Послушайте старого еврея

Он сидел, как всегда, на той же скамейке, в старом сквере напротив дома, в котором прожил долгую жизнь. Его знали все: старые и молодые, кошки и собаки. Даже воробьи привыкли к нему. Слетаясь, смело прыгали у его ног, а он бросал им на землю хлебные крошки, улыбаясь в длинную седую бороду.
Когда в сквер приходили молодые мамаши с колясками, или кто-то забредал передохнуть, посидеть под сенью старых лип, послушать пение птиц, старик поднимал глаза и спрашивал: "Хочите послушать старого еврея? Если вам некогда -  спешите дальше, Яков всё понимает и не обижается. Шо ему обижаться, он так много прожил и пережил, шо обид не осталось для него".
К нему подсаживались,  кто из уважения к его старости, кто из жалости или любопытства, а кто-то просто посидеть рядом, послушать его истории.
   - Я рад, шо миня всё ещё желают слушать, - произносил старик. - Ви помните какой била старая ЖмЭринка? – так обычно он начинал свой рассказ. - Нет? Ви правы. Как вам её помнить тогда, когда миня самого там било мало. А я помню. Я многое помню, даже то, чего не било. А ещё вспоминаю, каким я был в молодые, беззаботные годы, - он шумно вздыхал, продолжая. - Мой отец, дай Бог ему покоя там, где он от нас ушёл, был большим евреем. Почему "большим евреем"? И ви ещё спрашиваете? Он бил огромным. Как говорила моя бабушка: "Вимахал в полтора жида!

Когда он мине решил женить, вашему слуге, исполнилось двадцать лет. Уже двадцать.
В нашей большой семье, сколько себя помню, постоянно кого-то женили или рожали. Скучно не било никогда. Всё били при делах. До того, как отец заметил моё холостяцкое  положение, они с мамой только вздохнули, женив  моего брата Арона, старшего мине на год, на дочери известного в Одессе цирюльника, с Молдаванки. Ви знали Аврама? Нет? Ничего странного в этом нет, ви слишком для этого молоды. Кто помнит старую Одессу, тот знал его, или хотя би один раз попал под его волшебные ножницы.
О чём я? Ах, вэй, память моя память. ...Пролетел год, и отцу стало скучно. Он забеременел матушку в очередной раз и решил взяться за моё будущее.
"Староват ты уже для женитьбы,Яшка, - сказа отец, - но ОшИбочку придётся исправить. Моей маме было не до этого. Она била уже сильно беременна и ругала на отца разными словами.
   - Жеребец! Постесняйся рОдных детей! Стыд! Ты погляди на мине. Опять я в интересном положении. Скока можно? Я тебе шо? Хайм, закрой свою "лавочку"  – я устала. Дай продыху. Женячка Яшу подождёт. Я сама найду ему достойную невесту, когда придёт срок. Не вмешивайся. Дай мине спокойно родить или я за себя не ручаюсь…
В сорок девять лет мать произвела на свет тринадцатого по счёту сына.
   - Ну, спасибо, жена, - отблагодарил её отец. – Шо скажешь, насчёт  ещё раз попробовать? Ну, шо тебе трудно родить дочь?  - вопил он. - Вспомни, как это делают другие!
Моя мать была женчиной не из робких. Она обдала отца взглядом, разбавленным крутым кипятком, всунув ему в руки "тринадцатого", визжавшего и закаканого по самые уши, приказала отцу:" Корми"!
    - Чем? – удивился отец.
    - Грудью, чем ещё? Вспомни, как это делают другие!
Больше отец с ней не спорил, и как стало ясно в будущем, прикрыл свою "лавочку".
Она, наконец, пришла в себя. У неё появилось личное время, а у миня, их шестого по счёту сына, оно безвременно закончилось. Мои родители мине женили. Какой это бил удар... я понял не сразу.

Её звали Розой. Ничего общего с цветком в ней не было - ни вида, ни аромата.
Когда миня привезли на смотрины, я при виде невесты решил окончательно умереть, дабы не достаться никому.
Росту в ней было меньше чем мЭтр с половиной. Весу в ней было столько же сколько и росту - в переводе на килограммы. Чем её кормили, даже моя еврейская мама, знающая обо всём на свете, не знала.
   - Чтоб наесть такой тУхэс (попу), должны быть крЭпкие зубы, - тихо сказала мать на ухо отцу, раскрыв объятия будущей невестке.
   - Как ми рады!
   - А как ми рады! - звучало со всех сторон.
Рады били все, даже невеста, а я? А я по-прежнему хотел умереть.
   - Не бойся, - произнёс отец, глядя на будущую невестку, - всегда плохо не бивает. Привыкнешь.
Старик замолчал, прикрыв веки.

   - А что было дальше? – спросила молодая мамаша, покачивая коляску с  ребёнком.
   - Ах, дальше, да, да. Что било дальше? Ви помните старую ЖмЭринку? Евреи, украинцы, гои – все жили мирно, тихо, в любви и уважении. Революции, погромы это било не про там. Вечерами жид и гой вместе пили водку, заедая кислой капустой с одной вилки. По праздникам женили своих детей, роднясь навеки. Хорошо жили – бедно, но дружно.
   - Яков Хаймович, расскажите о своей женитьбе! – вокруг рассказчика собралось уже несколько молодых мамаш, с интересом слушая его.
   - О, это была совершенно удивительная история. Она была хороша, как роза!
   - Вы же сказали, что она была маленькой, толстой и вам хотелось умереть, - улыбнувшись, произнесла пухленькая женщина, окинув взглядом сегодняшних слушательниц, таких же молоденьких и весёлых, как она сама.
   - Да, абсолютно верно. Но ведь  и я бил полным идиётом. Не забивайте, что мине было только двадцать, а Розочке семнадцать. Она не била красавицей. Я думал, зачем еврейским девушкам раввин даёт имена которые им не подходят? А с другой стороны, кто кроме рабби и Бога может знать какой она станет в будущем? Так вот, Роза была ангелом. У неё била большая и добрая душа. И когда я это понял, моё сердце успокоилось. А глаза перестали замечать некрасивости её лица и фигуры. Для меня она стала самой красивой. Даже, бородавка на её носе, мне больше не мешала  целовать его.
Как и все молодожены, в наше честное время, я был не информированным шлимазлом (недоразумением). Когда случилась свадьба, я бил не в себе. Представьте – невеста некрасива и толста, кроме того совершенно мине не знакома! Я её не знаю и не  желаю знать. Думаю, в голове у Розы тоже били разные мысли, по этому поводу, но мине они не интересовали, как и она сама. Я был напуган до смерти происходящим.
В четыре часа утра нас проводили в спальню. Почему-то все решили, что наша спальня является проходной комнатой для любого и каждого. В неё всё время кто-то беспардонно заглядывал, интересуясь, как пройти в туалет, который бил на улице.  Поэтому ми с женой просидели на кровати всю ночь, спина к спине, боясь пошевелиться, уже не говоря о том, шоб взглянуть друг на друга.
Когда последний гость свалился, и забылся в храпе, пожелав молодым богатой и сытной жизни, нас посетила бабушка жены.
   - Дети, шо такое? Ви уже проснулись или не ложились? Шо с вашей брачной ночью? – она беспардонно откинула одеяло,уставившись на белоснежную, не смятую простынь. -  Так ничего и не случилось? Вей из мир! Какой позор! Мэйбл! - закричала мужу.  На её петушиный крик, сбежались все родственники.
- Ты только посмотри, но лучше, шоб твои глаза этого не видели, - наша Роза…

Моя мама, прибежавшая на дикие вопли, последней, стоя в дверях с распахнутой грудью, к которой присосался сопливый Сеня, разрядила накалившуюся обстановку. 
  - Не делайте паники, - сказала она. - Оставьте детей в покое. Им кто-то рассказал, шо делать? Так шо ви хОчите? Послушай, синок, свою мать, - она передала "тринадцатого" отцу и подошла к нам несчастным, ничего не понимающим новобрачным. – Вам надо отдохнуть. Когда будут силы, ви поймёте шо делать. Надо любить друг друга: обнимать, приласкать. Можно поцИловать крЭпко в губы, это даже хорошо, если не противно. Короче, дети, ми сейчас уйдём, а ви, пожалуйста,  сделайте с собой хоть шо – нибудь.

И мы сделали…
Это било ужасно. Я чуть не умер со страху, да и Роза била на грани истерики, когда нас насильно уложили рядом друг с другом у кровать.
Я вспомнил слова отца: "Всегда плохо не бивает", - говорил мой умный папа, знающий толк в жизни.

Ми привыкли спать вместе, спинами друг друга. А через месяц или больше, нечаянно увидев Розину сиську, выпавшую из ночной длинной рубахи во время сна, я почувствовал в своём организме такое! Вот тогда между нами и случилось то, шо должно било произойти между мужем и женой в брачную ночь.
 
   - Дедушка Яков, а что было потом? – слушательницы поменялись. Кто-то ушёл домой кормить детей, кто-то убежал по делам, в сквер пришли другие, с интересом слушая рассказы старого еврея.
   - Когда? – он устало приоткрыл веки, смачно зевнув.
   - Расскажите, как вы стал артистом, – настаивали они, слушая не в первый раз,  историю жизни старого Яков.
Истории Якова с каждым днём обрастали новыми событиями, красками, забавными эпизодами, словно за ночь он переписывал жизнь заново.
   - Артистом? – он окончательно проснулся. – Это совсем другая история, повеселел старик. -  Мы жили в Одессе.
   - А что стало со ЖмЭринкой?
   - Причём здесь ЖмЭринка? Меня там никогда не было.
   - Вы же говорили….
   - Не обращайте внимания на мелочи. ЖмЭринка!  …Ах, да… там, кажется, родился мой отец, а жили ми всегда в весёлом городе Одессе. Я работал  на пролетарской фабрике по пошиву одежды. Кстати, именно там, во мне проснулся портной. Порой, я тайно проносил за пазухой кусочки материи: остатки, обрЭзки, из которых моя Розочка шила скатерти, продавая их на Привозе. Она так радовалась каждой трАпочке, шо мине хотелось принести ей не только кусочки, а весь рулон пролетарской ткани, лишь  бы она мне улыбнулась благодарно. Бивало она не шила скатерти, а бережно складывала кусочки в сундук.
   - Шо ты с ними хочешь делать? – интересовался я, глядя, как она внимательно рассматривает каждый из них.
   - Я пошью тебе праздничную рубаху, когда наберётся достаточно кусочков. Такой рубахи не будет ни у одного одесского еврея, уж поверь мине.
И я ей верил. Я обнимал свою пухленькую жену, и целовал с удовольствием в нос, где сбоку сидела большая коричневая бородавка, которая мине так нравилась.
И она таки сшила рубаху. Какая это была рубаха! Ни у одного еврейского одессита   такой рубахи не было никогда. Да шо там одессита! Ни у одного человека в мире не было такой рубахи! Она была сшита из разных по размеру обрезков ткани, но подобраны они были так искусно, что составили единый рисунок.
Увидев мине в новой рубахе, моя мама, поставив руки в боки, спросила: "Шо ты вирядился, как пугало огородное? Где глаза твоей Розы? Азохен вей?"
   - Тише мама. Это подарок. Не портите мине настроения, а Розочке талант.
Мама всё поняла, прикрыв ладонью рот. Она даже всплакнула от чувств, положив голову отцу на плечо.
Они всё понимали, родители мои. Имея дома целую шоблу детей, отец с матерью всегда находили на нас время и любовь.
   - Яков Хаймович, расскажите, как вы стали артистом, - требовала публика.
   - Таки ви правы! Задолго до того, как стать хорошим портным, я стал артистом! Шоб я так жил, если это не правда! А шо било делать?
Мой старший брат Семён, среди братьев, бил главный по пакостям и талантам. Он с  детства любил читать и сочинять. А как он врал! Это же било шо-то! Он называл это фантазией, из-за чего был часто выдран отцом - ремнём по попам. Артист! Он родился артистом, ви понимаете? Кроме работы на железнодорожной станции, где он водил этот ужасный паровоз, он бил главным в театре художественной самодеятельности. И вот, один раз, он пригласил нас на спектакль, которому бил режиссёром. Вся семья приехала на представление. Нас, как самых почётных гостей, усадили на пять первых рядов. Отец с матерью сидели в центре первого ряда, положив локти на сцену, чтобы лучше видеть. Семён очень волновался и его можно било понять. Не каждый раз в зале сидят такие гости!…
Но шо-то пошло не так. Артист Колька Нос получил понос на нервной почве, и бегал в сортир каждые пять минут. Выйти на сцену он не мог. Колька не мог бы дойти до сцены, не говоря о том, шоб  исполнять прописанную для него ШЭкспиром роль прынца Гамлета.
Ми с Розочкой устроились в пятом рЯде и приготовились смотреть.
   - Яков! Яков! – Семён, с потным взволнованным лицом, махал мине со сцены рукой, вопя на весь зал.
Народ взбодрился и стал аплодировать, решив, шо представление начинается.
   - Выручай, брат, - захлёбывался волнением Семён. – Колька обосрался. А у миня Гамлет! Сыграешь?
   - Та шо за вопрос? Конечно, сыграю, - согласился я. - А шо надо делать?
   - Рассказывать, играть, жить. Помнишь, как ми в детстве рожи соседке строили, и сочиняли всякие дурости о её кривой дочке, а она верила и драла её, как Сидор козу.
   - Ну, помню.
   - Значит, ты знаешь, шо тебе делать на сцене. Рассказывай, сочиняй с умным и правдивым видом. Гамлета никто из гостёв не читал, им усё равно, шо с прынцем будет. Гамлет  - несчастный человек. Ему не повезло ни в любови, ни в жизни. Вокруг него били всё гады. Так я тибя прошу, сделай трагическое лицо и расскажи им, как трудно жилось прынцу в условиях фИодализма. Ты уж постарайся. ПонЯл?
Я согласился. Пробежав глазами часть тЭкста роли, которую предстояло играть, решив рассказывать своими словами.
Аплодисменты гремели каждые пять минут. А шо всем зрителям особенно запомнилось, так это монолог, который я - прынц Датский, читал со сцены, включив воображение. Шо я мог рассказывать зрителю, когда никогда не читал великого ШЭкспира. Это било моё первой знакомство с прынцем Гамлетом.
   - Бить иль не бить? – заорал я, зверским взглядом глядя в притихший зал. – Шо за вопрос! – завопил с таким чувством, шо всё зрители, включая моего отца,подпрыгнув на стульях, схватились за сердце.
И тут я понял, шо как артист состоялся.
Я вобрал в лёгкие весь воздух, оставшийся в зале и вновь, повторил самую главную фразу:
   - Бить иль не бить? Шо за вопрос! Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к не знакомому стремиться, - произнёс запомнившуюся фразу. - Ви хочите терпеть безропотно позор? – задал я залу вопрос, и тут я понял, шо дальше, не знаю шо сказать и… стал говорить, шо приходило в голову. – О вэй из мир! Где ваше "фэ"? Сопротивление! Скажу вам так – пора бы возмутиться! Иль хочите уснуть и видеть сны? А в это время вам на шею сядут  все дети, родственники, мать её! Им всё равно, шо будет с вами! И ваше место за столом уж занято. Какой позор…. Кто в доме здесь хозяин? Ви? Ой, не смешите мине больную печень. Ви кто, простите? ЦарЪ? Нет, ви не царЪ. Ви просто так, пристроились к нему. И я вам докажу шо ви мерты!  Подите прочь, … - я запнулся, грозно помахав пальцем залу, потому шо просто не соображал, шо ещё наплести. Зал подумал, шо прынц Датский сказал усё, шо должон, пред тем, как преставиться … и зааплодировал, как сумасшедший. А я, ваш покорный слуга, упал на сцене, как умер, картинно распластавшись, при этом набив огромную шишку на лобе. Не рассчитал падение. Шо я, артист? Хотя да, ещё тот артист погорелого театра.
   - Дедушка Яков расскажите о своих братьях.
   - Братья… Ви знаете какое это счастье, когда у вас столько родных людей? Нас било тринадцать у матери с отцом. Шо ми витворяли? Мама рожала каждый год. Отец мечтал о дочери, ожидая, перед каждым рождением ребёнка, чуда. Но чуда не происходило, снова и снова рождались мальчишки. После рождение тринадцатого по счёту сина, сопливого Сеньки, мать больше не хотела эспЭрЭментов. Она вишла на работу. Привоз, самое главное место Одессы, да шо я вам рассказываю, ви и сами знаете. Наша мама торговала на Привозе, а ми ей помогали. Наша семья даже стала лучше жить, когда мама пошла работать. Ми стали лучше кушать, как ни странно. Правда, со временем, когда она била на девятом месяце, отцу пришлось полностью её заменить.
 А! Я же вам не рассказал, шо мама неожиданно стала беременна! Это произошло по недоразумению, как объяснил отец. Мама была в "критическом" возрасте. Отсутствие женских дел, она приняла за климакс. Чувствовала она себя ужасно. Её тошнило, рвало. Она похудела. Врачи у неё обнаружили опухоль, которую потом назвали Симха. Так родилась наша единственная сестра, долгожданная отцова дочь. Мы все радовались за мать и отца. Наконец, его мечта сбилась и мамина тоже. Теперь наша мама была уверена, что исполнила свой долг перед мужем и Богом.
Восемь моих братьев, включая миня самого -  били женаты. Жили с жёнами, растили детей у кого они били, а мои родители доращивали младших. Хорошая у нас била семья, добрая и дружная, - из глаз старого Якова скатилась слеза.
   - Что потом было? - спросила уставшая немолодая женщина, баюкая на руках внука.
 - А потом била война. Ужасная война. К началу войны, девять сыновей  моего отца, были достаточно взрослыми, чтобы умереть за Родину, и мы ушли воевать.
Юлик, Арон, Беня не доросли до фронта. Юлику исполнилось пятнадцать лет, а остальным и того меньше. Сеньке било семь лет, он визжал, шо хочет идти со всеми на войну, бить фашистских гадов. Но кто его слушал? Маленькой Симхе было два года. Незадолго до войны у моего старшего брата Семёна – артиста случилась большая трагедия. Его жена умерла при родах, оставив его с тремя детями. К моим родителям из местечка переехала мать покойной Софочки, и осталась жить с ними, помогая воспитывать матери внуков и младших детей. Как это страшно терять… Ви знаете, как страшно хоронить близких людей! Дай вам Бог этого не знать, - Яков замолчал.
Женщина тихо напевала колыбельную, покачивая коляску с младенцем.
В молчание прошло четверть часа.
   - Мои родители были расстреляны в Бабьем Яру, - произнесла она, - а меня, трёхлетнюю, соседи спасли. Простые украинцы, у которых я прожила страшные военные годы.  Уже после войны они разыскали бабушку, так я оказалась в Одессе. Бабушка чудом осталась жива. Она рассказывала мне, о том, что вытворяли здесь румынские гады и фашисты. Бабушка прошла все круги ада, находясь в еврейском гетто. Мой дедушка и дядя были сожжены заживо. Я вас так понимаю…
Яков покачал седой головой, погладив женщину по руке.
   - Когда мы ушли на фронт, трое младших братьев сбежали с военным эшелоном. Больше о Юлике, Ароне, Бене ничего не слышали. Говорили, что эшелон разбомбили фашистские самолёты. Может быть, иначе  они бы обязательно вернулись.
С отцом и братьями мы воевали в одном полку, в пехоте. Мы все дошли до Берлина. Там встретили Победу. Мы наверно все родились в рубахах, потому, как за пять лет войны, никто из нас не был ни разу ранен. Представляете? А сколько смерти повидали, скольких потеряли…
Наш эшелон встречала вся Одесса - наш родной, любимый город. Среди ней била наша мама, жёны, дети.
Тяжелое было время, но главное закончилась война. Мы вернулись к мирной жизни, отстраивая разруху, строя новое будущее.
Семён после войны стал настоящим артистом, знаменитым. Мойша после возвращения с фронта пошёл работать в милицию, потом из органов его уволили, потому шо Фима, Даник, Веня, с жёнами и дитями, оказались предателями Родины. Предателями Родины…. Ви себе представляете? Пять лет братья воевали за свою Родину, шобы потом их назвали предателями! А всё из-за того, шо они тайно эмигрировали в Америку. И мы много лет не имели с ними никакой связи. Это било ужасное время. Мать виплакала свои еврейские глаза. А шо било делать? Они хотели жить по – другому, в другой стране. Кто мог им запретить решать свои судьбы?
Мендель, Натан, Зальман открыли в Одессе пекарню. Когда они были маленькими, всегда мечтали, что будут печь вкусный хлеб, кормить семью досыта.
Моя Роза выучилась на учительницу. Умной женчиной была моя Роза, а красавицей. Мине уже восемьдесят восемь лет, а я всё живу воспоминаниями. Не било дня, чтобы я не думал о ней. Мои две дочери живут за границей, а я здесь. Младший, вечно сопливый Сеня, стал важной персоной. Он дипломат. Кто би мог подумать, что из вечно обкаканного по уши мальчугана, вирастет такой умный, уважаемый человек. Симха, наша маленькая Симха давно на пенсии. 
Моя жизнь прошла в Одессе. Здесь вся моя память, боль, мои корни. Здесь я умру, на своей земле. И не один я вовсе, это вам так кажется.

  Через сквер шёл почтальон, перебирая в руках письма.
   - Яков Хаймович, я как раз к вам, пляшите, - произнёс весело.
   - Счас всё брошу и спляшу, - ответил старик.
   - Ну, как знаити. У мине для вас две новости и обе хорошие. Во-первЫх, вы получили письмецо оттуда, - он махнул головой куда-то вдаль, и это означало – из-за границы, - от вашей старшей дочери Ципоры, а вторая новость, … - он многозначительно замолчал, размахивая конвертом перед носом, отгоняя назойливых одесских мух.
   - Ну, шо, шо вторая новость? – взорвался дед Яков.
   - А второе письмо с,….
   - Давай, не томи душу, - вскричал старик, надевая на огромный нос очки.
   - Вей из мир, - какая прЭлесть получать хорошие новости. Ви только прЭдставьте сибе, мои дочери, всей еврейской шоблой, приезжают к мине на Песах. Вот так счастье! Вот радость в дом! Так. А шо здесь? – он внимательно читал второе письмо от старшего сына второй дочери, внука Аркадия – археолога.
  – Аркашка, вечный странник,  - улыбнувшись произнёс старик, - тоже приедет, но к Новому году, - он утёр ладонью набежавшие на глаза слёзы, смачно высморкался на тротуар. - Ну, и шо ви тепер скажити? Мине нельзя умирать. Вот, вот шо держит мине на этой земле. Любовь! Семья! А это самое дорогое, шо есть у человека.
Он поднялся, опираясь на палку. С трудом передвигая больные ноги, пошаркал к своему дому.
   - Какой занятный старик, - произнесла недавно подошедшая женщина, - улыбчивый, весёлый.
Через сквер, возвращалась домой с базара шумная и задиристая баба Клава, соседка Якова, без которой в Одессе не имела жизнь ни одна сплетня или скандал.
   - Хто "весёлый"? – спросила, поставив на землю авоськи, из которох весело торчали веником многочисленные зонтики укропа, кусты петрушки и хвосты сельдерея.
   - Яков Хаймович, сосед ваш. Он каждый день нам рассказывает забавные истории из своей жизни. У него такая огромная семья, позавидовать можно, - улыбнулась женщина. – Счастливый.
   - Счастливый? – переспросила Клава. - Та шо здесь завидовать? Шо здесь весёлого? Здесь плакать - не наплакаться, милочка, - она присела на лавке рядом с женщинами. - Один он, как перст, - произнесла, всплакнув, с шумом утирая,  тыльной стороной ладони нос. - Всю его семью расстреляли в немецком гетто в годы войны. Он на фронте был с отцом и девятью братьями. Один единственный с войны вернулся, остальные полегли… Через годков пять, женился во второй раз, на вдове с двумя дочерьми, которых  воспитал, как своих рОдных. Дочки выросли, замуж повыходили, а потом в Израиль умотали, оставив стариков. Не хотел Яков уезжать из Одессы. Жена его три года назад померла. Он остался один, совершенно один. Только и живёт воспоминаниями и надеждой  увидеть дочерей и внуков.
У молодой женщины вытянулось лицо.
   - Зачем же он рассказывает всякую ерунду? – спросила, состроив мину.
   - Ерунду? Это не ерунда, милочка, это жизнь, шо ты понимаешь…
Помню тот день, когда Яков с войны вернулся. Уходило их десятеро на войну, с отцом, а вернулся один он. Страшный день был. Очень страшный. Вспоминать нет сил, а уж пережить то, что он пережил, врагу не пожелаю.
Яков ничего не знал о судьбе родных. Он вернулся в Одессу с надеждой обнять мать, свою Розу, младших братьев, сестру, племянников. Вошёл он во двор, а тут отец мой, покойный Иван Иванович, как увидел его, кинулся на грудь, обнял, да расплакался, как младенец.
   - Все нормально,дядя Ваня, - говорит Яков. – Живы будем - не помрём, - а у самого слёзы по щекам льются, скулы ходуном ходят. – Один я вернулся, один. Отец и Залман  под Варшавой погибли. Мойша, Фима, Даник под Сталинградом остались. Сёмка в бою под Краковым голову сложил. Натан с Менделем в Белоруссии лежат.  Венька  в Берлине, … перед самой победой, в госпитале от ран помер.
Отец рыдает, остановиться не может, сжимает Якова в объятиях, не отпускает. Обнял его Яков и говорит: "Потом поговорил, Иваныч, за своими соскучился. Пять лет не видел, ни одной весточки не получил за все годы. Как мои-то поживают? Живы – здоровы? – а сам рвётся в подъезд свой, домой.
   - Не спеши, - шепчет отец. - Нет их, Яшенька. Никого нет. Убили их немцы проклятые. Всех в гетто убили: и маму, и жену твою, Сеньку, маленькую Симху, племянников, мать Софочки. Всех. Облавы на евреев по всему городу были. Страшное время было. Проклятое. А Юлик с Ароном и Бенькой до этого на фронт сбежали с военным эшелоном, да разбомбили этот эшелон, отъехать не успел от вокзала…
Окаменел Яков. Смотрит пустыми глазами на свои окна. Котомку из рук выронил и медленно в дом вошёл. А потом оттуда такой крик раздался…
В этот день умерла его душа. Страшно умирала - кричала, выла, рыдала, звала всех родных поимённо.
Яков сильный человек. Заставил себя жить, работать. Никогда не пил, не курил. Он был лучшим в Одессе портным. Шо ви знаете, молодые? Обшивал он всю Одессу. Работа только и спасала его. А потом он встретил Еву. Хорошая она было женчина, добрая. Её девчушки сильно привязались к Якову, а он к ним. Женился Яков на вдове. Дружно жили, по - человечески. Девчушек вместе на ноги поставили. Правда, помню, разоткровенничалась покойная Ева с матерью моей. На кухне они говорили, я нечаянно подслушала их разговор. Жаловалась Ева матери, что часто ночами муж её, Яков Хаймович, Розу зовёт и плачет во сне. Не забыл он своей жены первой. Всю жизнь любил только её. А Еву уважал сильно. А ты говоришь "весёлый человек".
   - Так почему же он не скажет правды, что все умерли, зачем придумывать то, чего нет на самом деле? Не он один пострадал в годы войны! – не унималась женщина. – Странно, очень странно, - она развернулась и ушла.
   - Та шоб тебя... Для Якова они все живы, - сказала Клава, – родители, братья, сестра, его любимая Роза, жёны братьев их дети. Он остался с ними в прошлом. С ними его душа, а тело здесь, на земле, ожидает своего последнего часа. Придумывая о них истории, как о живых, он продлевает их жизнь, проживая свою рядом с ними. Пусть придуманную, но с ними. Я думаю, это даёт ему силы жить. У каждого из нас своя душа, понимать надо.
Клава поднялась со скамейки, подобрав с земли авоськи, поплелась в сторону дома, бурча на ходу: "Господи, есть ли ты?"

***

Открылась и закрылась дверь квартиры за старым Яковом.
Соседи давно разошлись по домам. Затих старый одесский двор, готовясь к ночи.

Он сидел на кровати, глаза смотрели на старый деревянный комод, на котором горела   свеча, освещая лица старых семейных фотографий.
С них на Якова смотрели: молодые мать с  отцом, братья, его приёмные дочери, внук, внучки, вторая жена – Ева. С большого портрета, в красивой раме, улыбалась ему его единственная земная любовь, его Роза.
Из раскрытого в ночь окна лилась тихая мелодия его любимой песни о старом еврейском портном, о нём самом. Губы старика  шевелились, он тихо пел,  не отрывая взгляда от родных лиц, улыбаясь прошлому, называя его по именам.
   - Моя Роза, мэйдалэ моя, мэйдалэ (девочка). Отец, мама, Семён, Мойша, Фима, Даник, Веня, Залман, Натан, Мендель, Юлик, Арон, Беня, Сеня, Симха я знаю ви здесь, - пламя свечи вздрагивало, вздыхало, выпуская маленькие снопы искр. - Ми скоро встретимся. Я жду этого пятьдесят шесть лет. Ой, вэй, ой, вэй. Как истосковалась моя душа по вам.  Ещё чуть-чуть потерпите, и мы, как прежде, будем вместе. Только би дожить до Песах, увидеть дочерей, внучек, а потом, дожить до Нового года, шоб обнять Аркашу. Больше ничего не желаю. Больше ничего. Вэй. Ой вэй, жизнь моя. Ой вэй…

Песня поднималась всё выше и выше, по пути, залетая в парковые аллеи. Меняя направление, неслась к морю, окунаясь в тёплые волны. Вновь взлетая к небу, звёздам, уносилась в бездонную, бесконечную даль, унося с собой память сердца, воспоминания, боль и маленький луч надежды.

На следующий день Яков Хаймович в сквер не пришёл.
Всё было как всегда. Всё также люди гуляли по скверу, всё также беззаботно щебетали птицы, радуясь солнечному дню, только воробьиные стайки были обеспокоены отсутствием вкусных хлебных крошек, которыми сегодня, в первый раз за  много лет, их никто не угостил…


окончание http://www.proza.ru/2016/11/24/596


Рецензии
"Для Якова они все живы, родители, братья, сестра, его любимая Роза, жёны братьев их дети. Он остался с ними в прошлом. С ними его душа, а тело здесь на земле .." -как вы правы с этими строками. И сколько человеку надо еще прожить, что не было бесчеловечных историй. А сколько их было, и будет - ли их повторение? Скромный и простой старик, но в нем душа бога. Переживаю за Одессу. Всего Вам доброго

Каким Бейсембаев   16.03.2017 20:00     Заявить о нарушении
Спасибо Вам, уважаемый Каким Бейсембаев!
Не забывается прошлое, обрастая легендами, новыми и новыми повествованиями авторов. Главное, что в наших душах живёт память.
Спасибо.
С уважением и теплом
Инна

Инна Рогачевская   18.03.2017 10:46   Заявить о нарушении
На это произведение написано 38 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.