Часть 1 http://www.proza.ru/2020/03/27/1844
Часть 2. Агата.
Прошли весна и лето, а Мария так и не решилась на разговор с мужем, да и сама не принимала никаких решений.
В сердце всегда таилось чувство вины, что не принесла она в семью дивного чуда рождения ребёнка, не дала мужу счастья стать отцом и оно незримо являлось некой преградой для полноценных отношений. Словно гвозди торчали темы, которые старались не задевать и осторожно обходили.
Временами угрызения совести разрастались, накаляясь и обдавая испепеляющим жаром, и корила она тогда себя отчаянно и больно. В порыве самобичевания предлагала мужу развестись с ней, а после тайком плакала.
Муж не умел успокоить, он лишь раздражённо пресекал подобные разговоры, а с появлением Вареньки пришёл праздник в дом и заполнилась их жизнь приятными хлопотами, подавив это разрушающее чувство, но оказалось, что ненадолго…
* * *
Как-то спросила дочку, а хочет ли она братика или сестричку?
– Нет, – монотонно ответила Варя, как всегда даже не повернувшись.
– Ты бы с ней вместе играла.
– В мои игрушки? – Варя слегка повысила голос. – Я же сказала, что нет.
И, собрав свой конструктор, ушла в другую комнату. Она явно была не расположена к разговору. Впрочем, как всегда…
– Зачем ты пристаёшь к ней с такими глупыми вопросами? – рассердился муж. – и абсолютно пустыми. Мало нас с Варькой проблем.
Мария нервно сглотнула: «Почему пустыми?»
– Ты что-то задумала? – спросил настороженно, тревожно.
– Да нет, – неуверенно протянула Маша.
Не знала она как подвести Анатолия к принятию решения о втором ребёнке и какое-то интуитивное чувство подсказывало, что говорить об этом ещё рано. Казалось, всё разрешится само собой, хотя понимала, что нерешённые проблемы сами не рассасываются, чаще они наворачиваются снежным комом и срываясь, крушат всё на своём пути или заводят в безвыходный тупик.
И она, выжидая, молчала.
Осень выдалась хмурой, неприятно промозглой и ненастной. Ещё не облетела листва, как начались обильные снегопады и, смешанные с дождём, да подгоняемые студёными ветрами, разогнали эпидемию гриппа. Школы и сады закрылись на карантин, а больницы и поликлиники работали в авральном режиме.
Детское терапевтическое отделение, в котором Мария работала медсестрой, было переполнено. Беспокойные родители атаковали врачей и медсестёр звонками и посещениями, которые были запрещены, но найдите мать, которая не найдёт способ проникнуть через любой карантин и любую преграду к родному дитя. И мешали обеспокоенные мамы и бабушки слаженной работе отделения, но деваться было некуда – не поставишь же перед каждым входом милиционера.
– Быстрее бы уж зима наступила, – подумала Мария, с удовольствием переодеваясь в белоснежный накрахмаленный халат и, собрав врачебные назначения, пошла по палатам к своим маленьким пациентам.
В одной из них, среди сытых, напичканных фруктами и куриными бульонами, больных деток, сиротливо выделялась тоненькая, взъерошенная, словно воробышек, девчушка трёх-четырёх лет, что сидела на кровати в старой растянутой и застиранной маечке, вытянув вперёд худенькие длинные ножки. Кое-как причёсанные гладкие тёмные волосики небрежно собраны резинкой в хвост. На бледном узком личике, словно нарисованные угольком, огромные чёрные глаза. Смотрит насторожено, а сама такая жалкая, несчастная.
Мария подошла, присела рядом: «Тебя как зовут?»
– Агата, – ответила почти шёпотом, и подняв взгляд, как искры метнула своими жгучими цыганскими глазёнками, а в них такой потаённый страх, тоска и растерянность, что сердце заныло от сострадания.
Протянула конфету. Девочка взяла осторожно, зажала в кулачке и кивнула головой – поблагодарила.
Смотрит в глаза прямо, открыто, а пальчиками нервно мнёт конфету. Нижнюю губку закусила – волнуется. Как замёрзшего щеночка, захотелось нежно прижать к себе испуганную кроху, закрыть, словно, крылами, от невзгод – уж такой потерянной она смотрелась, да эта ещё маечка, пережившая похоже не одно поколение...
Тронул образок Пресвятой Богородицы, что висел на верёвочке поверх.
– Кто это у тебя? – спросила.
– Мама, – слегка улыбнулась. На бледных щёчках вдруг проступил румянец.
– Чья мама? – Мария растерялась.
– Моя…
– Кто тебе это сказал?
– Бабушка, – голосок тоненький, тихий.
– А бабушка где?
– Спит, – ответила и закашлялась хрипло, надрывно. Затряслись тоненькие плечики, потекли слёзки.
– Господи! – вскричала Маша. Порывисто обняла, слегка постучала по худенькой спинке, уложила, накрыла. Посмотрела на тумбочку: яблоко, два печенья и две конфеты – угостил кто-то, и больше ничего. «К ней, поди, никто и не ходит», – подумала, вздохнув, и пошла к старшей узнать чья девочка и откуда.
– Да мы уж вчера обревелись все, – рассказывала старшая медсестра, – из деревни привезли. С бабкой жила где-то на отшибе. Та померла во сне и малышка несколько суток сидела в доме одна с покойницей. Соседи не сразу заметили, что печь не топится. Зашли в избу, а Агата укутала бабку всем, чем можно и сидит рядышком.
«Спит, – говорит, – бабушка. Совсем замёрзла, я её тепло накрыла». Хорошо, что холодно было да все окна-двери закрыты и труп не начал разлагаться. А сама голодная – крупу сырую жевала, да озябшая до посинения. Вот привезли на обследование. Вроде воспаления нет, но бронхит серьёзный.
– А родные есть?
– Говорят, что нет. Из опеки обещали вещи привезти, да вот уж третий день везут. Мы тут нашли кой-какое бельишко. А девчушка-то – красавица, да и нравом хороша: тихая, спокойная, в детском доме-то ей не сладко будет. Ох, и жалко сиротинушку-то! «Да, очень жалко, – подумала Маша, а вслух сказала, – я одежду завтра принесу».
Вот и пригодились аккуратные стопки, ставших маленькими, детских вещей, что хранила на антресолях. Анатолий часто ворчал и предлагал отдать кому-нибудь эти коробки: «Ну нам-то они зачем?»
А Маша не могла с ними расстаться. Выходит, ждали маечки, да костюмчики своего часа.
Не шла из головы рассказанная история и печальные глаза Агаты. Она помнила этот сиротливый взгляд детей из детского дома и хорошо понимала его – страх, потерянность и глубочайшая травма, что живёт у каждого отверженного. Даже уже в подростковом возрасте, когда они становились ершистые, порой агрессивные и озлобленные, в душе всегда оставались неуверенными и недоверчивыми, и в каждом из них жила потаённая обида и разочарование.
Дома сбивчиво рассказывала мужу об Агате. Не заметила, что к разговору прислушивается Варя.
– Так не бывает, – девочка явно испугалась, – чтобы не было мамы. Не бывает такого!
Варя даже ножкой топнула.
– Бывает, – резко ответил Анатолий. Временами он становился очень нетерпимым к дочке. Никак не хотел понять, что это не испорченный характер и не избалованность.
– Нет, не бывает. Мамы всегда есть.
– Бывает, в жизни всякое случается, – глупо настаивал на своём отец.
– Зачем ты так? – в сердцах крикнула Маша.
Варя испугалась, глазки заполнились слезами. Быстро обняла дочку: «Конечно, не бывает и у тебя всегда будет мама … А давай мы Агату к себе заберём и у неё будет мама».
Муж недовольно пробурчал: «Совсем с ума сошла! Мало нам одной беды! И так жизни никакой нет!»
Как плетью ударил. Не ожидала Маша от Анатолия такой агрессии, растерялась. Она думала, что и горе, и радости пополам, а оказалось, что нет у него в семье жизни. Провели весь вечер молча и только глубокой ночью уже в постели, рассказала она рекомендации доктора.
– Вспомни, – убеждала, – как трудно найти ребёнка для усыновления. Чем меньше он, тем легче с ним. Брать уже из детского дома ещё опасней. А Агата всё-таки жила с родной бабкой.
Анатолий упрямо молчал.
– Я заберу её… возможно… а ты делай, что хочешь, – отвернулась обиженно. – Неужели у тебя к Варе никаких чувств нет? Случишь, что с нами – она же пропадёт.
Ничего не ответил муж…
Любая обида делала Машу решительней и настойчивей. Жил в ней какой-то протестный дух и умела она рассердиться так, что способна была горы свернуть – такой сильный нрав имела и не смотрите, что бледная и анемичная, худенькая и маленькая, словно подросток. Не сила духа в ней была, а силище!
Сон не шёл. Выбирала из коробки маечки, футболки, трусишки; собирала игрушки, гостинцы и обдумывала вопросы, которые предстоит решить.
Информация об Агате, что она узнала, была неутешительной. Её умершая бабушка никогда не была замужем, с рождения имела увечье – одна нога короче другой, да ещё и косая на один глаз, а нравом была лёгким, добродушным. Детей любила и умела заговаривать много детских болезней.
Как-то подкинули ей на крыльцо коробку с малышкой. Кто, откуда – так и не узнали, но все догадались, что не случайно. Ох и обрадовалась же она находке, добилась оставить подкидыша у себя и полюбила всем сердцем. Холила и лелеяла, да видно кровь была дурная. Не успела школу закончить, как начала с дальнобойщиками ездить. И ремнём, и уговорами боролась мать с блудливой дочкой – ничего не помогло. Всё реже домой возвращалась и как-то пропала надолго, а четыре с лишним года назад вернулась с животом. Родила Агату – от кого – неизвестно, пожила чуток и опять сбежала. И ни слуха о ней, не духа до сих пор.
Расстроилась Мария, ребёнок вообще без корней, а те, что есть – напрочь гнилые. Да и мать, по всей видимости жива. В органах опеки ей объяснили, что пока будут разыскивать родных, жить Агата будет в детском доме и вопрос об усыновлении пока поднимать рано. «У девочки есть мать», – сухо отрезала представительная дама в строгом костюме. «Почему они все такие одинаковые, словно по шаблону сделанные?! И абсолютно бесчувственные! Ходячие параграфы и инструкции! – возмутилась Маша. – Как можно быть такими истуканами, работая с обездоленными детками?»
– Но проведывать девочку в детском доме я могу?
– Да, согласно расписания.
* * *
Муж не поддержал Машу. Недовольно сопел, хамил, грубил и, чтобы вразумить жену, решил заручиться поддержкой своей многочисленной родни. В своё время, это суетливое мещанское семейство развернуло столь ожесточённое сражение против их брака, что до сих пор непонятно, как зависимый и слабовольный Анатолий посмел ослушаться. Видимо Маша оказалась сильнее.
«Детдомовская, бесплодная, худая да страшная», – били словом, стараясь уколоть больнее, а после махнули рукой и подчёркнуто не замечали. Варю не приняли – своих родных детей и внуков был полон дом – и вот сейчас, когда встал вопрос об усыновлении второго ребёнка, поднялась во весь рост недовольная орда родни с твёрдой уверенностью, что творит благое дело.
– Я же добра тебе желаю, – первой пришла старшая сестра мужа, – пока ты устраиваешь жизнь брошенных детей, ваша собственная проходит мимо. Мало, что ли вам племянников – любите, как своих родных, кто мешает и ходите в театры, музеи – наслаждайтесь жизнью – возьмите из неё то, что недоступно другим.
После приходила средняя и младшая. Вроде бы случайно, пробегая мимо, заходили тётки и другие родственники, и каждый считал своим долгом предостеречь Марию от роковых ошибок и даже звучало кощунственное – отказаться от «дикарки», то есть Вари.
– Зачем ты всё это делаешь? – спросила как-то мужа. – Разве они имеют право вмешиваться в нашу с тобой жизнь? Мы же всё это должны решать сами.
– Да я просто им рассказал, – глядя в сторону промямлил Анатолий.
– Нет, не просто! Ты, как чужой, жаловался и просил у них поддержки. У тех, которые так и не признали ни меня, ни Варю.
А после подключилась «тяжёлая артиллерия» – пришла свекровь.
Глядя на неё, Маша порой думала, что лучше вырасти в детском доме, чем маяться всю жизнь под тяжёлым прессингом психопатической натуры, но всегда терпеливо сносила все поругания ради мужа и благополучия своей семьи.
Она молчала и стоически выдержала все набеги, отбила все атаки, так и не сумев разобраться – от добра и любви они это делают или нет.
А вскоре перестала об этом печалиться и продолжала навещать Агату в детском доме.
Продолжение: http://www.proza.ru/2020/03/29/1455
28.03.2020