Не знаю точно - как так получилось, знаю только, что навеяно Ольгой Алексовой и её великолепной "Лёшкиной правдой". - http://www.proza.ru/2009/10/26/847
I.
- Выпьешь?
Я, вздрогнув от неожиданности, быстро закрыл холодильник и обернулся.
Восседающий за обшарпанным столом безвозрастный мужичок, трудноразличимый в полумраке коммунальной кухни, забавно подмигнул мне и хрипло повторил:
- Выпьешь? Со мной... Али как?
- Сёмушка, поди внове за горькую принялся? - невесть откуда образовалась старушка-одуванчик в длинной самовязаной кофте и платочке.- Гляди, Валентина заявится - все заревём…
Сёмушка, определённо принадлежащий к породе людей «маленькая собачка до старости щенок», обвёл мутным взглядом явно ускользающее пространство и, зафиксировав безнадёжно разбегающиеся зрачки на укоризненно качающей головой бабуле, пробурчал:
- Не дрейфь, Матвеевна, не заявится. В ночную она… - мужичок, крякнув, опять повернулся ко мне. - Не с Матвеевной же разговляться, так? А окромя нас с тобой мужиков окрест не имеется… Вымерли. Как мамонты.
Этот Сёмушка и сам был слегка похож на мамонта. Но невымершего. А потому что ещё не безнадёжно стар... Или нет, не на мамонта, на доисторическую зебру. Саблезубую, как тогда было принято среди зверей. Саблезубую - это из-за двух одиноких зубов, весело торчащих во рту мужичка, а зебру - из-за застиранной тельняшки, синтетических спортивных штанов с широченными пунктирами лампасов и растоптанных полосатых тапок на босу ногу. Донельзя напоминающих копыта.
- Аль ты за рулём? - не унимался Сёмушка. Вот привязался… С какой стати я должен пьянствовать с этим чудиком? - К Филипповне приезжал?
- Да, к бабушке… - я помолчал, возясь с заедающей «молнией» сумки. - Лекарства привёз да продукты вот… Приболела она… И мама в командировке...
- Приболела? - Сёмушка нахмурился, вонзив вопросительный взор в Матвеевну. - То-то я гляжу…
- Приболела, приболела… - охотно закивала старушка, поправляя платок. - Вишь, кака оказия с отоплением нонче…
- И обогреватель у неё сломался, оказывается… - смущённо кашлянул я. - А она молчит, стесняется... Завтра увезу его в ремонт.
- Ку-уда? - встрепенулся Сёмушка и неожиданно вдарил кулаком по столу. Мы с Матвеевной вздрогнули. Старушка вдобавок торопливо перекрестилась. - Матвеевна! Я наказывал: что ломается - ко мне? А ну, говори, было говорено?
- Было, было… - кивает послушно одуванчик. Не одуванчик словно, а китайский болванчик на автомобильной панели.
- Йэ-эх, Филипповна… Скромна больно, негоже так… Ты вот что… - Сёмушка встал из-за стола, оказавшись мне по плечо. - Как величать-то?
- Володя.
- Семён… - хм, рукопожатие оказалось крепким и сухим. - И на «ты», конечно… Иль желашь, чтоб я сам себе трухлявым пнём мнился? Ты вот что, Вовка… Ташши-ка этот обогреватель сюда, гляну, что там…
Сёмушка, торопливо ушаркав тапками во тьму коридора, через минуту вернулся с настольной лампой и ящиком, в котором погромыхивали инструменты.
- Ташши, сказал, не боись…
*****
- Золоты, вишь, руки у мужика… - нашёптывала мне Матвеевна, пока я разлеплял над исходящей паром кастрюлей смёрзшиеся покупные пельмени. - Всё в доме на ём держится. Зашибает только, ох, зашибает. Не, не буянит, что ты, что ты… Что нет, то нет, напраслину возводить не стану. Но Вальке, бабе-то его, и энто не по нраву… Выпил мужик малость, так что? Налево его не заворачивает, собутыльников тоже сроду не видывала. Нет же, она его в хвост и в гриву, в хвост и гриву… Мегера, одним словом… Нам строго-настрого запретила с Сёмушкой бутылками рассчитываться. За ремонт али ишшо за что... Увижу, грит, что спаиваете - берегитесь! Не сносить, мол, вам голов... И денег, грит, не вздумайте ему совать, мне отдавайте...
- Всё! - донельзя довольный собой Семён снял очки, необычайно ему идущие, кстати, аккуратно сложил инструменты в ободранный ящик и подтолкнул в мою сторону огромный масляный радиатор на колёсиках, купленный мной года два назад специально для бабушки. - А ну, включай!
Радиатор работал прекрасно. Два мощных вентилятора вращались абсолютно бесшумно, толкая в лицо пласты тёплого воздуха.
- Здо-орово! - не удержался я от похвалы. - Спасибо, Семён! Что должен за ремонт?
- Так ты мне составишь компанию, Вовка, или по-прежнему брезгуешь? - обжёг взглядом Сёмушка.
- Брезгуешь… Скажете… Скажешь тоже… - я засмеялся. – Да не вопрос, составлю. Сейчас укачу агрегат к бабушке в комнату… За пельменями присмотри…
Матвеевна - добрая душа одобрительно кивала.
*****
- Прошу к столу! – я, дурашливо склонившись, изобразил суперщедрый жест a-la Мишка, денискин друг, поющий "Папа у Васи..."
- Ого! - Семён, деловито потирая руки, восторженно обозревал аккуратно порезанную ветчину, малосольные огурчики-помидорчики, пряную селёдочку, заказной пирог с картошкой и огромное блюдо парящих пельменей - ровно половину привезённого мной для бабушки. Нисколько не жалко, а к бабушке я завтра опять загляну. И привезу чего-нибудь ещё. - Красотишша, Вовка! Матвеевна, глянь, кака чудо-самобранка! Иди, присядь с нами… Иди-иди, уважь компанию, я те пять капель по обыкновению…
Семён дунул в старинные хрустальные стопки и поднялся. Держа в руках голубой эмалированный чайник. Я вопросительно взглянул на Сёмушку, но тот молча стал разливать. Не чай, прозрачное что-то… Я принюхался. Водка, конечно!
- Ну, за знакомство, Вовка! За армию нашу… - ох, завтра же двадцать третье февраля, как я забыл? - И за матерей солдатских. Вот за них… - Семён эффектно, но в то же время как-то по-настоящему склонив голову, чокнулся с Матвеевной. - Сын у неё офицером был. В Афганистане…
Я тоже встал.
- Елизавета Матвеевна, за Вас!
- Ой, робяты… - Матвеевна пригубила водку, наигранно ойкнула и прикрыла рот кончиком платка. - Спасибо. Коленьке моему пятьдесят было бы в энтом-то годе…
- Хороший был парень Колька. Озорной, но умный… - Семён задумчиво похрустел огурцом. - Матвеевна, ты энто… Ешь давай, ешь. Пельмешки бери, их жевать не надо, махонькие…
- Беру-беру, Сёмушка, спасибо…
- Да эт не мне спасибо, Вовке вот… Колька-то твой тоже добрый был. Голубей держал, да-а… Вовка, нынче пацаны голубей держат?
- Да нет… - пожал я плечами. - Очень редко. Да и пацанами их не назвать уже… Это, наверное, те же, кто и тогда держал.
Семён опять поднялся с чайником.
- Не-не-не, Сёмушка, пойду я… - прикрыла стопку ладошкой Матвеевна. - Спасибо… К Симе загляну, да Филипповну попроведаем. Как она, Володя?
- Говорит, что лучше… - ответил я, благодарно кивая уже разлившему Семёну. - А с завтрашнего дня медсестра будет приходить, я договорился. Уколы колоть.
- Ну и славно… - перекрестилась Матвеевна, вставая. - Пойду… Может статься - пособить что надо Филипповне…
- Вот так и живём, Вовка… - Семён вытряхнул из пачки «примину». – Бабье царство… Пять бабьих душ совместно с моей Валькой... Ничё не скажу, накормлен-обстиран завсегда… А вот поговорить не с кем…
- Семён… - я поморщился от сигаретного дыма. - Ух, и вонючая же эта «Прима». На-ка вот, кури это…
С интересом покрутив в руках «Парламент», Семён вернул пачку мне.
- Не-е, Вовка, запрещено мне хорошие сигареты курить. Приятно чересчур. Выкурил и опять хочется… А «Примой» я и с пол-сигареты до изжоги накуриваюсь… - Семён закашлялся. - И не хочется больше. Потому что противно… Колька покойный, Матвеевны-то сынок, бывалочи, у меня курево таскал, он ведь помоложе меня будет. Спрашиваю - ты стащил, басурман? Молчит. Насупится и молчит… Не мог он врать. Один раз только соврал, когда отец его под машину попал. На глазах у ребятёнка… Да-да, у Кольки на глазах... Матвеевна сильно тогда беспокоилась. Чувствовала, видать, что... А Колька - нет-нет, я папу видел, его на заводе во вторую смену оставили… Не хотел говорить, ни в какую… Алексей, колькин-то отец, не один тогда шёл… С полюбовницей… Неувязочка могла выйти... Наливать, Вовка, чи шо?
- Наливай, Семён.
- Пытал я его тогда, отчего соврал. А он мне - и ты помалкивай! Да ещё зло так, понимашь... Я - так всё равно мать узнает… А он - сказку рассказать? Расскажи, грю, раз прямо ответить не можешь. Ну, он и рассказал… Послушай и ты, Вовка. Валил лесоруб деревья у реки однажды, топор с топорища сорвался и в воду... Э-эх, огорчился лесоруб, чем робить-то теперича? Как семью кормить? И вдруг явился перед ним Господь и вопросил:
- Чего опечалился, лесоруб?
- Дык, как не печалиться, топор вон в реку обронил.
Господь тут же и достал из воды топор. Тот, да не тот… Серебряный!
- Твой, мол, нет?
- Нет, не мой!
Достал Господь другой топор. Золотой!
- А этот?
- Не мой!
В третий раз достал он простой топор, железный и старый.
- Этот?
- Он! - обрадовался лесоруб.
Понравилась Господу честность лесоруба и подарил тот ему все три топора.
Погодь, Вовка, в горле пересохло… Давай стопку!
Мы чокнулись.
- Ух... - Семён пожевал ветчину, прикрыв глаза. Словно прислушиваясь к вкусу. – Синтетика одна, хоть и вкусно… Во-о-от... Несколько лет минуло с той поры. Ушла жена лесоруба на реку бельё полоскать али мыться-купаться, неважно… И не вернулась. Утопла… Прибежал лесоруб на берег, расстроенный опять. Как же детки малые без мамки? И тут вновь Господь… Опускает руку в воду, а лесоруб:
- Только ты сразу с третьей начинай!
Рассердился Господь – ты мне указывать? Ты? Мне? А лесоруб:
- Прости меня, мол, и выслушай. Если б ты начал с первой, то достал бы из воды... Любку Орлову, допустим. Услышав моё «нет», ты бы вынул... Люду Целиковскую или Мордюкову Ноннку, а уж опосля жену… И подарил бы мне всех троих! А ведь немолод я уже, чтоб разом с тремя красотками жить-крутить, здоровье не то, да и вера не позволяет… А детки как же? Что подумают? Только поэтому я и осмелился указывать тебе! Аха… И что? И оставил ему Господь жену законную… Опять же за честность... - Семён замолчал, потушив сигарету.
- … А при чём тут…? - помолчав, спросил я.
- А при том, Вовка… Либо знать, либо догадываться, есть разница?
- Ну, Семён, удивил… Мудрёно как-то…
- А жизнь вообще - штука мудрёная… - Семён задумчиво поскрёб седоватую щетину и поднялся из-за стола. – Думаешь, никто кроме нас и Матвеевны не допетрил, что у меня в чайнике? Липовая конспирация, ни дать ни взять - липовая... То-то же… Ну, бывай, Вовка, устал я чего-то сегодня… И замёрз. Даже водка не греет... Ты скажи - это старость?
II.
К бабушке я заехал через день. Справившись о самочувствии и проверив параметры записей о давлении, я побежал выгружать очередную партию продуктов в холодильник.
Семён, сгорбившись, сидел за столом и курил.
- А, это ты… - уныло отреагировал он на мою протянутую для рукопожатия руку.
- Случилось что? - я, опустив сумку на пол, присел напротив.
- Случилось, Вовка… - грустно промычал Семён, глядя мимо меня в чёрное вечернее окно.
После пары наводящих вопросов я всё-таки выяснил у понурого Семёна причину внезапно обуявшей его печали. Оказывается, накануне, в День Советской армии, наш город посетили два сёмушкиных сослуживца. Проездом.
Сказать честно, я так до конца и не понял, где именно им довелось служить вместе, где-то в Азии… Во Вьетнаме, что ли? Или в Корее? Когда там она была, война-то?
Так вот, встретились они, посидели в привокзальном ресторане, а потом разъехались. Семён поехал домой, а сослуживцы его - дальше, куда-то на восток. Но перед отъездом они презентовали Семёну бутылку дорогой водки, которую он обещал выпить в мае, в день гибели их общего боевого товарища. Да, ещё… На этикетке бутылки сослуживцы оставили свои автографы.
Уже перед домом Семён внезапно вспомнил о поджидающей его в родных пенатах опасности. В виде гражданской супружницы Валентины, для которой даже подписи столь дорогих сердцу Семёна людей - пшик аэрозольный.
Покрутив не очень трезвой головой в поисках выхода из ситуации, Семён не придумал ничего лучшего, как засунуть бутылку в один из громадных февральских сугробов, наметённых у подъезда. Засунуть-то засунул… А найти теперь не может!
- А ты сугроб хорошо запомнил? - осторожно спросил я, опасаясь ещё более усугубить ситуацию.
- Вовка, чего их запоминать? Сугроб как сугроб… Конечно, запомнил… Стащили, сволочи! – Семён, постанывая от досады, опять потянулся за сигаретами. – Да хрен с ней, водкой… Понимаешь… Они как бы мне память доверили… О Пашке, а я… Алкаш проклятый… Ненавижу себя! Ненавижу! Убил бы...
- Всё убиваешься? - в кухню вошла незнакомая женщина. Раза в два превосходящая по габаритам Семёна. - Всё слёзы проливаешь по поллитре своей? Тьфу!
- Валентина! - как ошпаренный вскочил Семён, сверкнув глазами. А, так это и есть та самая грозная Валентина? - Не трожь меня лучше, слышь? Не трожь, грю!
- Да кто тебя трогает? - Валентина набрала картошки из ящика и высыпала её в мойку. - Сам себя изводишь. Это ж надо, из-за отравы так убиваться…
- Уйди лучше! А то я за себя не ручаюсь! - плачущим голосом выкрикнул Семён, срываясь в фальцет.
- Ухожу-ухожу… - Валентина скрылась в дверях. - Смотреть противно… Посмешище… Весь дом смеётся… Из-за поллитры... - раздалось уже из коридора.
- Вовка, я это… - Семён вдруг торопливо засобирался куда-то. - Я щас.
Воткнув ноги в широкие голенища чёрных валенок, накинув полушубок и схватив с вешалки шапку, Семён выскочил из квартиры, хлопнув дверью.
- Фигня какая-то… - пробормотал я и подтащил свою тяжёлую сумку к холодильнику.
Минут через пять входная дверь опять хлопнула. На пороге стоял заснеженный Сёмушка. На мой молчаливый вопрос он отрицательно покачал головой. Скинул полушубок, повесил шапку и, выпрыгнув из валенок, прошёл к столу.
- А он ведь меня спас, Вовка, Пашка-то… Можно сказать, собой прикрыл… - Семён прикурил, украдкой вытерев глаза. – А я… Да что ж я за скотина-то такая? - он внезапно обхватил голову руками и из его утробы вырвалось что-то вроде громкого воя.
- Семён, да найдётся… - торопливо и неубедительно забормотал я. - Провалилась, наверное, вовнутрь, в снег… Оттого, что бутылка тёплая… Какая водка-то хоть была?
- Да какая разница? - потерянно махнул рукой Семён, утирая слезу. - Дело не в водке…
- Я понял… Ты скажи, какая?
- Да эта… Как твои сигареты…
- Семён, найдётся. Темно просто. Утром же и найдётся… И это… Возьми себя в руки… - я встал. - Пора мне, извини. Завтра заеду, поговорим…
*****
Утром я выехал на работу раньше обычного. Посетив круглосуточный алкомаркет и купив бутылку «Парламента», я, уже сидя в машине, долго обшаривал барсетку в поисках авторучки. Блин, когда надо, хрен найдёшь…
Уф, вот она…
Даже воздух, казалось, повеселел в бабушкиной коммуналке, когда я заскочил туда вечером. Семён, улыбаясь во весь щербатый рот и гоняя в губах обслюнявленную "примину", паял на кухне утюг.
- Как он? – шёпотом спросил я у Матвеевны, столкнувшись с ней в коридоре.
- Нашёл, представляшь чудо этакое? - Матвеевна, перекрестившись, как-то хитро усмехнулась. – Утром, только светать, он из дома. Возвернулся скоро, тут же, с час потом ещё плясал да песни орал от радости. Перебудил всех, думали - тронулся. Сугроб, вишь, перепутал в сумерках-то! Ох, горюшко… Ведь намедни чуть с ума не посходили от истерики евоной… Перепугались, дурынды старые - как же мы теперича-то, без Сёмушки-то? Вдруг у него микарда или ишо...
- Вовка! - услышав голоса, выскочил в коридор Семён и от избытка чувств задорно хлопнул ладонями по своим тощим ляжкам. - Вовка, нашлась, не поверишь, нашлась! Вон она, в шкапчике, за стеклом... "Пар-ма-мент"... Тот самый, с подписями!
- Ну вот… - я невольно улыбнулся. Очень уж шкоден был в своей неподдельной детской радости Сёмушка. - Я ж говорил… А ты раскис весь…
- Вовка, ты давай-ка это... В мае приезжай, двенадцатого… Пашку помянем, дружочка мово закадычного! Расскажу я тебе…
- Приеду. Обещаю.
*****
Но ещё до мая, где-то в начале апреля, Матвеевна рассказала мне, что в подтаявшем сугробе были обнаружены ещё пять бутылок водки. Разной.
"Парламента" среди них не было. Стащили, прав был Сёмушка...
- Пять! - повторила Матвеевна, торжественно поднимая узловатый палец. - Ты понял, Володя? Пять! И Валентина, значица, тоже…
