Но останется след

Сергей Ребельский


Но останется след…


     - Эй, Катюша! – сказал я своей жене Кате, - наплюй-ка!
     - Прямо на тебя?
     - Пока лучше сюда вот, в пробирочку. Пять миллилитров, будь ласкова!
     - Это ещё зачем? – она подозрительно прищурилась, - снова, небось, пакость какую-нибудь замышляешь? 
     - Именно так! На чистую воду вывести нас хочу, распознать: есть ли в твоём организме хоть капля еврейской крови? А в моём – русской?
     - Это ты чего ж – по слюням отгадаешь?
     - Угу. Компания такая открылась – «23 and me» называется. Основана, между прочим, супругой самого Сергея Брина, который – Google. Я им, кровопийцам, 200 долларов уже отслюнявил, как одну копеечку. Пробирки вот прислали. Сейчас наплюём и отправим, a они там, у себя, ДНК нашу выделят и много кой-чего про нас разузнают. Откуда мы есть пошли, как говаривали твои славянские предки. Лично я родственников неизвестных откопать собираюсь (забегая вперёд, скажу, что, и впрямь, нашёл: целых четырёх, троюродных).
     На следующий день жена вернулась с работы оживлённая: – Слышь, a Лёня убеждён, что он еврее тебя!
     - Какой ещё Лёня?
     - Да Коган же! Они с Олькой, оказывается, месяц назад ещё отправили. Он, реально, из этих ваших каких-то там, типа священников, которые ни с кем никогда  не смешивались. Говорит, он еврей на все сто!
     - Ну и пожалуйста, я за лаврами не гонюсь. Только, если он проценты имеет в виду, – это вряд ли! Ста процентов вообще не бывает. Ни у кого. Предки наши, конечно, сильно религиозными были, но всёж-таки не святыми! И жили тоже не среди святых. Чтоб за много веков – ни единого смешанного бракa, измены, изнасилования, усыновления? Да ладно, чего гадать, погодим - узнаем.
     - Сколько ждать-то теперь, месяца два?

                *          *          *

     Ещё не загорланили петухи, едва забрезжил рассвет, и лимонная долька луны вовсю золотилась на сиреневом небе. Но в доме реб Мойши дер кузнеца, что на Пробойной улице, жизнь била ключом.   Хозяйка, Фейга-Тема, щупленькая, подвижная женщина с лицом, изрезанным тонкими морщинками, и острым, хрящеватым носом, ссутулилась над столом, при свете одинокой свечи выбирая косточки из большoй, разрезанной напополам щуки. К вечеру ожидали гостей – не каждый день случается такой праздник! Сам реб Мойшe, широкоплечий и заматерелый, молился в углу, прикрыв волосатой рукой свои прозрачно-голубые глаза, а заодно уж и крупный, картошкой, нос. Буйная, рыжевато-серебристая борода росла от самых его глаз; круглая лысина выглядывала из-под чёрной кепы. Белый талес с двумя широкими синими полосами, наброшенный на плечи, и пара чёрных кожаных тфилинов на лбу и на левой руке довершали молитвенное облачение.
     - Шма Исраэль Адонай Элохэйну Адунай эхад! – шептал старик, - Барух Шем кевод малхуто леолам ваэд... Пинхеле, - обратился он к малышу, сновавшему от матери к отцу и обратно, - угомонись уже, наконец, довольно тебе носиться взад и вперёд, ахин ахэр! Бесишься, словно телёнок на лугу! Не дашь папе сосредоточиться! Веаавта эт Адонай… Иди лучше ко мне, запоминай молитву! Элоэха бехоль левовеха увхоль нафшеха увхоль меодэха.
     - А я и так знаю! – гордо сказал Пинхас, - Вешинантам леванэха ведибарта бам бешивтеха беветэха увлэхтеха!
     - Нет, вы только поглядите на этого ребёнка! – умилился Мойшe, - ему четыре года, а он уже знает святой язык! Быть тебе раввином, или, на худой конец, мелaмедом!
     - А скажи-ка, ингэле, - спросила Фейга, - ты и вправду всё это понял, что сейчас произнёс?
     - Пока не всё, мамеле, - сказал мальчик, - но я же расту!
     - Ты уже достаточно вырос, чтобы понимать: нельзя мешать папе молиться! А ну стань рядом и слушай молча!
     Некоторое время в комнате раздавался только шёпот молящегося. Наконец, Мойше умолк, встал и, размотав тфилины, принялся укладывать их в чехольчик.
     - Фейга, - спросил он, погодя, - а почему Малка не помогает?
     - Она пошла доить.
     - А Маня – она что же, придёт тебе помогать?
     - С таким пузом - пусть уж лучше дома лежит, донашивает нам первого внука! Они с Янкелем зайдут вечером полакомиться. Как-нибудь сами управимся.
     - А сколько будет гостей?
     - Четырнадцать, ты же знаешь.
     - Это вчера днём было четырнадцать. А сегодня - нужно будет ещё реб Шлёму дер сойфера пригласить, с женой! Вполне возможно, наши будущие родственники!
     - Не кричи, Мойшe, - сказала Фейга, - разбудишь мальчика! Грех, конечно, но я рада, что ты не поднял его на молитву. Довольно он вчера намаялся, пускай поспит подольше. – Она призадумалась. - Что ж до реб Шлёмы, хотела бы я иметь его в семью, такого уважаемого человекa. И приданое роскошное: сто рублей серебром, да все эти платья с перинами. Но, по-моему, Абрамеле был не рад!
     - Кто ж тут будет рад? Только приехал, только в дом вошёл, родных расцеловать не успел, – и нате вам, является шадхен! Она, эта сваха, немножечко-таки себе обнаглела. Или они так мечтают сбагрить свою Фруму? Сколько ей, девятнадцать? Не перестарок ещё…
     - Фрумочке двадцать стукнуло, на три года моложе нашего сыночка. И она вполне ничего себе! Но я чувствовала, хоть Абраша слова не сказал, он негодовал на шадхен.
     Помолчали.
     - Ну, хорошо. Родственники или нет, только пусть вечером все узнают, какая ты у меня стряпуха!  Полезу сейчас в наш книпл, сколько денежек тебе достать?
     - Не волнуйся, Мойше, не нужно ни гроша! Абрам полтинник дал на угощение – ещё останется! Видел, какую щуку я прикупила – это же не рыба, это Левиафан! А днём пойдём с Малкой в лавку.
     - Целый полтинник? – удивился Мойшe. – Я гляжу, он-таки прилично себе подзаработал за эти три года, раз позволяет так кутить. Я гляжу, они там неплохо платят за эту работу – строить корабли!
     - Он даже интересовался, не продаётся ли какой дом в местечке! Вот как он прилично заработал! – гордо сказала Фейга.
     - Дом? – задумчиво переспросил Мойшe. – Дом? Я гляжу, он-таки не на шутку собрался жениться!
     Послышался шум в сенях, и, лёгок на помине, в комнату вошёл старшенький, Абрам, коренастый крепыш с коротким, прямым носом, карими, как у матери, глазами и густыми каштановыми кудрями, переходящими в курчавую бородку.
     - Гут морген, тате, гут морген, маме.
     - Ой, - Фейга выронила нож, - а мы думали, ты дома, спишь в своём закутке.
     - Слишком много дел, чтобы спать! Мне необходимо переговорить с вами. О чём-то очень важном!
     - Ну так говори, - настороженно предложил отец.
     Целую минуту Абрам набирался храбрости. - Ты знаешь, тате: я ведь надумал жениться! – Он глубоко вздохнул и решительно продолжал. - И не нужно нам никакого приданого, я и сам могу содержать семью! Научился кое-чему там, в порту, открою своё дело!
     - И на ком же ты собрался жениться, если не секрет?
     - Заходи! - Абрам широко распахнул дверь, - вот на ком!
     Она вошла и застыла, скромно опустив очи долу – и родительские сердца тоже застыли, а потом упали, рухнули ниже земляного пола. Она была совсем молоденькая – и решительно не похожа на еврейку! Честно говоря, она вообще не походила ни на кого из всех известных им людей.  Её можно было, наверное, назвать хорошенькой, – если только немного привыкнуть сперва…
     После долгой паузы, Мойше открыл, наконец, рот: - И где ж ты её такую откопал?
     - Тате, она готовила еду, там, на верфи. Ты только не подумай плохого: я ей всё объяснил, – и тогда она стала в отдельном котле варить кoшерное, специально для нас с Вульфом.
     - Откуда ж она взялась?
     - На корабле приплыла, с дальнего берега, из чужих краёв. Она и на корабле тоже кашеварила. Она хорошо блюла себя с матросами!
     - Кто её родители?
     - Отец моряком был, там, в южных краях, в Неаполитанской земле. Он плавал по всему миру, по разным морям, и привёз себе жену с другого конца света, с Востока. Его жена была очень красивая.
     - Почему «был», почему «была»? - нахмурилась Фейга.
     - Так они померли оба, от холеры. Вот тогда она и нанялась варить на корабль.
     Все долго молчали. Видно было, как Мойшe собирается с силами.
     - Ты что же, - начал он зловеще, - собрался жениться на гойке? На шиксе? Захотел навсегда опозорить меня, мамeле, всю нашу семью? Всех своих дедов и прадедов, да блаженна будет их память?
     - Тате, я люблю её!
     - Люблю, шмублю! Чтобы мне в синагоге никогда больше не читать вслух Торы? Чтобы Малка осталась без мужа? Чтобы Пинхеле не приняли в ешиву? Чтобы мамины подруги переходили на другую сторону, когда она пойдёт в лавку? Ой-вэй мне, зачем только дожил я до этого несчастного дня? Крихн ойф ди глайхе вент! Слушай сюда, мальчишка: или ты завтра же обручаешься с Фрумой, дочерью реб Шлёмы, или я прокляну тебя!
     - Oна тоже любит меня, тате!
     - Вон из моего дома! – зарычал Мойшe и, мощным кулаком ухватив бороду, вырвал большой седоватый клок. – Вон из дома моего, я говорю!
     Снова наступилo молчание.  Девушка стояла бледная, словно фарфоровая статуэтка, и только переводила взгляд с одного говорившего на другого, не различая слов, но понимая, что пришла большая беда.
     - Хорошо, мы сейчас уйдём! – проговорил Абрам побелевшими губами, - покинем это местечко навек! Но сперва, - он обернулся к девушке и прошептал по-русски, - Сперва скажи ему! Скажи им обоим, Кьюнг-Сун!
     - Я хо-чу прой-ти ги-юр! – выдавила она заученную фразу на идиш, еле внятно, но все поняли.
     Снова повисла тяжёлая, долгая пауза.
     - А что, по-моему, очень даже мило, когда у девочки такие раскосенькие глазки, - не слишком уверенно промолвила Фейга.
     - Сколько тебе лет, девочка? – спросил Мойшe.
     - Тате, она плохо понимает на идиш. Ей шестнадцать.
     - Где она ночевала?
     - У вдовы Брохи.
     - Так отведи же её поскорее обратно, пока совсем не рассвело, да прихватите побольше еды! И тотчас возвращайся, пойдём к ров Велвелу за советом. И запомни: вас не должны видеть вместе, покуда не подписана ксубе!

                *          *          *

     - Эй, Катюша! – сказал я своей жене Кате, - е-мэйл пришёл, результаты наши ДНК-овые готовы. Пошли, что ли, смотреть? С кого начнём – с тебя аль с меня?
     - С тебя давай! Скорей уже узнать, кто победил: ты или Коган! Он на девяносто восемь процентов только евреем оказался. Вот вам и священник!
     - А больше, небось, и не бывает. Нашла, понимаешь, из чего соревнование устраивать!
     - Да открывай скорее, интересно же!
     - Так, сейчас… Погоди… Вспоминаем пароль… Теперь куда? Теперь кликаем здесь… Долго очень у них открывается… Посмотрим… сюда идём… тут! Вот, глянь! Видишь вертикальные полосочки – это 23 пары моих хромосом… Так-с… почти всe хромосомы мои светло-зелёные… a цвет сей обозначает… ашкеназим – то бишь евреев. Что и требовалось доказать! Ага, и у меня тоже девяносто восемь процентов! Ничья у нас, стало быть, с твоим Коганом. Ну хорошо, изучаем дальше… Эти вот голубенькие кусочки – восточно-европейские. У них, вишь ты, русские, украинцы, белорусы – вместе все, программа не различает. Почти двa процента моей ДНК… втёрлись, понимаешь, в доверие…
     - А та вон синенькая финтифлюшка?
     - Зараз побачим… ага, это у меня южно-европейский сегмент.  Испанцы, итальянцы, и разные прочие балканцы. Совсем крошечный кусочек!
     - А тот, рыженький?
     - Оп! А вот это совсем уже что-то новенькое! Сейчас узнаем… ану-ка? Вот те раз!
     - Чего там, говори уже!
     - Корейские гены, вот чего! Ноль целых одна десятая процента! Ну и сюрприз! Представляешь, выходит, в моём роду корейцы были! Дай сообразить… ноль одна процента… то есть одна тысячная, – стало быть, десять поколений назад! Ранний восемнадцатый век, так, вроде, выходит?
     - Ни фига себе!
     - Вот именно! Откуда в захолустном, изолированном еврейском местечке взяться корейцу? Или кореянке? Дорого б я дал, чтобы раскусить эту тайну, узнать, как там всё было у них!
     - Нешто теперь угадаешь?
     - Да, прошлое сокрыто во мгле, зато будущее - предсказуемо! Ведь и нас ждёт такая судьба! Давно уже истлеет наш прах, простынет след на Земле, забудутся имена и поступки, - но гены твои, сцепившись с моими, поплывут, через наших мальчишек, в грядущие века, передадутся новым поколениям, смешиваясь, расщепляясь, растворяясь в океане других генов...




2015


Рецензии