Паша, обеспокоенная долгим отсутствием матери, взяла фонарь и собралась было идти на поиски. Долго блуждать в ночных потёмках по посёлку не пришлось. Ирина обнаружилась за дверью, перед самым крыльцом – несчастная лежала, скорчившись, без чувств, прижимая голову к обледенелым ступеням.
Паша, себя не помня от отчаяния и страха, втащила мать в избу. Тихонько воя, омывала страшные, рваные пёсьими клыками раны.
Ирина, немного отогревшись у печи, скоро пришла в себя. Увидела заплаканное лицо дочери. Спросила пить. Пила, с трудом проглатывая, тёплое молоко. Потом велела Паше закрыть наглухо все двери и ставни в доме. Заснула. Паша, совсем уставшая, пристроилась на лавке близко от неё. Мать пробудилась перед самым утром, глухо закашлялась. Позвала дочь. Та мигом подскочила, подпёрла голову больной подушками.
- Сядь дочка. Хочу поговорить с тобой.
Паша присела на постели рядом с матерью.
- Да не реви! Послушай. Знаю, что жить мне осталось недолго. А рассказать тебе придётся многое.- Больная на мгновение умолкла...
- Начну, пожалуй, вот с чего.
Ирина выпростала руку из-под лоскутного одеяла и указала дочери на лавку в дальнем углу горницы.
- Под лавку загляни… Достань-ка.
Под лавкой, скрытой длинным покрывалом, плотно придвинутый к стене, нашёлся невысокий сундучок. Паша с усилием потянула за него. Сундук же оказался не тяжёлым. Она взяла свечу и посветила.
Сундук – деревянный, обитый латунью, с плоскою, чуть нависающей крышкой, - был такой, какие водятся только в домах русского севера. Крышку и стенки сундука сплошь покрывала роспись. Паша слегка опустила свечу и поднесла поближе. По красно-рыжему яркому фону гуляли вихрем смоляные всполохи.
- Готовила тебе приданое. Не дождалась. – Мать тяжело закашлялась. Решительно тряхнула головой.
-Теперь, стало быть, пригодится для другого. Открывай.
Паша, волнуясь, приподняла крышку сундука… Узнала свои старенькие кацавейки, да грубой вязки свёрнутую материну шаль. Полюбовалась на своё богатство и недоумённо повернулась к матери.
- Да плат-то разверни.
Она послушно вытащила шаль из сундука и развернула. Прямо на колени ей вывалился плотный свёрток, обёрнутый тряпицей…
В свёртке была увесистая стопка хрустких ассигнаций.
Мать деловито продолжала:
- Деньги ты спрячешь и возьмёшь с собой. На них первое время проживёшь. Ежели расходовать с с умом, то хватит года на два…
Паша только напряжённо слушала мать и молчала, боялась расспрашивать. Да та сама, почти спокойно, даже буднично пояснила:
-Из посёлка уезжать тебе придётся. Поедешь, дочка, в город.
Девица не поверила ушам своим. Отсюда до ближайшего большого города, если в санях, да с доброй лошадью, - пути с неделю. А ежели зимой, одна, да по безлюдным тропам, да на худой телеге,– верная погибель! Матушка, бедная, в болезни-то, видать, рассудком повредилась... Ох, беда!
Но мать хоть говорила и с трудом, но рассудительно.
- Скоро сюда из города приедут перекупщики. О том меж нами было раньше обговорено. Дождёшься, когда в дом зайдут. Тогда попросишься поехать с ними.
Паша, давясь слезами, заворачивала свёрток в шаль. После, в сердцах, засунула своё приданое обратно, да и хотела, было, закрывать сундук.
Но тут же услыхала голос матери:
- Теперь внизу пошарь-ка, под одёжею, на днище.
Девица вздрогнула. Сунула руку вглубь, под кацавейки. Нащупала полотняной мешочек. В мешочке перекатывались небольшие камушки.
- А это передашь приезжим скупщикам. Предложишь, как уплату за свой проезд. Сторгуешься с ними до самого города. Пожалуй, не откажут.
Паша вытряхнула из мешочка на ладонь несколько шероховатых красно-бурых катышков. Взглянула и вздрогнула… Потом с немым вопросом оборотилась к матери. Та поняла, кивнула, но объяснять более ничего не стала, только спросила пить и после снова провалилась в забытьё.
Теперь проснулась к ближе к вечеру, когда уже совсем стемнело.
Открыв глаза, мать сразу же заговорила, глядя в дощатый тёмный потолок избы, не сомневаясь в том, что дочка слышит её.
- Теперь скажу о самом главном. Пора. Чую, что силы мои на исходе.
Она с усилием сглотнула и произнесла:
- Настало время передать тебе подарок. Подарочек тот непростой. Кому – удача, а кому – проклятие.
Только все женщины у нас роду Плясуньей её называли.
