Берлинский Вавилон Веймарской республики

В короткий – всего полтора десятка лет – период между падением кайзеровской монархии в 1918 году и приходом к власти нацистов в 1933-м, жители Германии (все жители, а не только немцы по крови) впервые вдохнули воздух свободы. Творческой и личной свободы, обильно приправленной похотью, распутством и кокаином.

По сравнению с другими европейскими странами - всё ещё очень даже пуританскими - Веймарская Германия была местом абсолютной сексуальной раскрепощенности, в котором не было ничего, что считалось бы «слишком» или «чересчур». Символом этой свободы (сиречь публично-сексуальной жизни) стал, разумеется, Берлин.

А центрами этой жизни (в основном, разумеется, ночной) стали, конечно же, знаменитые берлинские кабаре. Хотя родиной кабаре стала (предсказуемо) Франция - первое в мире кабаре Le Chat Noir («Чёрный кот») появилось в 1881 году на парижском Монмартре – за двадцать лет до открытия первого берлинского кабаре, в тридцатые годы именно немецкие кабаре далеко обошли своих французских предшественников по раскрепощённости и сексуальности.

Во Втором Рейхе (сиречь кайзеровской Германии) любые увеселительные заведения в Германии находились под строгим надзором «полиции нравов» -  поэтому самые популярные и интересные были подпольными.

Ноябрьская революция 1918 года освободила и их тоже, поэтому сейчас в берлинских кабаре (теперь одновременно являвшихся и стрип-клубами, и борделями) бурлил дикий и совершенно безумный коктейль из алкоголя, наркотиков, и танцев. И, разумеется, самого разнообразного секса.

Пока ещё бурлил – и лишь в тех заведениях, которые ещё не успели привлечь внимание штурмовиков Эрнста Рёма, несравнимо более брутальных и решительных (и неподкупных), чем кайзеровская полиция нравов.

Доктор философии Стефан Цвейг, который был не только известнейшим писателем (его книга «Совесть против насилия: Кастеллио против Кальвина», ИМХО, должна быть настольной для любого христианина) и драматургом, но и хорошо известным (правда, в основном, в родной Австрии) журналистом, так описывал разгул свободы в Берлине (о котором знал не понаслышке):

«Берлин превратился в Вавилон. Немцы ударились в извращения со всей своей страстью и любовью к системе. Накрашенные мальчики с подчеркнутыми талиями разгуливали по Курфюрстендамм…

Даже древние римляне не устраивали таких оргий, какие происходили на балах трансвеститов, где сотни мужчин в женских одеждах и женщин в мужских танцевали прямо под доброжелательными взглядами полицейских.

Наступило полное свержение традиционных ценностей общества. Юные дамы хвастаются своей извращенностью, а если девушку в 16 лет заподозрят в том, что она еще девственница, над ней будут смеяться...»

Каждый из сотен баров Берлина имел свою специализацию: для гетеросексуальных мужчин, для геев, для лесбиянок, для трансвеститов,  пансексуалов и так далее.

Девизом эпохи (стремительно уходившей, но всё же эпохи) была коронная фраза одного из танцоров в знаменитом берлинском баре «Эльдорадо». Фраза была настолько распространённой, что имя этого танцора история не сохранила. Её мог произнести кто угодно в бесчисленных барах и кабаре Берлина. И не только Берлина.

«Я могу быть того пола, какого вы пожелаете, мадам»

В Веймарской республике гендерная изменчивость стала нормой. Переодевания и трансвестизм, андрогины и размытие гендерных границ были в порядке вещей. В берлинских кабаре мода стала одним из инструментов, с помощью которых мужчины и женщины демонстрировали свое отношение к полу и сексуальной ориентации.

Появились (точнее, вырвались из подполья) субкультуры геев и лесбиянок. Мужчины и женщины охотно изучали свою сексуальность и менялись ролями. Не столько возвращаясь к своей реальной сексуальной идентичности, задавленной пуританским обществом (это как раз было редкостью), сколько исключительно ради эксперимента и удовольствия.

К богатому клиенту куртизанка (проституция была легализована ещё в 1927 году) в мехах и бриллиантах приезжала на арендованном лимузине; страждущий победнее шёл в бордель; совсем бедняк мог снять женщину или даже мальчика прямо на улице.

В нищей, разорённой войной, репарациями и тяжелейшим экономическим кризисом стране недостатка в предложении не было – для многих и многих тысяч женщин, девушек, девочек и мальчиков продажа своего тела была единственным способом не умереть с голоду.

Сутенеры готовы были осуществить практическую любую фантазию клиента, если тот был готов платить. Итальянский журналист Луиджи Барзини писал: «

«Я видел сутенеров, которые предлагают все: маленьких мальчиков, маленьких девочек, крепких мужчин, сладострастных женщин, животных. Тут поговаривают о гусе, чью шею можно отрезать в экстатическом порыве, и ты получишь все в одном: содомию, зоофилию, гомосексуальность, некрофилию и садизм. Еще и перекусить, если кто-то сможет съесть этого гуся после...»

Нацисты, конечно, были не ангелы совсем. И преступлений совершили столько, что хватило бы на десяток режимов (как минимум). Однако всю эту сатанинскую мерзость ликвидировали (точнее, вычистили) целиком и полностью Жёстко (жестоко даже), безжалостно, свирепо и в высшей степени эффективно.

Зондеркоманды СС блокировали улицы, на которых происходила торговля живым товаром. Сутенёров быстро вычисляли, избивали до полусмерти (кое-кого, возможно, и до смерти) и отправляли в ближайшее «мозгоисправительное заведение». Дахау, Заксенхаузен, Бухенвальд... из которых, по слухам, ни один сутенёр так и не вернулся.

Хорошо известно, что самый эффективный способ покончить с проституцией – это ликвидировать спрос. Ибо с предложением бороться практически бесполезно – в полном соответствии с неумолимыми законами экономики на любой спрос всегда найдётся предложение. Всегда.

Поэтому клиентов тоже били смертным боем. И тоже отправляли в дикий концлагерь (пока дикий). Но это тех, кого застукали с совершеннолетними проститутками. Тех, кого обнаруживали на месте преступления с детьми, убивали сразу. Если повезло – быстро, если нет, то насмерть забивали коваными сапогами эсэсовцев илии штурмовиков СА...

Проституток – в женский лагерь (на перевоспитание) – тот же Равенсбрюк, детей – в теперь уже нацистский приют (где им гарантировали качественное лечение, образование и надлежащее нравственное воспитание). И так, улица за улицей чистили (и, в конце концов таки вычистили) весь Берлин. И всю Германию.

Разобрались и с борделями, и с кабаре, и с барами – ровно по такой же схеме. Плюс конфискация здания борделя в пользу НСДАП и/или нацистского государства.

Некоторые бордели оставили – но поставили под жесточайший контроль партии и СС. Дабы соблюдались два фундаментальнейших условия: полная добровольность и никаких несовершеннолетних. Бордели были только одного вида: «женщины для мужчин» - гомосеки обоего пола автоматом отправлялись в ближайший концлагерь без суда, следствия и (тем более) Святого Причастия.

После начала Второй мировой в сентябре 1939 году практически все бордели перепрофилировали под «эмоциональную поддержку военнослужащих». Их количество выросло едва ли не на порядок – и в Большой Германии (Германия + Австрия), и на оккупированных территориях, и в ближайшем тылу вермахта, и даже в прифронтовой полосе.

Обслуживали военных вермахта и ваффен-СС только чистокровные арийки (право работать в таких борделях необходимо было доказать подтверждённой расовым ведомством СС родословной).

Конкурс был огромный – чуть ли не каждая незамужняя женщина рейха считала своим патриотическим долгом всемерно помогать защитникам Германии от уничтожения большевистскими ордами. В том числе, и таким вот способом (не худший вариант по сравнению с надзирательницами в женских концлагерях и бараках).

Разумеется, как только пришли «освободители», всё вернулись на круги своя. Сначала Германия была чуть ли полностью изнасилована (причём отметились и большевички, и англо-американцы, и прочие французы и иже с ними). А потом Берлин... снова стал Вавилоном. Как и многие (если не почти все) крупные города Германии.

БДСМ нацисты тоже прикрыли безжалостно. Поэтому описанная ниже история оказалась одной из последних в «берлинском Вавилоне»...

Герой этой истории одним реально прекрасным берлинским вечером отправился на элитный бульвар Ку-дамм. Знаменитую Курфюрстендамм (до Великой Войны на этой улице, прообразом которой послужили, ни много, ни мало, Елисейские поля, обитали аж сто двадцать миллионеров).

Для элитной и изысканной (у Лилит по другому быть не могло) секс-вечеринки место было просто идеальным. Жизнь на Курфюрстендамм («мостовой курфюрстов») била ключом: здесь, в частности в знаменитом Romanisches Caf; (в доме номер 238), встречались артисты и художники, в кинотеатрах шли премьеры немых и первых звуковых фильмов. Курфюрстендамм стала для многих синонимом «золотых двадцатых» годов Веймарской республики.

Нацисты, впрочем, уже успели отметиться и здесь, причём отметиться неслабо. 20 марта 1927 года берлинские СА устроили на Курфюрстендамм серьёзные беспорядки, от которых досталось в том числе и Романскому кафе.

12 сентября 1931 года на Курфюрстендамм произошёл первый в Германии еврейский погром, организованный штурмовиками СА под руководством гауляйтера Берлина Йозефа Геббельса (с которым Колокольцев в некотором роде подружился) и руководителя берлинских СА Вольфа-Генриха фон Хелльдорфа (с этим собкору встречаться не приходилось).

«Дом Лилит» (он почему-то не сомневался ни в том, что организатором вечеринки была именно она, ни в том, что этот дом де-факто принадлежал именно ей) находился буквально в двух шагах от Romanisches Caf;, рядышком с лютеранской мемориальной церковью Кайзера Вильгельма.

Серый массивный, чисто немецкий четырёхэтажный особняк, построенный на рубеже веков почти одновременно с Романским кафе (и тоже в неороманском стиле), выглядел и обыденно и необычно одновременно.

Обыденно потому, что прекрасно вписывался в общий ансамбль Ку-дамм, а необычно потому, что аура дома была какой-то неотмирной. Иномирной. Потусторонней.

Как и его фактическая хозяйка. Которая встретила его на первом этаже (этажи со второго по четвёртого были жилыми, а вечеринки проходили в роскошном зале на первом этаже) абсолютно голой. В полном соответствии с объявленным дресс-кодом.

Женщины (в основном, молоденькие девушки) раздевались догола в громадной прихожей (оформленной, как и весь дом, в чёрно-красно-золотых цветах Веймарской республики). Аккуратно складывали одежду на скамьи, расположенные вдоль стен прихожей – и проходили в зал.

В громадный зал с высоченным куполообразным потолком, напоминавшим то ли христианский храм, то ли верхнюю комнату на Вилле Вевельсбург. Скорее, впрочем, второе, ибо потолок храма украшала на этот раз золотая свастика, а в самом центре пола находился гигантский символ Чёрного Солнца...

Как и комната на Вилле Вевельсбург, зал имел круглую форму. По периметру зала тоже располагались двенадцать колонн. Только окон не было (зато были двенадцать дверей), да и в качестве светильников использовались не газовые факелы, как на вилле, а вполне себе современные (причём очень красивые и явно баснословно дорогие) явно хрустальные люстры.

Примерно четверть периметра зала занимал роскошный (реально роскошный) стол-буфет, уставленный самыми разнообразными яствами и напитками (деньги у организаторов вечеринки явно водились – и немалые).

Б;льшую часть зала занимали небольшие столики, окружённые удобными мягкими креслами, выполненными в кластическом стиле. В креслах комфортно и как-то по-домашнему естественно расположились полностью (причём весьма консервативно) одетые мужчины и совершенно обнажённые женщины.

Некоторые были в красивых бархатных масках, некоторые без. Колокольцев вдруг вспомнил, что ему никто почему-то не предложил надеть маску. Да и на Лилит маски не было...

Мужчины и женщины мило (и тоже как-то по домашнему) беседовали. Периодически та или иная пара поднималась и удалялась за ту или иную дверь – явно для того, чтобы уединиться. И заняться... понятно чем.

«Мужчины» - объяснила Лилит, «это воины. Защитники Германии, Европы, всей нашей цивилизации от экзистенциальной угрозы. Женщины – это их Хельферинен, помощницы мужчин. Обязанность которых – помогать мужчинам во всём. В том числе, и удовлетворяя их потребности. Эмоциональные, функциональные, духовные... ну, и физиологические, конечно...»

Колокольцев кивнул. Это было очень похоже на правду. Но это была явно была далеко не вся правда. А лишь небольшая её часть. Ибо почти все девушки и женщины были подозрительно почти все как на подбор высокие, стройные с высокой, крепкой грудью... и, самое главное, с длинными, ниже пояса волосами – совсем не по нынешней берлинской (и вообще европейской) моде.

«Ты совершенно прав» - улыбнулась Лилит (по обыкновению, прочитавшая его мысли). «Мы действительно используем эти вечеринки в качестве канала энергии Вриль... Не такой мощный, конечно, как мистерия на Вилле Вевельсбург – человеческое тело и психика просто не выдержит такого на регулярной основе...»

«Охотно верю» - согласился собкор. «Точно не выдержит»

Лилит кивнула и продолжила:

«... но всё равно весьма и весьма полезный для нашего проекта. Женщина вообще естественный канал энергии Вриль, а высокая, стройная, обнажённая молодая женщина с высокой крепкой грудью и длинными волосами...»

«Просто идеальная энергетическая антенна?» - улыбнулся Колокольцев.

«Да» - подтвердила Лилит. «Которую, тем не менее, должен настраивать мужчина. Поэтому только патриархальное общество является естественным...»

«... ибо инструмент не может быть равен музыканту?»

Она кивнула. «Именно»

Затем неожиданно взяла его за руку и мягко, нежно, женственно и очень тихо (еле слышно) прошептала:

«Пойдём. Мне пора. Сейчас меня будут пороть... точнее, бить. Кнутом»

И, улыбнувшись, добавила:

«Ремнём порют. Розгами секут. А кнутом бьют»

Он покорно последовал за ней. Лилит подошла к одной из внушительного размера дверей, на которой (как, впрочем, и на всех других) были выгравированы восьмиконечный мальтийский крест иоаннитов (сверху), символ Чёрного Солнца (посередине) и свастика (внизу). Видимо, отражая иерархию символов, принятую у Хранителей.

Дверь вела в небольшую залу, которая словно сошла с холста современного художника, пытавшегося изобразить пыточную камеру инквизиции. Безуспешно – в первую очередь потому, что у Святой Инквизиции, как у института церковного, не было и быть не могло таких чисто земных и светских инструментов, как пыточные камеры, орудия пыток и так далее.

Всё это (включая палачей) арендовалось у светских властей. А поскольку профессия палача в Европе всегда была одной из самых засекреченных, а подследственные (их «жертвы») давали подписку - под страхом смертной казни – молчать обо всём, что с ними происходило в пыточных камерах, вся без исключения литература и живопись на пыточную тему были исключительно плодом авторского воображения.

Нечто подобное Колокольцев уже видел – в садомазохистском донжоне на Виттенберг-плац. Внешне это был обычный псевдо-итальянский бар под названием Спагетти и Макарони.

Правда, ни спагетти, ни макарон в меню не было – буквы С и М означали нечто совсем другое – Садизм и Мазохизм. Внутри это был тоже вроде бар как бар... за исключением того, что по внушительного размера залу постоянно циркулировали облачённые в грозно скрипевшую кожу брутального вида дамочки в высоких шнурованных ботинках.

Дамочки были всех возрастов, цветов (в смысле волос на голове – одежда у всех была строго чёрная) и фасонов (в смысле роста и комплекции). Объединяло их только одно – их прозвище. Торговая марка, если хотите – ибо их услуги были платными (причём настолько платными, что цены кусались похлеще их плетей)

Boot M;dchen. Девушки в ботинках. Последнее было очень важным, ибо цвет шнурков на ботинках был отличительным знаком, сообщавшим тем кто в Теме (так в русском языке обозначалось БДСМ-сообщество) о специализации соответствующей домины.

Бордовые шнурки носили специалистки по вербальным унижениям (которые хлещут куда больнее не только ремня или плети, но даже и кнута). Белые – профессионалок в области пет-плея. Ролевой игры, в которой клиент - сабмиссив мужского или женского пола – должен был изображать то или иное животное (обычно собаку). Разумеется, нагишом, в ошейнике и на поводке.

Зелёные шнурки носили «психологини от БДСМ» - специалистки (иногда с дипломом, но гораздо чаще без) в области психологического подчинения (порабощения, по сути), деперсонализации и тому подобных mind games. Грубо говоря, мозготраха.

Всем вышеперечисленным донжон («камера боли») был без надобности – их устраивала обычная комната, которых в баре было вполне достаточно. Донжон был царством доминатрисс, которые специализировались на причинении физической боли.

О чём гордо сообщали шнурки красно-коричневого и чёрного цвета (Колокольцев так и не понял разницу). Возможно, это было что-то вроде разницы между коричневыми СА и чёрными СС (ибо и у тех, и у других физическое насилие было вполне себе standard operating procedure).

Именно на домину в чёрных шнурках он и наткнулся буквально сразу же после того, как пересёк на удивление гостеприимный порог Спагетти и Макарони. Точнее, она его отловила – очень грамотно отловила, надо отметить (его инструктора в ОГПУ обзавидовались бы – а то и вовсе предложили бы ей высокооплачиваемую и интересную работу).

Он изысканно-вежливо (мало ли что) отклонил предложение Ингрид (так она представилась) испытать на себе её искусство бичевания. Но выдвинул контрпредложение – найти симпатичную девушку, которая очень хочет быть выпоротой, но не может себе этого позволить, ибо банально нет денег. И заплатить за сеанс с условием присутствия в качестве наблюдателя.

Девушка нашлась быстро (даже очень быстро) – причём к идее быть выпоротой в присутствии совершенно незнакомого мужчины отнеслась очень даже положительно. Объяснив, что стыд только усиливает ощущения.

Только вот пришлось заплатить по двойному тарифу – один за девушку, второй за себя (в смысле, за наблюдение). И за свой счёт накормить Ирму (так представилась девушка) неожиданно обильным и предсказуемо недешёвым ужином.

Ирма абсолютно спокойно разделась догола (видимо, это была далеко не первая её сессия). Убрала необычно (для берлинской моды того времени) длинные волосы в аккуратный пучок – чтобы и её спина была полностью открыта для порки. Подошла к андреевскому кресту (тоже, похоже, хорошо знакомому ей инструменту), покорно прижалась...

Ингрид привязала её к кресту и начала пороть.

Колокольцев неожиданно даже для самого себя выдал:

«Я хочу, чтобы ей было очень больно. Очень. Нестерпимо больно...»

«Будет» - улыбнулась доминатрисса. «Ибо в этом наши желания – твои, мои и Ирмы – совпадают чуть более, чем полностью...»

Порка была долгой. Очень долгой. Ингрид порола клиентку плетью-однохвосткой (по ягодицам) и кошкой-девятихвосткой (по спине). Ирма стонала, кричала (орала даже), выла, слёзы текли Дунаем по её симпатичным щёчкам... а он наслаждался, реально наслаждался её болью, страданиями, криками, стонами и плачем. Ему было стыдно признаться в этом даже самому себе, но ему было очень, очень хорошо, комфортно и приятно.

Закончив первую часть порки, доминатрисса дала клиентке немного передохнуть (порола она её практически без перерыва, постоянно меняя и ускоряя ритм, чтобы тело девушки не могло привыкнуть к боли).

Затем отвязала от андреевского креста, привязала за запястья к кольцу (прикреплённому к высокому потолку внушительной средневековой цепью), а за лодыжки – к таким же кольцам, привинченным к средневеково-каменному полу.

И начала пороть Ирму по бёдрам. По внешней и внутренней стороне. Порола жёстко, безжалостно, долго и явно очень больно. Пока девушка не потеряла сознание, бессильно повиснув на кольце.

Ингрид гордо заявила: «Я всегда засекаю клиентку – или клиента – до потери сознания. Как это делал дед героя повести одного русского писателя...»

«Алёшу Пешкова» - автоматически ответил он на её незаданный вопрос. «Эта автобиографическая повесть называется Детство. Её написал Максим Горький. Алексей Максимович Пешков...»

Доминатрисса кивнула. «Точно. Ну так вот, все знают, что я секу до потери сознания. Знают – и соглашаются...»

«И она знала?» - удивлённо спросил Колокольцев, кивнув в сторону отключившейся Ирмы.

«Конечно» - улыбнулась домина. «Я её уже не первый раз... обрабатываю. Не бесплатно, конечно – у неё уникальный дар добывать деньги на оплату моих услуг...»

Источник этих денег Колокольцеву был кристально ясен. Домине, по-видимому, тоже. Поэтому оба тактично промолчали.

Ингрид привела клиентку в чувство. Освободила. Помогла подойти к скамье. Дала немного отдохнуть.

А затем резко, хлёстко, приказала собкору (словно ударив его бичом):

«Трахни её. Жёстко трахни...»

Он ошалело уставился на неё. Ибо ничего подобного совершенно не ожидал.

Домина неожиданно спокойно (даже бесстрастно) объяснила:

«Ты очень сильно сексуально возбуждён. Тебе нужна сексуальная разрядка. Прямо сейчас. Иначе ты чёрт-те чего наворотить можешь...»

Это было не совсем так, ибо уж чему-чему, а контролю над своими желаниями и эмоциями его в ОГПУ научили зер гут – да и практика была богатейшая, надо отметить. Но определённая сермяжная правда в этом утверждении была, конечно.

«Это во-первых» - невозмутимо продолжада Ингрид. «Во-вторых, ты подсознательно хочешь – очень хочешь - подчиняться женщине. Но ты настолько задавил это желание, что...»

Она грустно махнула рукой.

«... лишаешь себя просто неописуемого удовольствия. Реально неописуемого. Единственный мой приказ, который ты способен выполнить – это изнасиловать Ирму. Реально изнасиловать...»

«Ибо в-третьих» - неожиданно лукаво улыбнулась домина, «она вот уже не один год мечтает, чтобы её изнасиловали. Только вот сказать боится»

Колокольцев бросил быстрый взгляд на девушку. Она кивнула и прошептала:

«Хочу»

И он её изнасиловал. Немедленно. Одним движением преодолел разделявшее их (не такое уж большое) расстояние, схватил за волосы, грубо поставил в коленно-локтевую на скамью, спустил трусы и брюки...

И изнасиловал. Грубо, жестоко, животно изнасиловал. Больше, чем животно (грубое половое насилие животным обычно несвойственно, ибо может помешать продолжению рода)

Получив мало с чем сравнимое удовольствие. Точно не с обычным («ванильным») сексом. Ибо это было вообще, как говорится, небо и земля...

Тогда он ещё не знал, что пройдёт совсем немного времени, и на Вилле Вевельсбург он получит на порядок большее удовольствие. Изнасиловав больше, чем женщину. Полубогиню. Таинственную Марту Эрлих.

Он много чего не знал – по совершенно объективным причинам, ибо не обладал даром видения будущего. Впрочем, не знали этого ни Ингрид, ни Ирма.

Они не знали, что пройдёт всего восемь лет и не успевшая эмигрировать еврейка Ингрид Мец, которая к тому времени переедет в Дюссельдорф, будет арестована гестапо, депортирована в кошмарное Минское гетто, затем перевезена в ещё более жуткое гетто в Койданово, где будет расстреляна в марте 1942 года.

А чистокровная арийка Ирма Бауэр наденет серую униформу СС-Кригсхельфериннен и станет одной из самых страшных и жестоких надзирательниц женских бараков в Равенсбрюке, Освенциме-Биркенау и Берген-Бельзене. Получив аж три впечатляющих прозвища - «Светловолосый дьявол», «Ангел смерти» и «Прекрасное чудовище».

Помимо обязательной униформы, она всегда будет носить тяжёлые армейские ботинки с чёрными шнурками, пистолет (не карманный Вальтер, а тяжёлый армейский Парабеллум) и плетёный проволочный кнут.

17 апреля 1945 года она будет арестована британской военной полицией. Ровно пять месяцев спустя - 17 сентября – она предстанет перед Бельзенским военным трибуналом по обвинению в преступлениях против человечности.

Ещё через два месяца – 17 ноября – она будет признана виновной и приговорена к смертной казни через повешение. Приговор будет приведён в исполнение в Хамельнской тюрьме специально выписанным из Лондона знаменитым английским палачом Альбертом Пьеррпойнтом тринадцатого декабря 1945 года.


Рецензии