает через моё плечо и придерживает тяжёлый край переплёта. Листы плотные, цвета топлёного молока, с нарочито неровными, обожжёнными краями и ароматом пчелиного воска. На разворотах — тончайшая графика тушью: пресноводные заводи, топкие берега, полузатопленные челны и они... Хозяйки глубин. Древние берегини, вилы, навки. Девы пугающей, гибельной красоты с бледной кожей, отливающей серебром и синевой, и бездонными тёмными глазами. Никаких слащавых диснеевских хвостов — архаичная, опасная и манящая стихия: древние заклинания, песни, способные вывернуть душу наизнанку, утопить в омуте или вернуть дыхание мертвецу.
Картинка будущего фильма кристаллизуется моментально.
Это не просто диплом. Это чистая магия. Сначала браслет из ракушек на руке журналиста, теперь эта древняя книга… Вещи сами находят своих героев. Так же, как они найдут моего скептика-репортёра, заставив его сунуться туда, где разум уступает место древнему мифу.
Я опускаю взгляд на рукописный ценник на форзаце: пять тысяч рублей. Для студенческого кармана — целое состояние.
— Берём, — опережая меня, негромко, но твёрдо роняет Артём.
Я вскидываю голову и ловлю его взгляд. В нём нет ни капли привычного сарказма — он видит, как у меня лихорадочно блестят глаза, и понимает всё без лишних слов. Я лишь коротко киваю, чувствуя ком в горле от благодарности.
Артём аккуратно забирает у меня фолиант, перехватывает его под мышку и выуживает из кармана смартфон:
— Онлайн-переводом по номеру примите?
— Да, милок, конечно, на Сбер без комиссии, — охотно оживляется женщина.
— И вон тот льняной шоппер с набойкой заверните, пожалуйста, — я показываю на плотную холщовую сумку с витым узором, висящую на стойке. — Не в руках же такую драгоценность по ярмарке таскать.
— Сейчас всё упакую в крафт, лентой перевяжу, — начинает суетиться продавщица, диктуя Артёму цифры.
— Не утруждайтесь, спасибо, прямо так и положим, — улыбаюсь я.
Женщина снимает сумку и передаёт её нам. Книга ложится внутрь идеально, оттягивая плотную ткань приятной, солидной тяжестью.
Артём набрасывает лямки шоппера на плечо, свободной рукой привычно перехватывает мою ладонь, сплетая наши пальцы, и мы выходим обратно под слепящее солнце. В голове с бешеной скоростью разворачивается совершенно новый, масштабный мир — мир «Русалочьего острова».
— Ты мне расскажешь, какой сюжет ты рождаешь в своей голове? — Артём снова возвращает меня из мыслей.
Мы останавливаемся возле зрительской зоны вокруг главной сцены, где фолк-группы сменяют друг друга под рёв волынок и барабанов. Артём показывает контролёру наши вип-бейджи, и мы проходим под спасительный навес большого шатра, плюхаясь на скамью в густой тени.
Я пытаюсь собрать разбегающиеся мысли в единую линию. В этот момент мой взгляд цепляет фигуру у ограждения: крепкий мужчина во всём чёрном, в непроницаемых солнцезащитных очках, быстро идёт в сторону служебной парковки и разговаривает по телефону. Чёткий силуэт, пружинистая походка. Кинематографичный триггер срабатывает мгновенно.
Я достаю смартфон, запускаю диктофон и кладу аппарат на деревянную доску между нами.
— Твой герой — журналист. Но не бумажный бумагомарака, а криминальный расследователь. Он копает глубоко, сливает ментам наводку, и СОБР накрывает крупную сеть: подпольные казино, сходки, серую обналичку. Лавочку закрывают, у авторитетов горят миллионы, и антагонист вычисляет тебя по щелчку. Тебя открыто предупреждают: заляг на дно, ты под прицелом. Но ты самоуверенный, адреналиновый псих, пока беда обходит стороной.
Артём слушает не перебивая, подавшись корпусом вперёд.
— Ты срываешься на этот этнический фестиваль на встречу с информатором. Ждёшь его, обрываешь трубку — абонент вне зоны. Ты убиваешь время среди торговых рядов и видишь образ девушки за прилавком, — я беру Артёма за запястье, проводя пальцем по грубой коже и холодному камню. — Наваждение, морок. Ты тянешься к ней, она молча затягивает ремешок на твоей руке. Ты делаешь шаг назад, моргаешь, оборачиваешься — а за прилавком никого. Пусто.
— Чистая мистика пошла? — с прищуром уточняет Артём.
— Городское фэнтези с архаичным фолком, — киваю я. — Дальше темп нарастает. В толпе в тебя врезается смазливая девчонка, проливает кофе или лимонад, сыплет извинениями, строит глазки. Классический крючок, отвлекающий манёвр. Она забалтывает тебя, провожает до машины. И ровно в секунду, когда ты снимаешь тачку с сигналки, из-за угла с визгом вылетает глухой тонированный микроавтобус. Группа захвата без шевронов: мордой в асфальт, стяжки на запястья, мешок на голову — и вас обоих зашвыривают в кузов.
Я отпускаю его запястье, переплетая свои пальцы с его ладонью, продолжаю свой рассказ.
— Ты приходишь в себя в сыром трюме. Пол вибрирует, гудят дизеля, пахнет ржавчиной и мазутом — тебя везут по воде. Руки намертво прикручены армированным скотчем к металлическому стулу. Появляется хозяин банды — тот самый босс, чей бизнес ты помножил на ноль. Начинается жёсткий допрос с пристрастием: требуют сдать источники и ментовскую крышу, методично вбивают кулаки под дых.
— Хорошая фактура для драки, одобряю, — довольно кивает Артём.
— Но ты держишь удар и молчишь. Понимая, что живым тебя уже не отпустят, они оставляют тебя доходить до кондиции. В трюм спускается та самая испуганная девчонка из толпы. Начинает тебя судорожно распутывать, шепчет про побег... и тут до тебя доходит: она подсадная утка, конвоир. Ты мгновенно ломаешь дистанцию, берёшь её на удушающий захват и вываливаешься на верхнюю палубу, прикрываясь ею как живым щитом. Это закрытая морская яхта или траулер. Главарь не церемонится: вскидывает ствол и хладнокровно стреляет сквозь девчонку в тебя. Пуля прошивает её навылет и входит тебе в плечо или грудь. Ты летишь спиной за борт, в открытое море. Сверху полосуют очередями по воде, спускают катера с прожекторами, но тебя затягивает в пучину. Бандиты решают, что с пулей в лёгком и в открытых водах не выживают, и уходят на базу. Параллельно в городе находят труп твоего информатора — полиция начинает рыть землю, понимая, что тебя тоже ликвидировали.
— И всё? Я на дне с рыбами? — с улыбкой вставляет он.
— Камера уходит под воду. Темнота, пузыри воздуха, тонущее тело... и вдруг вокруг вспыхивает мерцание. Песня. Древний, завораживающий, пугающий вокализ на низких частотах. Вода расступается, и сквозь муть к тебе скользят девы — не с рыбьими хвостами из сказок, а опасные, хищные морские духи с перламутровой кожей. Следующий кадр: солнечный свет сквозь толщу волн, прилив заносит тебя на каменный риф в закрытой лагуне. Раны нет — на коже лишь гладкий след.
— То есть меня откачали?
— Ты медленно открываешь глаза и видишь их прямо перед собой. Губы не шевелятся, но их голоса звучат прямо у тебя в голове — плотный стереозвук, телепатия. А во главе — та самая девушка с ярмарки, хозяйка браслета. Она говорит, что на тебе метка, ты пришёл не случайно. Ты избран для возмездия.
— И в чём мой звёздный час?
— В выживании, — отрезаю я, увлекаясь собственным ритмом. — Ты требуешь рацию, связь с Большой землёй, не понимая, сколько дней был без сознания. Она обещает вернуть тебя людям, но ставит условие: ты поможешь им уничтожить их персональный ад. Они проводят тебя через подводную брешь, и ты выныриваешь у тайного анклава. Остров Невольников. Бывшая военная база или закрытый промышленный терминал: колючка, вышки, прожекторы, охрана с автоматами. Банда устроила там перевалочный пункт работорговли, а в изолированных бетонных резервуарах с морской водой они держат пойманных русалок ради контрабанды жемчуга и их плоти. Остров автономен, система слежения глушит всё. На твоих глазах пулемётчики с вышки показательно расстреливают беглеца из пленных.
— Ого, чистый тактический боевик! — глаза Артёма загораются неподдельной актёрской жаждой. — «Рэмбо» встречает лавкрафтовскую мистику.
— Именно! Ты понимаешь: штурмовать берег в лоб — самоубийство. Нужно лишить их мобильности и отрезать пути отхода — подорвать быстроходные катера и топливный пирс. Ты возвращаешься в лагуну и начинаешь готовить диверсию. Нужна взрывчатка, детонаторы, стволы. И тут в сценарий встаёт короткий флешбэк: твоя армейская молодость, контракт, минно-взрывное дело. Ты не просто журналист с блокнотом — ты бывший сапёр, который знает, как собрать адскую машинку из подручного хлама.
— Вот это поворот! Люблю такое, — победно усмехается Артём.
— Ночь. Штормовое море. Начинается операция. Русалки подплывают к патрульному катеру на внешнем рейде и заводят свою песню. Экипаж ловит слуховой морок, впадает в транс, роняя оружие. Ты бесшумно поднимаешься на борт, зачищаешь рубку, забираешь автоматическое оружие, вяжешь заряды к бензобакам и уходишь в воду.
— Всё ночью идёт, на контрасте ярких береговых фонарей и тьмы? — деловито уточняет он.
— Строго ночь! Мокрый металл, неоновые блики, тактические фонари. Ты минируешь стоянку катеров, просачиваешься через дренаж на берег. Но на базе — взвод вооружённых головорезов, один ты их не перестреляешь. Ты вскрываешь ангар с пленными, велишь им упасть на пол и намертво зажать уши руками. Выходишь на центральную площадь прямо под прицелы охраны к главарю. Тот ржёт, думая, что ты приполз сдаваться. Ты молча поднимаешь стробоскоп и даёшь три короткие вспышки в сторону моря. И в этот миг над базой взрывается оглушительный вой сирен и потустороннее пение русалок на предельной громкости.
Артём аж приподнимается на скамье.
— И у бандитов срывает крышу?
— Их накрывает психоз: галлюцинации, дикая паника, они открывают беспорядочный огонь друг по другу. В нарастающем хаосе ты всаживаешь пулю в лоб главарю, жмёшь кнопку детонатора — и за твоей спиной на воздух взлетает вся флотилия катеров! Огненная стена, грохот, искры в ночное небо!
— Красиво, чёрт побери... Но подожди, если ты сожгла все катера, как гражданские выберутся с горящего острова?
— Ты до взрыва вскрываешь узел связи и успеваешь выдать координаты на закрытую частоту береговой охраны и спецназа ФСБ, которые вели эту группировку годами! Финал экшена: на рассвете к острову подходят вертолёты и пограничные катера, спецназ пакует выживших бандитов, медики эвакуируют заложников. Хэппи-энд. Резервуары разбиты, морские девы уходят в глубину. Но когда тебя поднимают на борт вертолёта, в твоих глазах — пустота. Русалки стёрли воспоминания о себе, забрав память взамен на спасённую жизнь. Ты помнишь только спецоперацию.
— Практично, чтоб не болтал лишнего на ток-шоу, — смеётся он.
— Именно.
Я уже тянусь к телефону, чтобы остановить запись, но пальцы замирают над красным кружком. Взгляд падает на льняной шоппер у ног Артёма.
— И финальный аккорд. Эпилог, — выдыхаю я в микрофон. — Спустя полгода. Ты находишься в своей московской квартире, заваленной распечатками. Звонок курьера, безымянная посылка без обратного адреса. Ты напрягаешься, ждёшь мести или растяжки, осторожно вскрываешь картон... а внутри лежит старинная книга в тяжёлом перламутровом переплёте. Раскрываешь форзац — а там витиеватая надпись чернилами: «С любовью, Ауриэль». И название тома на тиснёной чешуе — «Русалочий остров». Как и наш фильм.
Я нажимаю на стоп, гася запись диктофона, и перевожу дух с довольной улыбкой.
Артём медленно тряхнул головой, словно сбрасывая оцепенение.
— Ну ты загнула, мать… — он смотрит на меня круглыми глазами. — Нет, базара ноль, история — просто пушка, слушал с открытым ртом. Но как ты, блин, собираешься это снимать на студенческий диплом? Тут же подводные блоки с дайверами, натурные съёмки на плавсредствах, высадка на остров, массовка в плену, грим на русалках…
— Не знаю. Пока это просто синопсис в воздухе, чистый импульс. Может, не в этот раз, может, в полном метре через пару лет, когда бюджеты появятся, — я невольно вздыхаю, опуская взгляд на свои кеды.
— А взрывы? — загибает он пальцы. — Это же лицензированные пиротехники, согласование МЧС, сплошная смета! Ладно, корабли и взлетающие на воздух лодки ещё можно зарендерить на графике… Но хороший постпродакшн и CGI — это бешеные бабки, Юль.
— Знаю я всё, Артём.
— Но идея реально цепляет. Свежая, кинематографичная, без этой нашей унылой бытовухи. У нас в индустрии такого микса вообще никто не щупал, — рассуждает он вслух.
— «Кракена» вон снимали, — припоминаю я недавний отечественный блокбастер.
— Ну так то Кракен, подводная лодка и советские моряки, — усмехается он. — А тут древняя мистика, наёмники и живые наяды. Совсем другой коленкор.
Артём сгребает меня за талию, притягивает к себе вплотную и крепко, жарко целует в губы, выбивая из головы остатки продюсерских расчётов.
— Предлагаю скинуть этот драгоценный талмуд и шоппер в тачку, вернуться на поляну и пойти слушать менестрелей, — предлагает он прямо мне в губы.
— Всеми руками за.
— Тогда по коням! До полуночного безумия с хороводами ещё вагон времени. А я тебя, между прочим, ещё даже не затискал в той тенистой дубовой роще у реки.
— Да там уже наверняка все кусты заняты другими парочками! — заливаюсь я смехом.
— Забыла, что ли? У нас же вип-проходки, выгоним плебеев, — дурачится он.
Под общий хохот мы поднимаемся со скамьи и выходим из-под навеса шатра на залитое солнцем поле.
У машины аккуратно укладываем раритетный фолиант и вещи на заднее сиденье. Артём стягивает с запястья массивный кожаный браслет Григория и убирает его в бардачок, я бросаю туда же смартфон, оставив руки свободными. Достаю из кармана шуршащий пергаментный конвертик от Кати и разворачиваю тонкую обёртку. На ладони ложатся парные серебряные нити с крошечными чеканными сердечками.
— Ой, какая прелесть… — невольно выдыхаю я, любуясь тонким плетением.
Перехватываю кисть Артёма и аккуратно застёгиваю замочек на широком мужском запястье. Он подхватывает второй браслет и с непривычной бережностью фиксирует цепочку на моей руке. Холодное серебро мягко ложится на нагретую кожу.
Поставив спорткар на сигнализацию, мы возвращаемся на фестивальное поле через боковую калитку. Дежурные на контроле снова бегло проверяют бейджи и желают приятного вечера.
Мы выходим к главной сцене, где вовсю гремят волынки, лютни и шаманские бубны. Музыканты выдают такой бешеный ритм, что ноги сами пускаются в пляс: мы смеёмся, кружимся, неуклюже повторяем за толпой элементы старинных хороводов. С каждой минутой людей становится всё больше — ряды зрителей уплотняются, сливаясь в одно пёстрое, живое людское море в венках и расшитых рубахах.
К сумеркам воздух остывает, пахнет росой и дымом, а над травой поднимается голодная комариная туча.
— Погнали к реке, там костры запалили! — перекрикивая гул толпы, зовёт Артём.
Мы перебираемся на широкую поляну у воды. В центре уже вздымается к темнеющему небу гигантский ритуальный костёр в два человеческих роста, вокруг которого закручивается огромный спиральный хоровод. А чуть поодаль сложены костры поменьше — те самые, купальские, через которые прыгают парами для очищения и проверки чувств.
Артём хватает меня за руку и тянет в очередь к среднему кострищу. От него во все стороны веет сухим, обжигающим жаром, трещат березовые поленья, взметая в синеву ночи россыпи золотых искр. Я завороженно наблюдаю, как впереди нас влюблённые с гиканьем и визгом перелетают через огонь, взметнув подолы сарафанов. Наша очередь тает на глазах, сердце начинает колотиться где-то в горле.
— Не трусь, Юлька, — Артём крепко сжимает мою вспотевшую ладонь, переплетая наши пальцы с серебряными браслетами. — Зажмурься и думай о своём фильме! Раз, два… три!
Мы синхронно срываемся с места, делаем три мощных шага в разгон и взмываем над жаром.
На долю секунды под ногами вспыхивает ослепительное рыжее пекло. Горячая волна воздуха бьёт снизу, языки пламени жадно лижут подошву моего левого кеда, оставляя на белой резине мгновенный тёмный след подпалины.
Приземление! Ноги мягко пружинят в примятую влажную траву.
Я шумно выдыхаю, оглядывая себя: цела, сарафан не полыхнул, только в нос ударил едкий запах палёной резины. Но чёрт возьми, это чистое безумие! Мы же не профессиональные каскадёры, пара сантиметров ниже — и привет, ожоги второй степени.
Однако дикий, первобытный адреналин моментально впрыскивается в кровь, дыхание перехватывает от пьянящего восторга. Артём с сияющими глазами подхватывает меня на руки, кружит над травой, а вокруг гудит толпа, и разгорячённые, счастливые пары уходят на второй круг, чтобы снова бросить вызов ночному пламени.
Артём тянет меня прочь от поляны, прямо к тёмной дубовой роще. Внутри всё гудит от сумасшедшей, жадной страсти — прыжок через костёр сорвал последние тормоза. Мы ныряем под густую сень раскидистых крон, глубже в лесную глушь.
В траве заливаются ночные сверчки, воздух густой, влажный. Вокруг вьются комары, но нам плевать. Мы буквально задыхаемся от нетерпения: пальцы путаются в завязках, дыхание сбивается, стоны приходится душить в поцелуях, чтобы не привлекать чужих глаз. Я оказываюсь на его бёдрах, крепко обхватив ногами. В чернильной темноте ничего не разглядеть, но зрение сейчас только будет лишним — чувства обострены до предела. Закрываю веки и двигаюсь с Артёмом в едином, рваном ритме, сквозь стиснутые зубы сдавленно постанывая ему в ключицу. Кульминация накрывает нас одновременно, выбивая воздух из лёгких.
Несколько секунд мы замираем, прижавшись друг к другу, не в силах разомкнуть объятия. Я касаюсь горячей щекой его виска.
— Я загадала русалок, — тихо шепчу ему в самое ухо и откидываю голову назад, глядя сквозь ветви на редкие звезды.
— А я загадал… — он на секунду запинается, бережно спуская меня на землю и глядя куда-то поверх моей головы: — Тебя.
Я касаюсь подошвами прохладной травы, которая щекочет голые щиколотки. Начинаем торопливо приводить себя в порядок: поправляю бельё, отряхиваю подол василькового сарафана.
— Посвети фонариком, пожалуйста, — прошу я шёпотом.
Артём включает подсветку на телефоне, направляя луч в землю. Я быстро затягиваю шнурок на кеде, оглядываю ткань сарафана: всё цело, ни пятен, ни зелени от травы.
— Выключай, — я притягиваю его к себе за ворот рубахи.
Он прячет мобильник в карман, смыкая руки на моей талии. Мы долго целуемся, согревая друг друга в ночной прохладе, замерев в тесных объятиях. Вдруг неподалёку из соседних кустов доносятся приглушённые, недвусмысленные женские вздохи. Мы переглядываемся и синхронно прыскаем со смеху в темноте.
Артём перехватывает мою ладонь и тянет назад, на свет. Выбравшись из рощи, мы возвращаемся к центральной сцене и опускаемся на деревянную скамью в последних рядах. Сидим в обнимку, спасаясь от ночной свежести.
— Слушай… А ты помнишь, как мы вообще познакомились? — вдруг спрашиваю я, глядя на пляшущие вдали костры.
Он тихо усмехается и кивает.
— Ещё бы. Ты вылетела из-за угла на первом этаже, как торпеда, и снесла меня на полном ходу. У тебя веером разлетелись все листы твоего первого сценария, а у меня мобильник из пальцев выскользнул и через весь вестибюль по кафелю просвистел. Чудом экран не раскололся.
— Я тогда дико опаздывала на пару по теории монтажа, перепутала крыло, — подхватываю я с улыбкой. — А ты такой статный пятикурсник, элита актёрского факультета. Поднял меня, телефон подобрал, успокоил, листы помог собрать.
— Да ты двух слов от шока связать не могла: зелёная первокурсница, стояла, хлопала глазами и заикалась, — он наклоняется и нежно чмокает меня в кончик носа. — Мой котёнок.
— Красивый взрослый парень, я опешила, — мурлычу я в ответ.
— Но в проект-то ты меня затащила не только из-за мордашки, — хмыкает он.
— Далеко не только, — искренне соглашаюсь я.
Он крепче прижимает меня к плечу.
— А потом был твой курсовой этюд. Помнишь, как ты меня выбивала? Твоя наглость меня просто наповал сразила: мелкая первокурсница решительно втекла в круг высокомерных пятикурсниц, которые меня плотно осаждали в курилке, локтями их раздвинула и на полном серьёзе выдала: «Так, дамы, разошлись, артист занят в моём проекте». Они аж сигареты уронили.
— А нечего было клювом щёлкать, — смеюсь я. — Я накануне увидела, как ты на сценическом движении работаешь с клинками. Из тебя вышел идеальный ассасин из Assassin’s Creed! Тот этюд по «Кредо убийцы» потом на кафедре полгода крутили, он меня среди всех первокурсников на недосягаемую высоту поднял. Мастера в пример ставили.
— Ты же меня тогда и на комик-коны затащила, заразила своим гик-вайбом, — улыбается Артём. — Я-то косплеем отродясь не страдал, но антураж зацепил. Два раза с тобой за компанию гонял по «Властелину колец»: ты в образе эльфийки с ушками, а я рядом — твой верный нолдорский эльф с луком.
— Зато как на нас смотрели! — мечтательно тяну я. — И, кстати, спасибо тебе огромное, что ты меня тогда с Олегом свёл.
— Да, Олег как раз на третьем курсе операторского учился, искал, на ком руку набить, — кивает Артём. — Помнишь, как он чуть со стремянки в павильоне не рухнул, пока выстраивал верхний ракурс на твой скрытый клинок? В этот раз мы ему хотя бы лёгкий стедикам выбьем, чтобы парень шею не свернул.
Я рассеянно киваю. Творческий туман рассеивается, и в мысли снова вползают душные рамки утверждённого диплома: семейная драма, натурный дом, нехватка оптики, пожарные расчёты.
«Русалочий остров» медленно убирается в самый дальний ящик стола — до лучших времён.
Мы возвращаемся в Москву только утром следующего дня. На ярмарке перед отъездом я всё-таки успела ухватить для мамы заветную баночку мёда из белой акации. Спортивное купе Артёма тихо шуршит шинами по нашему двору. Воскресное утро, едва перевалило за восемь, но парковка уже намертво забита машинами жильцов.
— Слушай, может, поднимешься ко мне, поспишь пару часов? А потом уже поедешь, — предлагаю я, глядя на его уставшие глаза.
— Не, котёнок. Домой покачусь, пока трафик не встал, и рухну в свою кровать, — упрямо мотает головой Артём.
Мы целуемся и прощаемся ещё минут десять прямо в салоне, не находя сил разжать объятия.
— Всё, давай, езжай, — я с трудом отстраняюсь, забираю холщовый шоппер с книгой и мёдом, вешаю его на плечо и выхожу из машины. Хлопаю дверью и целенаправленно шагаю к крыльцу, не оборачиваясь, чтобы не затягивать прощание.
За спиной с низким рыком трогается спорткар.
Я взбегаю по ступенькам на свой пятый этаж и тихонько щёлкаю замком. В квартире уже пахнет кофе: родители проснулись. А я, напротив, едва переставляю ноги — мы с Артёмом провели на ногах больше суток.
Оставляю баночку с мёдом из белой акации на кухонном столе, шепчу маме короткое «я дома», на автомате принимаю быстрый тёплый душ и закрываюсь в своей комнате. Наглухо зашториваю окна, отсекая яркий утренний свет, валюсь поверх простыни. Когда телефон под подушкой коротко вибрирует входящим сообщением: «Я дома, сплю, люблю», я моментально проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.
Продолжение здесь: http://www.proza.ru/2026/10/22/1172