de omnibus dubitandum 107. 631

Лев Смельчук
ЧАСТЬ СТО СЕДЬМАЯ (1890-1892)

Глава 107.631. ТРОГАТЕЛЬНАЯ КОМЕДИЯ…

    Было около девяти часов вечера, но еще светло прозрачным легким светом и от яркой зари, и от рано вставшей, еще бледной луны, и от широкой гладкой реки.
Игорь Лотарев позже других пришел на обрыв, непривычно грустный и молчаливый.

    Шишмарев встретил его резким раздраженным голосом.

    – Иди сюда! Я получил письмо от Семенова… Это, ей-Богу, глупо! Какого же ты черта чудишь! Семенов пишет, что ты ему прислал десять рублей.

    Игорь поднял на него большие печальные глаза.

    – Оставь, Леня! – сказал он просто и отвернулся к реке. На его худое лицо ложились ее холодные бледные отблески.

    – Как, оставь! – вспылил Шишмарев.

    Лотарев страдальчески улыбнулся, не поворачиваясь. Шишмарев посмотрел на него, пошевелил губами и отвернулся, чувствуя неловкость и холодную досаду.
«Ну и черт с тобой!» – подумал он.

    – Что с вами? Чего вы такой грустный? – мягко и любовно спросила Шурочка, слабо дотрагиваясь пальцами до рукава серой тужурки Игоря.

    Лотарев быстро обернулся, и глаза его засветились мягкой и ласковой улыбкой.

    – Меня мать мучает! – страдальчески сказал он.

    Странно просвечивало это страдание сквозь ясную тихую улыбку.

    Владимир Коллонтай с холодной ненавистью скользнул по руке Шурочки, лежавшей на рукаве Игоря, отвернулся и стал закуривать папиросу.

    – Чем? – тихо переспросила девушка.

    – А она все требует от меня той жизни, на которую я не способен… Пристает, чтобы я деньги взял и ехал за границу; а я не хочу. Мне нечего делать там. Люди везде одинаковы…

    – Жизнь другая! – возразил Шишмарев.

    – Нет, и жизнь та же, – ответил Игорь, – потому что люди все одинаковы. Я не думаю, чтобы от количества железных дорог, университетов и тому подобного зависела жизнь. Жизнь внутри человека, ее надо только уметь использовать. А впрочем… если бы и была какая-то другая жизнь там, зачем я туда поеду? Я ею и жить-то не сумею…

    – Хоть посмотреть! – с внутренним оживлением и прорвавшейся страстной мечтой сказал Шишмарев.

    – Ну, это было бы дурно с моей стороны… – кротко возразил Игорь, улыбнулся виноватой улыбкой и прибавил: – Нет, вот я бы так просто… ушел куда-нибудь…

    – Куда?.. В каком, то есть смысле: от людей или так, куда-нибудь отсюда? – с недоверчивым недоумением спросил Шишмарев.

    Лотарев задумчиво помолчал, подняв глаза к небу и тихо приподняв брови.

    – И так куда-нибудь, и от людей… Не совсем, а на время… Мне часто приходит мысль, что каждому человеку надо по временам уходить куда-нибудь от всех в пустыню, что ли… Я так думал всегда, какая огромная штука жизнь и как легко и просто мы к ней приступаем. Оттого, должно быть, она так редко и удается людям. Надо было бы, чтобы каждый человек в известном периоде развития уединялся и сосредоточивался на время в себе самом.

    – Вот вы бы сами первый и уединились бы!.. – грубо перебил Коллонтай и вдруг весь зло искривился. – Право, хорошо бы сделали!

    Игорь Лотарев долго и серьезно смотрел на него. Потом вздохнул, передернул узкими плечами и тихо сказал:

    – Я знаю, что мешаю вам. Мне очень жаль это.

    Шурочка быстро и исподлобья посмотрела на него своими блестящими из-под ресниц глазами. Рука ее, мявшая растрепанный букет полузавявших, бледных уже цветов, остановилась, а потом задвигалась нервно и неверно.

    – Мне тоже очень жаль! – вызывающе ответил Владимир своим обычным, твердым и неумолимым голосом.

    Как раз в эту минуту шедший по тротуару тонкий черный человек неожиданно быстро свернул с дорожки на траву и, сделав за спиной Владимира два странных крадущихся шага, стремительно взмахнул тонкой длинной палкой и ударил ею его по голове.

    Острый, как лезвие, ужас сверкнул в мозгу у всех, Шурочка дико и пронзительно вскрикнула, путаясь в длинной юбке, отскочила к обрыву и едва удержалась там, вся изогнувшись над ним и закрывая лицо руками.

    Шишмарев уронил фуражку и беспомощно встал. Игорь Лотарев вскочил, почему-то схватил Ольгу за руку; а она выпрямилась и широко открыла заблестевшие диким любопытством и каким-то жадным чувством глаза. Коллонтай не потерялся. Его красивое лицо исказилось от боли, удивления и захватывающего бешенства.

    Стремительно и ловко он левой рукой перехватил палку, дернул ее вниз так, что Ткачев едва не упал вперед, вырвал и, оскалив зубы, ударил его поперек лица, по голове и по руке.

    Обезумевший от боли и бессильной ненависти Ткачев зашатался, роняя шапку и прикрываясь руками. Показалось, что брызнула кровь.

    Четвертый резкий и страшный удар попал уже по руке Игоря. Вытянув, точно в припадке какой-то странной болезни, руки к Коллонтаю, бледный, он твердо и властно проговорил:

    – Не надо… не смейте!

    И заслонял Ткачева без усилия и сопротивления. Одну секунду Коллонтай бешено смотрел ему в глаза.

    – Да ты что ж это, наконец! – хрипло проговорил он, судорожно сжимая палку, и вдруг коротко размахнулся и омерзительно, хлестко и страшно ударил его по щеке.
Лотарев покачнулся и страшно побледнел. На лице у него выступили светлые крупные капли слез, и глаза так широко раскрылись, что все лицо пропало за их влажным страдальческим блеском.

    – Ну, пусть… так… – слабо уронил он концами мокрых дрожащих губ и, непоколебимо прямо глядя в глаза Коллонтаю, не двинулся, не отвернулся.

    Со слепой бессмысленной жестокостью Владимир, выпустив палку, широко размахнулся, ударил его левой рукой, ступил шаг вперед и ударил в третий раз. Последняя пощечина ляскнула еще страшнее, отчетливо и плоско. Лотарев пошатнулся назад, споткнулся о скамейку и тяжело, безобразно, как-то боком, бессильно повалился через нее, высоко задрав ноги.

    Владимир круто повернулся, со страшной силой оттолкнул Ткачева и быстрыми твердыми шагами пошел прочь, ни на кого не глядя.

    То, что потом произошло, было похоже на тяжелый бред: все сразу дико и нестройно закричали и толпой кинулись к Игорю. Ткачев с выражением ужаса и мольбы на черном мрачном лице поднял его трясущимися руками. Шурочка целовала его бледные дрожащие пальцы. Шишмарев пробовал надеть фуражку, что-то бессвязно крича. Ольга обхватывала его тоненькими прозрачными руками. Они метались на краю обрыва, растерянные, как стая странных вспугнутых выстрелом птиц.

    – Господи! что же это такое? – с бесконечным ужасом спрашивала всех Шурочка и ползала у него в ногах с бессознательным, но ослепительно ярким чувством вины, с беспредельным восторгом и жалостью, любовью и возмущением. Ее красивое лицо исказилось, волосы развились, шляпа свалилась на спину, серая юбка беспомощно билась в пыли.

    – Игорь… простите… простите! – лепетал Ткачев.

    Лотарев поворачивал к ним сразу опухшее страшное лицо, силился улыбнуться и бессознательно гладил и хватал руки всех, своими дрожащими и ослабевшими. Глаза у него запухли, из носа и рта текла кровь, на виске грубо налипла земля и раздавленная зеленая трава.

    – Это ничего… – с трудом двигая раздутой губой, проговорил он. – Он не хотел меня… Он потом сам будет страдать… Я к нему пойду… подождите…

    Ольга дико всплеснула тоненькими ладонями, отступила на шаг и, вся засветившись счастливым восторгом, ярким голосом вскрикнула:

    – Игорь, вы святой! Он слабо махнул рукой.

    – Ах, какие вы глупости говорите, Оля!

    Ткачев отчаянно схватился за волосы.

    Игорь Лотарев торопливо улыбнулся ему, встал и, протянув руки, пошел. И тут только все увидели, что Коллонтай не ушел. Он стоял в десяти шагах от них, заложив руки в карманы, и криво, упрямо усмехаясь, смотрел на Игоря.

    Шурочка вздрогнула всем телом и судорожным движением загородила дорогу Игорю.

    – Не смейте, не смейте! – с болезненным, мучительным напряжением зазвеневшим голосом закричала она ему.

    Но Лотарев серьезно отстранил ее.

    – Вы не знаете, что говорите! – просто сказал он.

    А Ольга с тем же выражением восторга и наслаждения на лице оттянула ее за рукав.

    Игорь Лотарев подошел, к неподвижно стоявшему и в упор смотревшему на него Владимиру и протянул ему руки.

    На его обезображенном лице была жалость. Коллонтай густо покраснел. В глазах у него мрачно вспыхнула задыхающаяся ненависть, и с холодной насмешкой и злостью он проговорил сквозь зубы:

    – Трогательная комедия!

    Потом быстро и решительно повернулся и, не останавливаясь, ушел.

    Лотарев долго смотрел ему вслед, потом сразу весь опустился, сел на лавочку и закрыл лицо руками движением горьким и тоскливым.

    – Да что же это, в самом деле! – с возмущением пронзительно резко вскрикнул Шишмарев. – Дурак ты, что ли!

    В собравшейся возле них пестрой кучке народа захихикали радостно и любопытно. Шишмарев опомнился, быстро оглянулся, с бешенством повернулся и торопливо пошел прочь.

    – Черт с тобой, болван… блаженный! – с мучительным ему самому озлоблением бормотал он.

    Ткачев, опустив руки, точно его вдруг облили холодной водой и, он опомнился от непонятного кошмара, странно посмотрел на Игоря, и его тонкие злые губы кривились.

    – Ни-и к чему все это… – с тонкой язвительностью неожиданно проговорил он, как будто отвечая и предостерегая Лотарева.

    Все молчали и стояли вокруг Игоря. Страстный порыв, охвативший всех, бессильно упал, стало холодно, неловко, нелепо, захотелось уйти, прекратить эту уже казавшуюся безобразной сцену.