Глава 10 Deathly Needles

   «Как будто там, в смертельной дали, скорбя, усопшие рыдали»*


      В двухэтажной больнице, состоящей из двух длинных корпусов с выбеленными кирпичными стенами, Никольская осваивалась постепенно. К тому же, если запечатать чувства осязания и постараться привыкнуть к больничным суматохам с пациентами, их стонам, всхлипам, бесконечному чиханию, ревущему кашлю и иным подобным проявлениям ликующих болезней, находиться здесь довольно-таки сносно.
      Приёмная доктора Эдельштейна находилась в первом главном корпусе, на первом этаже слева от входа. Справа же, в конце коридора, оснащена просторная операционная. Второй этаж выделили для жизни медперсонала, состоящего из пяти человек, и технического состава из четырёх человек. Второй корпус — дневной стационар, который мог вместить 70 пациентов, и состоял из 5 основных отделений. Большую часть времени, когда Никольская находилась в Чубинцах, он был практически весь заполнен.
      Все, что происходило между Никольской и Эдельштейном на протяжении первой недели на этом "островке несчастий" (однажды она услышала, как Виктор подобным образом отзывался о месте их работы, когда беседовал с Марией Ивановной) — это молчание и напряжённость со стороны доктора, и ощутимая неловкость с едва заметной каплей нервозности со стороны молодой учёной.
      Народу в приёмной было густо, пустой она никогда не оказывалась, и всех пациентов Виктор активно, уверенно, едва ли не торжественно, принимал. В иные, не приёмные дни, под его чуткой и твердой рукой хирурга проводились операции. Никольская не понимала, каким образом это все происходит, допуская в своих размышлениях, что его нездоровое пристрастие к наркотическому веществу все-таки существует. К её удивлению, все предыдущие дни, как и сейчас, он твёрдо стоит на ногах, бодрый и терпеливый, иронично выгибающий бровь, стоит только медсестрам сказать что-нибудь не то, то есть, он был полной противоположностью картины, которая предстала перед ней и Ребеккой в первый день их приезда, того холодного 11 ноября.
      В окружении новых привычек, запахов, порядков и характеров невольно замечаешь некоторые странности, как пятна, проступающие на канве происходящего. И Никольская, конечно же, не могла не заметить, что атмосфера всеобщей праздности, слегка меланхоличного веселья трудового коллектива по вечерам в гостиной существенно менялась, стоило Никольской появиться на пороге, пройти мимо, или не дай бог задержаться в одном с ними помещении. Глаза Марии Ивановны, которая по обыкновению сидела в кресле у камина, вытянув к нему ноги, способны были уловить каждую ноту настроения, хозяйствующую в помещении. И на этот раз она замечает перемену. Этот едва ощутимый оттенок растерянности замечают и медсестра с санитаркой, но как ни в чем не бывало продолжают читать газету и распивать чаи. Никто вообразить себе не мог, что что-то происходит, это было просто смутное ощущение.
      Доктор вдруг оборвёт разговор или весело льющуюся мысль, застопориться, опустит глаза в кружку с чаем или книгу, и станет нервно перелистывать страницы. И снова молчание, молчание, молчание, пока однажды вечером, на середине второй недели, наконец, не произошёл разговор.
      Тогда было около семи часов вечера. За окном темно и стонет вьюга, будто это какой-то страшный зверь рыщет по окрестностям. Он одним махом своих когтей смог бы сорвать этот ничтожный клочок под названием крыша.
      Свет в кабинете у Эдельштейна горел во всю свою возможную мощь, но её все равно не хватало. Теней, затаившихся по углам, за столом, за шкафом и мягкой мебелью было слишком много. Никольская, сложив руки, застыла перед готическим шкафом с острыми узорами, подробно изучая содержимое каждого стеллажа скромной библиотеки Эдельштейна. Гиппократ? Очевидно. Гален и Везалий? Все ясно. Парацельс, Альберт Великий? Вот это уже интересно. Вероятно, в это время по коридору в сторону второго крыла, мимо своего кабинета передвигался Виктор и заметил, что забыл его запереть.

— Так как вы узнали?

      Если бы Аннабель не услышала приближающихся шагов, она бы содрогнулась от неожиданного прерывания тишины. Эти слова прозвучали как удар хлыстом, резким, но довольно приятным расслабленным голосом, в котором ощущалась утомленность и несколько рюмочек крепкого провинциального напитка.       Словно человек, так и не сумевший отыскать ответ на сложный ребус или задачу, одновременно пытаясь выглядеть непринужденно, Виктор прильнул спиной к шкафу и упёрся локтями на одну из полок, ожидая ответ.
      Аннабель, все так же блуждая взглядом по книгам, сдержано ухмыльнулась:

— Верите ли вы, доктор, что помимо эмпирических вещей, есть и иные, природу которых нам никогда не уловить и не исследовать, на поиск и понимание которых может уйти целая вечность, но даже по прошествии которой, обернувшись, вдруг осознать, что топтался на месте?

      Доктор скрестил ноги и не произнёс ни слова, пытаясь вникнуть в суть, тогда Аннабель повернула голову в его сторону:

— Вы же только что сами пришли и это сказали, причём уже второй раз. Удивительно, что слово, брошенное в удачное время и при удачных обстоятельствах, способно делать с человеком.

      Виктор медленно опустился в кресло и провёл рукой по лицу, потирая глаза. Он сам ЭТО доказал. Впервые — тогда, при встрече, это был их первых разговор, и Виктор должен признаться, что не особо отдаёт себе отчёт о том, что тогда происходило. Второй раз — чёрт возьми, только что.

— В чём собственно состоит вопрос? Вы сказали про иные вещи. Что это за вещи?

— Я уверена, что этой категории присуще многое непостижимое, встречающееся на пути в нашей жизни, но в данный момент я имею ввиду такие чудеса, как совпадения, стечения обстоятельств, несвойственные события, которые не должны происходить, вернее, могли бы не происходить, но происходят. Его величество Случай.

— Должно быть, самое интересное заключается в том, что этим процессом никто не руководит. Подобно молекулам ДНК, подобно нашим генам, случайности тасуются, перемешиваются, после чего и выпадает прелюбопытнейшая комбинация событий, из которых состоит наша жизнь.

— Значит, по-вашему, она не предопределена.

— Как же можно? Нет. Каким образом?

— И не существует сил, влияющих на неё?

— На что?

— На эту комбинацию.

— Полагаю, разве что сам человек, когда решает в корне изменить все. Что ему мешает? Он не скован никаким бременем и волен в своих желаниях. В любой момент он может все перевернуть.

— Право же, как искусно иногда разворачиваются события, — Никольская обернулась к сидящему в кресле Виктору.

— Да уж, — жилистая рука убрала чёлку назад, получилось только взъерошить её, — просто угадали, слепой выстрел и сразу в цель.

«Быть может всё-таки предопределено?» — подумала Аннабель, удерживая взгляд на его лице до тех пор, пока не осознала, что Виктор также не спешит прерывать их зрительный контакт.

— Стало быть, теперь Вы меня законченным морфинистом считать будете? — с притворной горечью спросил Виктор. Он и сам не до конца понимал, зачем это спрашивает.

— Нет-нет, — как-то сухо начала Аннабель, — я не воспринимаю всё это в таком ключе, у вас скорее не совсем здоровое употребление, а если быть честной, совсем не здоровое. Однако же слушайте, многие этого не осознают, или отказываются принимать факт, я знаю, что у всех есть нездоровое пристрастие к чему-либо, или же к кому-либо.

      Она попыталась незаметно оттянуть ткань левого рукава ниже, чтобы тот прикрыл бесформенные пятна на молочном запястье. В памяти мелькнуло лицо Красовского и его близкое дыхание, лаборатория, кипящие субстраты, карамельные кудри Бэкки и бант на её лиловом платье. Заметил ли Виктор движение её рук?

— Иногда мы не в силах решить, что будет гореть самой желанной звездой в нашей жизни, тогда в игру вступает судьба, как бы это получше сказать, рок, фатум или тёмная аристократия, и превращает это в нездоровое пристрастие.

***

      Однажды поздним вечером, когда все давно уже спали, Никольская услышала громкие шаги внизу, затем вдруг что-то застучало и понеслось по коридору. Отчётливо слышно голоса. О, они что, кричат? Чей это может быть плачь? Она лежала в своей комнате под одеялом и боялась пошевелиться. Немного погодя к ней пришло осознание того, кому могли принадлежать голоса: фельдшер, медсестра, и ещё был какой-то грубый мужской голос, однако не похожий на Виктора.
      Аннабель нашла в себе силы подняться, надеть платье и выглянуть в коридор.
      Пройдя несколько шагов, она была замечена крайне встревоженной Марией Ивановной. На мгновенье остановившись, она в нескольких словах обрисовала картину происходящего, мол, дочь одного фермера привезли, задыхается, тиф у неё, но доктор уже её осматривает, вы можете возвращаться ко сну. Она тотчас же исчезла с медикаментами за белой дверью кабинета Эдельштейна.
      Никольская вернулась к себе и села на кровать. Ей ужасно хотелось присутствовать на осмотре и наблюдать за действиями доктора.
      Вдруг —  «Операционная! Матерь божья! Да куда?!» — глухие крики фермера заставили её содрогнуться. Он, видимо, сполз по стене, опустился на пол, и медсестра уже достала нашатырный спирт. Операция? Это уже в разы интереснее.
      Девочку уже поместили на стол и подготовили к операции. Ужасные всхлипы и дикая жажда воздуха давали понять, что конец близится с каждой минутой. И вдруг молчание. Гнетущая тишина наполнила операционную, и доктор с фельдшером поняли, что девочку уже не спасти. Слабая, буквально микроскопическая ниточка пульса была слишком слаба, чтобы её заметить, и из помещения начали удаляться, опустив голову. И только Виктор не переставал повторять фельдшеру «Кислород!». Мария Ивановна помчалась к дефибриллятору, однако он помочь уже ничем не мог.
      Никольская остановилась возле приоткрытой двери и минут пять наблюдала за происходящим. То, что Виктора временами болезненно скручивало в спазмах, как бы он не старался подавить в себе эту адскую боль, можно было заметить только со стороны. В иные ужасные секунды, казалось, совсем сейчас отключился. Фосфорная бледность, круги под глазами, испарина на лбу. Теперь он был один в операционной, не считая полуживой девочки, теперь он поддался приступообразным тискам этой адской боли, уповая на то, что она его отпустит, вот-вот, сейчас!
       В глазах у Виктора всё плыло, сердце бешено колотилось. И вдруг, собрав все оставшиеся силы и сосредоточив внимание на пространстве вокруг себя, увидел возле больной девочки Никольскую в белом халате, перчатках и маске. Она холодным взглядом изучала девочку, инструменты, пытаясь понять, что сейчас по плану должно происходить, затем приблизилась к Виктору и шепнула как можно тише:

— Вы должны прийти в норму, идите и сделайте это.

      В этот момент, когда болезненные вспышки света мелькают у него в глазах и отдают, словно молотком, по всей его черепной коробке, и, скрутившая все внутренние органы, боль волнообразно распространяется по всему телу, проще и лучше всего Виктору было бы не в компании фельдшера и медсестёр, и, тем более, не одному, а именно с ней. Ибо истинной причиной, по которой доктор временами ведёт себя странно, владеет только она, о его проблеме знает она. Она — это тот человек, который может все сложить в голове и понять, почувствовать, увидеть, что с ним происходит.
      Появление Никольской в операционной немного вернуло Виктора в себя, он выдавил сквозь зубы безжизненное «Справлюсь», и встал на ноги.
      Аннабель пыталась поймать его взгляд:

— Говори, что делать.

      Таким образом, два с лишним часа под руководством Эдельштейна и Никольской проводилась операция. Марья Ивановна также помогала все это время приводить в норму девочку, попутно недоумевая от умений гостьи из столицы, которая опытом в операционных вопросах ранее точно не сияла. Девочка, видимо, в рубашке родилась, будет весело петь Мария Ивановна, когда её определят в десятую палату. Пульс пришёл в норму, дыхание все ещё восстанавливается.
      Оставив пациентку под присмотром медсестёр, Виктор вышел из палаты и поспешно закрылся у себя.
      Помощь Никольской также уже была не нужна. Она привела себя в порядок и вдруг поняла насколько устала, и как сильно была рада спасению этой маленькой жизни. Надо же, как быстро наступило утро, — подумает она, глядя в окно, когда вдали над местной часовней расцветёт солнце. — Это самая быстрая ночь в моей жизни.
      Тут Виктор вдруг подлетел к ней, как вихрь, такой быстрый и внезапный, и стал делиться с ней радостными возгласами: «Получилось! Мы сделали это. Нет! Ты сделала это, Аннабель! Какая же ты молодец!».       Виктор так радостно и добродушно приобнял её за плечи, что Никольская не сразу смогла понять происходящее, а осознав, вскинула руки, легко кротко отторгнув Виктора. Теперь на её лице ни тени улыбки, она что-то невнятно проговорила.
      «Не надо. Лучше не трогай меня»
      И оттого ей стало неловко от своих слов, что она тотчас же поспешила удалиться.

***

«Однажды я позволил эликсиру Дьявола проникнуть в меня, влиться в мою кровь и смешаться с ней… Страшнее всего то, что в дальнейшем я ничего не предпринимал, чтобы предотвратить катастрофу, чтобы спасти себя от этой поистине дьявольской власти. Вскоре у меня внутри стало так пусто и темно, и только это химическое вещество было у меня в крови, оно наполнило мой мозг и мысли. Я стал вместилищем для morphium hidrohloridum, и больше там нет места ни для чего на свете»
Запись в дневнике доктора Эдельштейна.
26.11.18NN года.

— Ты говоришь, что у тебя нет зависимости, — Никольская положила руку на его запястье, когда он держал в воздухе чашку, — тогда борись с этим, поверь в это сам и покажи, что у тебя её нет.

      Гримаса задумчивости исчезла с его лица, оно осунулось, под тканью рубашки нельзя было не заметить тяжёлого вздоха. Чашка с нетронутым содержимым вернулась на поверхность подоконника, возле которого они стояли.
      Она все равно не поймёт, — кажется, это говорили Виктору многочисленные крупные серые капли дождя, что в какой-то момент задребезжали об подоконник и окно, раздражающие своей безупречностью, как их много, и какие все безупречные.
      Надвигается буря.
      Доктор Эдельштейн зажмурился: даже если я в самых точных физиологических деталях опишу ей своё состояние во время абстинентного синдрома, она не будет знать ЧТО это такое.
      Аннабель просто стояла рядом и абсолютно точно знала, что он сейчас думает.

— Аннабель, я делал все, чтобы от этого избавиться, и все вскоре оставил, потому что бессмысленно и эффекта не было никакого. Пусть я каждый раз играю с жизнью, хотя совсем не знаю правил, и все мои нервы протянуты в иглу, моё спасение, — произнося это слово, он не мог сдержать смешок, — пускай останется в руках судьбы.

— Чтобы решить проблему, нужно понять первоисточник и вырвать это зло с корнем. Любую ситуацию можно перевернуть, переиграть, исправить, ты сам это говорил, — Никольская не переносила прямых назойливых взглядов в глаза, но сейчас сама ловила взгляд Виктора. — С чего все это началось?

      Восковая бледность на лице, лютая инсомния, что проступает на его лице в кругах под глазами и покраснении глазных яблок, раздражительность, закрытость и мрачность — говорят о большом душевном беспокойстве.

— Я не буду об этом говорить, — Виктор побледнел и отстранился, — нет, Аннабель, не всё удаётся исправить.

      Произнесённые с надрывной нервозностью слова, будто сами поспешили вывести Виктора из комнаты, а затем застыли в голове Аннабель размытой сюрреалистической статуей.

***

      Было ощущение, что ноябрь выжимает из себя последнее тепло, чтобы зима взошла на престол и обрела своё могущество в первых же числах декабря.
      После их разговора Виктор не показывался на глаза уже несколько дней и Никольскую это беспокоило.       Аннабель уверяла Ребекку, что присмотрит за ним, пока он приходит в норму, а сейчас она не знает живой ли он там, в тишине своих покоев, которую, по словам глуховатой санитарки, строго запрещается нарушать. И вряд ли сейчас ученая переживала из-за того, что ответственность за Виктора перед Ребеккой стала под угрозу. Это было нечто иное, что она еще не готова осознать.
      Худое лицо Марии Ивановны как раз показалось из-за двери её комнаты, когда она пришла к Никольской с просьбой взглянуть на пациента, и учёная не упустила возможности спросить об Эдельштейне. И тогда Мария Ивановна ответила, деловито оправив халат, затем протирая очки, пока они спускались по лестнице и шли мимо больничных палат, что это явление не такое редкое, и их уважаемый доктор имеет свойство исчезать на некоторые время в своём крыле корпуса.

— Всем, кто тут находится постоянно, это хорошо известно, — похвасталась она.

      На вопрос могу ли я его видеть, фельдшер точно бы подпрыгнула со своим категорическим «нет-нет-нет», будь только она чуточку моложе. Но потом её лицо омрачилось, она будто бы вспомнила то, что сделало ей невыносимо больно:

— Сегодня он спрашивал, не приходило ли письмо от Роланда.

      Блики светильников прыгнули на её очки и отразились в серых стеклышках, но Никольская могла поклясться, что видела за ними одинокую слезу.
      Вот оно. Это была вторая странность «островка несчастий», которая обескураживала её воображение в большей мере, чем все иные недосказанности. Когда из чьих-то уст небрежно слетает имя Роланд, или когда эти уста подают мысль о неком «давнем друге», либо завязывается разговор о картинах, художниках и выставках, между присутствующими начинается странная игра немыми посланиями, загадочными взглядами. Правило игры видимо, состояло в том, чтобы как можно скорее напомнить другому собеседнику «ты хоть не бери пример с идиота, держи язык за зубами», — и превратиться в скорбящих немых призраков.
      То, о чём Никольская даже подумать не могла, окажется правдой — среди мертвенно-белых лиц призраков, потупивших черные глаза, одинокий мертвец отплясывает макабре под трансцендентное звучание токкаты и фуги Баха, и тащит душу Эдельштейна вниз, все ниже и ниже.

***

      Отсутствие Виктора Эдельштейна становилось очень продолжительным.       Вечером, сидя за столом под настольной лампой с зелёным абажуром и уткнувшись в атласы анатомии в небольшой тусклой комнате, она приняла решение, что беспокоить его не будет. Ведь, если такие явления внезапного и продолжительно исчезновения из жизни обитателей «островка несчастий», по словам Марии Ивановны, уже неоднократно случались и ранее, то должно всё решиться само и на этот раз, верно? Этот раз ничем не особенный и он вскоре вернётся, если не завтра, то послезавтра.
      Но она изменила решение с такой же скоростью, с какой его приняла.
      Какие только мысли не придут в голову, заплетая чёрные волосы в свободную косу и слушая завывания зверя откуда-то извне. Когда сухие ветви дерева, на мгновение отразившиеся в окне чётким очертанием темных линий, заскрежетали по поверхности стекла, её сердце куда-то провалилось. Ей казалось, что секунды три оно не билось вовсе, а когда вернулось на место, Никольская сорвалась с места и отправилась к Виктору.

***

      Морфий порождает в сознании своей жертвы высокие требования к окружающим, они становятся для зависимой марионетки ничем иным, как запасным способом достать ещё порцию кристаллов этого белого растворимого в 25 частях воды божка. Они не обладают тем достаточным терпением к препятствиям, возникающим на пути достижения цели, которое присуще здоровому человеку.
      Она пришла к нему ночью.
      Ночью дверь его комнаты всегда заперта, но сейчас Аннабель нервно и оттого резко дёрнула ручку двери, и та поддалась. Она готова была молиться всем дьяволам, чтобы он оказался жив. Нехорошее предчувствие по пути сюда коробило душу.
      Догадалась ли Никольская, когда вошла, что Виктор оставил дверь открытой для неё, потому что знал, что она придёт, потому что хотел, чтобы она вошла и тогда бы он, чёрт возьми, позволил увидеть ЕЙ себя ТАКОГО? Ибо, небеса, — говорят, что вы все видите — ему нужно было уже кому-нибудь открыться полностью, иначе бы он умер. Ему нужен кто-то. И, перебирая всех возможных людей на этом «островке несчастий», ему необходима только Никольская.
      Да, ему было чудовищно плохо, этой ночью он точно не спал. При внешнем осмотре у бледных восковых кукол с пустыми безжизненными глазами выявляется повышение температуры тела, снижение общего тонуса мышц, зрачки сужаются и потеряно бегают по комнате из угла в угол, дыхание и пульс при этом значительно учащены.
      Виктор находился за столом в кресле с высокой спинкой, едва позволяющей разглядеть в полутьме очертания его тёмной засаленной шевелюры, и ничего более.

— Аннабель, дорогая, вот и ты, — это дребезжание совсем не походило на голос Виктора, однако исходило из его уст, — ты как раз вовремя.

      Если бы Эдельштейн повернул голову немного вправо, он бы принял Никольскую за мрачную средневековую статую мифического существа, до того тень от её одежд кидала на стену причудливые рисунки. Её глаза были испуганными и округлившимися, вся краска ушла с лица, оставив вместо себя фантом вечного беспокойства. Когда бы она к нему не пришла — утром, вечером, вчера, сегодня или через три дня — он все равно уверял бы, что она появилась вовремя.
      Эдельштейн не двинулся с места:

— Конечно это ты, никто бы больше не решился, они слишком уважают мои просьбы, не хочется думать, что бояться.

      Статуя ожила, её взгляд смягчили выступившие слезы, и она опустилась к нему, неосознанно сжимая ткань на плече его рубашки:

— Позволь мне помочь тебе.

      Виктор послал ответный взгляд и встал, поднимая за плечи Аннабель.

— Помоги мне, приготовь раствор, я не в состоянии увидеть дозу.

      Он вытянул перед собой руку, наблюдая за её сильной дрожью.
      Следующие события Никольская будет стараться забыть ещё долгое время, но покидать её память они будут чудовищно медленно. Они позволят ей понять, что если ад и рай действительно существует, то этой ночью они найдут пристанище в душе Виктора.
      Он, если уж быть беспредельно точным — абстинентный синдром, просит приготовить инъекцию, на что Никольская стала утверждать про существование разных способов избежать очередного срыва. Виктор чертыхается: «Лучик мой, солнышко, ты не понимаешь», и пытается задобрить её всяческими ласками.
      Он умоляет её приготовить этот чёртов раствор, выжимая из девушки жалость к своей слабовольной никчёмной натуре. Однако Никольская ни в какую.
      Что-то в лице Виктора вмиг переменилось, словно по щелчку пальцев — теперь он приказывает ей приготовить этот чертов морфий. Прежнего Виктора теперь не было в помещении. Он стучит по столу и бросает предметы, точно демон, управляющий его рукой целиться в неё. Но даже когда разожжённый примус пролетел над головой, она успела согнуться, и тот с грохотом ударился об пол, даже тогда Никольская не ушла, более того, выражение её лица стало словно каменным. Ответила она Виктору, или тому, кто им сейчас управляет, одним коротким словом, рассекшим воздух перед его лицом — Нет.

      Теперь в его руках браунинг.
      Она погрузилась в ужас, словно в ледяную воду. Это заставило её дышать в разы быстрее. Он очень близко, теперь каждое резкое движение может стать последним. Не вовремя, конечно, но Аннабель подумала, как такую новость воспримет Ребекка, — Аннабель Никольская умерла от огнестрельного ранения в живот от рук Виктора Эдельштейна. Её брат и её близкая подруга. И… только тогда Никольская готовит чёртово снадобье для этого чёртового безумного доктора.
      Через несколько минут заветное маковое снадобье наполнило его жилы, и, едва пребывая в сознании, Виктор безжизненно кинул своё тело на кровать, откинув голову на мягкую спинку.
      Пока в голове у него блекли последние вспышки сознания, он ощутил движение на кровати рядом с собой, и чёрное платье мелькнуло в его осязаемом зрительном пространстве. Его глаза лениво раскрылись и сфокусировались — он видит её глаза и помнит соприкосновение душ.       Никольская и Эдельштейн сидят разбитые и мрачные, словно после самого мощного шторма, после которого в живых остались только они вдвоём.
      Позже Виктор почувствовал постепенную слабость, согнулся и устроил тяжелую голову на её коленях, обхватив их рукой, чтобы она никуда не уходила.

— Расскажи мне что-то. Что-нибудь.

      Было абсолютно всё равно, о чём пошла бы речь, и Аннабель пожелала говорить о том, по чему ужасно скучала — лаборатория, её опыты, алхимия, растения, и даже о Великом Делании. В сущности, о том ужасном и прекрасном вечере, когда Magnum Opus был создан, помещён в миниатюрный золотой флакончик, герметично закрытый пробкой, запечатанный воском и обтянутый тёмно-красным бархатом с золотой тесьмой.
      Однако Виктор уже некоторое время на маковых полях листает томик Шекспира в объятиях летнего ветра под густым деревом. Через несколько мгновений морфий протягивает свои вязкие ядовитые руки и забирает Никольскую, но абсолютно на иную сторону.


* — Эдгар Аллан По «Спящая»


Рецензии
Добрый день, Николь!
Прочитал «Глава 10 Deathly Needles».

Очень изысканно. Действие перетекает в размышление и эмоции так органично, что сердце замирает. Вам удается неспешно наращивать темп. Пресекать его и вновь убыстрять повествование.
Очень нравятся детали, описания красочны и зримы. У меня так не получается((. Завидую.
По содержанию (одной из ветвей):
Мысль о предопределенности судьбы - вечна. Один знакомый раввин (сам я не еврей, сорри)) сказал мне: "всё предопределено, но свобода выбора - есть. С тем и живи!"

Кстати, место действия. г.Кременчуг, больница на ул.Павла Чубинского? Или в поселке Чубинцы Киевской области? )))

С уважением, Сергей

Сергей Дормедонт   30.01.2020 23:49     Заявить о нарушении
Доброго времени суток, Сергей!
Благодарю Вас за внимание к моей работе и положительный красочный отзыв. Если Вам по душе глава и её философия, мне это очень приятно. И, кстати, совпадение названия географической местности с реальным абсолютно случайно, оно просто взято из головы.
Ещё раз спасибо, желаю Вам творческих успехов!

Николь Гуро   03.02.2020 23:27   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.