Павлик

   I

   Едва засветился за окнами новый день, как жена вновь упрекнула его ласково в том, что он совсем не любит их милую дочку - таков был её ответ на очередной его приступ жаркого энтузиазма, всплеск радости и восторга по поводу рождения сына, который вот-вот должен был появиться на свет. Они улыбались друг другу игриво, переглядывались ещё не потухшими, влюблёнными взглядами, и понимали, что всё это одни только шутки, прибауточки, вздор, ибо никак невозможно отцу не любить дочь родную. Разумеется, он любил свою Настеньку, ещё карапуза, первенца, а подчас и души в ней не чаял, просто сына он собирался любить сильней.
   Ему хотелось, чтобы долгожданный наследник его носил имя величественное, гордое, статное, потому и настаивал неустанно на "Всеволоде", а жена противилась, спорила и бесконечно твердила, что малышу подойдёт имя "Гришенька", то бишь "Григорий". Не соглашалась она с мужем ещё оттого, что по её мнению, "Всеволод Машкин" звучит как хохма, на что тот хмурился и холодно утверждал, что "Машкин Григорий" звучит не лучше. Зашли в тупик. А что удивительного? Когда достаётся семейству фамилия щекотливая, броская, делать нечего - приходится мучиться.

   Удача, однако, не обошла супругов стороной, и всё разрешилось само собой. Одной глухой, тёплой ночью, в хорошо знакомом им уже (по Настеньке) роддоме, заверещал у маминых ног возмущённый младенец - он родился легко и просто, и тут же заявил о себе на весь мир. Взглянули родители на новоиспеченного наследника, рассмотрели его хорошенечко, и тут же и поняли, что никакой это не Всеволод и не Григорий: ребёнок родился таким маленьким, такой крошкой, и все сомнения вмиг испарились. Он стрельнул своими мелкими, ворчливыми глазками вначале в маму, затем в папу, и имя само соскочило с его кругленького, пухлого личика - Павлик.
   Первые впечатления нового счастья приутихли, пригладились, и настал час вернуться маме с малюткой домой - назад в дружное, любящее семейство. А там, в двухкомнатной советской квартирке, поехал, помчался налаживаться уютный, радостный быт.

   Тихое, слегка прохладное, ещё не осеннее утро. Мама, сонливая и лохматая, кормит грудью сыночка, правой рукой придерживает его укутанную, хрупкую попку, а левой помешивает кипящее на плите молоко - в нём мягкими, овсяными хлопьями плавает Настенькин завтрак. Та сидит смирно за кухонным столом и послушно ждёт - её тонкие пальчики теребят шаловливо шелковистую, аккуратную косу, они балуются, эти пальчики, ещё два-три прикосновения, и целостность и опрятность косы будет нарушена. На кухню заходит папа: уже в штанах, но ещё не в рубашке - до работы аж час! - он что-то бережно и довольно держит в руке и несёт показать это что-то своим любимым девчонкам - доченьке и жене. Свидетельство о рождении сына. Девчонки уже сто раз его видели.
   - Павел Васильевич Машкин! - заявляет торжественно он. - Явился на свет Божий 4-го августа, 1987-го года. Родители: Машкин Василий Иванович и Машкина Людмила Даниловна!

   Василий Иванович крутит в руках свидетельство о рождении сына, вертит, размахивает им по сторонам, а Настенька за столом хихикает. И Людмила Даниловна сердится. Но сердитость её не настоящая, утренняя - сердитость хлопотливой, невыспавшейся матери. А разве это считается?
   - Хорош-то наш богатырь, Людка! А? - подскакивает он прытко к жене и щипает её за талию. - Хорош парень!
   Она сдувает со лба расщекотавшуюся, нечёсанную чёлку и кидает на мужа короткий, вопросительный взгляд.
   - Какой там… богатырь. Ведь и трёх кило в нём, бедненьком, нет! - мама чмокнула сына в глазик. - Не доносила я тебя, крошечка, не доносила, - обращается она к присосавшимся к замученной груди губкам.
   - Ничего! - светится оптимизмом отец. - Оно-то ничего! Откормим, отлюбим! Здоровее меня будет!

   Жена промолчала и принялась домешивать кашу. Василий Иванович уселся с грюком на табуретку и обнял аккуратно дочку за плечико.
   - Настюшка! - заорал он на всю кухню. - Любишь ты братика или нет? Ну-ка, признавайся быстро!
   - Люблю… - муркнула застенчиво Настенька.
   - И я люблю! Птенчика нашего, Павлика! И тебя люблю, доченька! И маму люблю! Я всех вас люблю!
   Он чмокнул девочку в щёчку и выпорхнул тотчас же из-за стола.
   - Та-а-а-к… Где мои яйца?
   И будто самому себе отвечая, он распахивает во всю ширь холодильник и словно удивляется – радостно:
   - Вот они!

   Слышится звук цокающей по тарелке ложки - то Настенька дождалась своей каши и елозит ею в надежде, что так она остынет скорей.
   - Жена, посоветуй супругу - единственному, между прочим, родному! - Чем полакомиться - яичницей или омлетом? - спрашивает Василий Иванович и начинает жонглировать яйцами.
   - Молоко кончилось, - оборачивается Людмила Даниловна к мужу - грудь снова в халате, Павлик накормлен.
   - Тогда яичницу, - подмигивает он потолку, об который едва не разбиваются несчастные яйца. - Решено!
   Людмила Даниловна уложила сытого, довольного Павлика в кроватку и вернулась на кухню. Там - папа, уплетает наперегонки с дочерью завтрак. Мама остановилась на пороге, развела добродушно руками и заулыбалась на всю квартиру.
   - Детский сад, - ласково шепнула она.

   Василий Иванович усадил жену подле себя и заговорил с девчонками - тоже шёпотом, чтобы не разбудить Павлика.
   - Кстати говоря… доченька. А ты знаешь, что тебе больше не нужно ходить в садик?
   Настенька на миг перестала жевать.
   - Да-да, зайка, ты теперь будешь дома - с мамой и с братиком. Правда, мама? - глянул он на жену.
   Людмила Даниловна кивнула.
   - Ура-а-а! - воскликнула вдруг восторженно Настенька.
   Папа заулыбался. Мама встревожилась. Со спальни послышались верещания Павлика.
   - Ой, - растерялась виноватая Настенька.
   Людмила Даниловна погладила успокоительно волосы дочери и направилась в спальню - убаюкивать пробудившегося Павлика.


   II


   Шли годы, летели месяцы — дети взрослели, родители старились. Настенька перешла в восьмой класс, Павлик учился в третьем. Ему нравилось учиться. Вообще, он преуспевал по всем предметам, но особенно хорош был в математике. Иногда мама с ним занималась, иногда папа, а подчас и сестрёнка, за которой уже который год тянулась слава прилежной отличницы. Павлик с лёгкостью решал задачки не только по текущей школьной программе, но и по будущей. Дома его любили, гордились им.
   Настоящим же его интересом, увлечением, так сказать, тем, чему отдаются дети с головой, были шахматы. Трудно, наверное, отыскать ребёнка, не интересующегося ничем совершенно. Одни с ума сходят от футбола, другие упиваются книжками или рисованием, а кто-то, как Павлик, поглощён шахматами. Это позднее, по мере взросления, интересы часто теряются, жизнь блекнет, и кроме нелюбимой работы человеку похвалиться становится нечем. Но пока ты дитя — всё иначе.
 
   В шахматы его научил играть дед — отец мамин. Павлик гостил у него иногда по выходным, и вот, в один чудный день, когда живот ещё не был голодным, а голова уже устала от мультиков, он с любопытством уставился на шахматную доску, которая всегда была тут же, при деде, но никогда прежде не заслуживала внимания мальчика.
   - Деда, а что это?
   - Это, внучок, шахматы. Игра такая.
   - А научи играть!
   - Что ж, присаживайся…
   И Павлик присел, и дед научил.
   Ах, сколько штанов просидел этот маленький, вдохновлённый парнишка с тех пор! За той самой шахматной доской, дедыной, которую тот охотно подарил внуку.
   «Пусть учится хлопец. Умным малым будет», - говорил он.

   Мама его в шахматы играть умела, но не любила почему-то; папа умел и был не против сыграть партейку-другую вечерком после работы; а Настенька не умела и, следовательно, любить не могла; однако братик её научил, и она не то чтобы полюбила шахматы, но, как и папа, иногда не отказывала Павлику в партии. Сестра нужна была ему для тренировок, - она так ни разу и не обыграла его, но её это не расстраивало. Папа никогда не поддавался сыну в игре, он считал, что так делать дурно, что в жизни так не бывает — в жизни всегда нужно надеяться на свою силу, а не на слабость другого. Тем более, если эта слабость поддельная. И папа обыгрывал сына без конца, а сын злился, нервничал, переживал — ему каждый раз казалось, что он так близок к победе, так близок, но как только на шахматной доске вырисовывался какой-нибудь выгодный для него мат или хоть сколько-нибудь удачный, хороший ход, он тут же оставался с носом, а его король лишался внезапно короны. И папа смеялся, издевался над бедным Павликом — от умиления, а не со зла.

   Но в один светлый, июньский день папа сдал партию. Так говорил он о поражении - «сдать партию». Он проснулся тихонько в то утро раньше обычного, пробрался на кухню, чтоб хлебнуть молока, и застал там уединённого сына, склонившего задумчиво голову над шахматной доской. Павлик часто играл сам с собой (когда не находилось соперника), а иногда решал головоломки из шахматного задачника для школьников, подаренного ему Дедом Морозом. Папа улыбнулся задумчивости юного гроссмейстера и предложил ему себя в качестве оппонента. Павлик согласился охотно. В то утро он обыграл своего папу. Тот не нахмурился, не огорчился, он лишь подумал, глядя на поверженного своего короля — не без гордости: «Толкового сына жена родила».


   III


   Тем летом родители отправили его в деревню к бабушке. Василий Иванович сказал как-то жене:
   - Чего пацану в городе чахнуть? Пускай подышит с месяцок чистым деревенским воздухом. Отправим-ка его к моей маме.
   Жена не перечила. Предлагали поехать и Настеньке, но та заартачилась, запротестовала, и присоединиться к брату наотрез отказалась. Павлик же не противился, его единственным условием (ох уж эти детишки — ещё и условия ставят!) было позволить ему взять с собой к бабушке шахматы.
   Людмила Даниловна немного повозмущалась:
   - Павлик! Ты же в деревню едешь! Понимаешь? В деревню! Там свежий воздух, животные, речка! А ты — шахматы!
   Но она разрешила.
   Перед отъездом, за традиционной утренней овсянкой, Павлика ошеломили вопросом:
   - Сынок, а кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
   Павлик растерялся, никак не находился с ответом, но вскоре всё же сообразил.
   - Я бы хотел остаться собой… - пробормотал он.
   Папа с мамой переглянулись и обменялись ухмылками.
   - Нет-нет, ты не понял, - взялся пояснять Василий Иванович. - Чем ты хочешь заниматься? Какую профессию освоить?
   Павлик хранил молчание.
   - Вот я в детстве милиционером хотел стать. И космонавтом. Но сделался слесарем.
   В глазах Павлика засиял разум — он понял.
   - Я бы хотел всю жизнь играть в шахматы! - радостно воскликнул он.

   И родители начали объяснять ему, что шахматы — это не профессия, что когда он вырастет, у него не будет времени на то, чтобы играть в шахматы, потому что нужно будет работать, заниматься настоящим делом, деньги зарабатывать, а шахматы — это так… развлечение, хоть и для мозгов полезно. Павлик не понимал, что от него хотят и какого ответа пытаются добиться. И главное — он не мог понять, почему он не сможет играть в шахматы, когда вырастет. Ведь ему это нравится, а разве взрослые не делают то, что им нравится? Оказалось, что нет.
   Папа рассказывал ему о том, как не любит свою работу, попросту терпеть не может, утверждая при этом, что работать обязательно нужно, а мама с кислой физиономией вспоминала о том, как вставала каждое утро чем свет, когда работала в универмаге, и как невыносимо гадко она себя при этом чувствовала, и говорила, что надеется на то, что ей больше никогда не придётся работать. Далее папа начал рассказ о разнообразии профессий, существующих в мире, из чего Павлик не понял ни слова.
   - И фрезеровщиком можно быть, и токарем, и электриком… Впрочем, тебе ещё рано об этом… Это я так — к слову.

   И всю дорогу в деревню Павлик думал о странном рассказе родителей — об их нелюбимых работах и о том, что шахматы — это не профессия.
   Бабушка встретила внучка радушно, размашисто, душевно — так, как все бабушки встречают своих внучков. Накормила тут же сметаной, колбасой домашней, картошкой, напоила квасом и принялась расспрашивать его о школе, о том, хорошо ли он себя ведёт, слушается ли маму, папу. Папа, к слову, был тут же, при них — он и привёз сына к бабушке на своей машине, а мама осталась в городе, с Настенькой — скучать и дожидаться возвращения мужа.
   - Слушайся, Павлик, бабушку. Не шали, - говорил Василий Иванович у калитки. - А я поеду… Нужно к вечеру успеть в город вернуться.
   Бабушка в слёзы: «Как же так, дескать, и денька у меня, сыночек, не проведёшь!»
   - Не могу, мама. На работу завтра, - разводил руками Василий Иванович.
   Облобызала мама сыночка, поприжимала к себе ненаглядного, и помахала платочком вслед: «Увидимся через месяц, родной».

   И Павлик остался вдвоём с бабушкой. Пошла жизнь раздольная: кормился мальчишка на убой, гонял по огороду курей, плавал без конца в речке, а самое главное — просиживал за шахматами столько трусов, сколько хотелось его юному сердцу. Играть ему, правда, было не с кем. Бабушка не знала как, дед знал как, да помер - ещё Бог знает когда, - ну а у дворовых «жучек» и «мурок» «лапы были больно до этого дела короткие» - как шутливо оправдывала бабушка деревенскую живность. Оттого играл Павлик в шахматы сам с собой да задачки дедморозовские листал.

   Прошёл день, два, неделя, и наскучило Павлику без соперника на доске сражаться. Задачник он уже весь кончил, и делать больше было решительно нечего.
   - Что мне делать, ба? Что делать? - канючил он, мучая бабушку своей нудностью.
   - Вот уж заладил, чертёнок! Что мне делать, что мне делать!
   - Ну ба… Что мне делать?
   - Спустить штаны и бегать! Почём я знаю? Поди в речке поплавай.
   - Я уже плавал.
   - Курей погоняй.
   - Гонял.
   - По крыше полазь.
   - Боюсь.
   - Иди погуляй.
   И Павлик пошёл гулять. Бродил Павлик по деревне, бродил, обшагал её вдоль и поперек, и даже не заблудился.

   «Скукотища», - взгрустнулось ему.
   Нырнул он отчаянно в траву и начал считать косматые облака, проплывающие по безбрежному небу.
   «Никогда в городе не бывает такого огромного неба», - мелькнула в скучающей голове мысль.
   «А что? Тут не так уж плохо, хоть и нудно», - добавила мысль и поселила лёгкую улыбку на устах Павлика. Он положил под остриженный на лето затылок свои подзагоревшие руки, закрыл глаза и принялся слушать птиц. А в воздухе пахло сеном, летним ветром и бабочками.
   Павлику представилась вдруг ненароком местная жизнь — каково же людям дышится, ходится здесь? Он подумал о своей бабушке, которая не приезжает сюда летом, чтоб скоротать месяцок, как он, а каждый день просыпается в этой деревне и засыпает в ней. По её двору постоянно бегают кошки и куры, всюду лают «барбосы», а на заре дерут горло петухи. Бабы таскают без конца воду в вёдрах — он сам видел, сам! - а мужики зевают, чешут пузо и ползают лениво по огородам.

   «Интересно, а куда деваются куры зимой?» - спросил он себя.
   «С кошками и собаками всё понятно — их можно и в хату загнать. Вот у нас дома живёт же котик — и ничего. Но куры! Их здесь так много. Кажется, что они везде. Нельзя же их всех на зиму в хату натопленную забирать. Ещё и с петухами! Те вообще — здоровяки. Загадка…»
   Павлик открыл глаза, и ослепился тут же яркой голубизной неба, от которой успел чуть-чуть подотвыкнуть; птиц он уже не слушал — их пение затерялось в толпе кучерявых мыслей, оккупировавших его томящуюся в скуке голову. Так уж повелось у него, что когда не занимал он мозг шахматами, появлялась необходимость думать о чём-то, размышлять, задавать себе какие-то вопросы и находить на них по возможности ответы. Загадку о курах зимой разгадать ему так не удалось.

   «Дети здесь, наверное, никогда в школу не ходят. Здесь же нет школ. Да и детей, наверное, тоже нет. Тихо и пусто на улицах. Хотя какие же это улицы? Она одна здесь, улица — одна большая улица на всю деревню. Здесь всё — улица».
   Где-то шумела стрекоза. Павлик так и не повидался с нею — он попытался отыскать глазом её полёт, но тщетно. Кажется, он видел стрекозу только раз в жизни, и этого оказалось достаточно, чтобы запомнить, как звучат её крылья.
   «Когда я вырасту, я куплю большой дом, и там будут жить все-все насекомые, все-все звери и птицы… Им будет весело друг с дружкой и хорошо. Орлы научат меня летать — ах, я всегда об этом мечтал, - обезьяны покажут, как по деревьям лазить — так стыдно, что не умею, - а львы помогут мне стать сильным-пресильным, сделаться царём, и тогда я буду повелевать всем миром, всей природой…»

   Залаяла собака. Очередная. Они всюду лают, и Павлик привык уже к их несчастному рявканью — ведь они несчастны, все эти псинки, раз рявкают, а если не несчастны, то чего тогда рявкают? Эта гавкала как-то по-новому, каким-то глухим, рваным гавканьем, будто по принуждению или на публику. Странный они народ — эти собаки.
   «А что, если взять, и убежать сейчас в поле? Спрятаться там и сидеть — долго-предолго, хоть тысячу лет, и не возвращаться ни к бабушке, ни к маме с папой. Что тогда будет? Станут ли меня искать? Бабушка, может, и не заметит моей пропажи, а у мамы с папой есть Настя. Что им до меня? Но я, наверное, скучать буду. Я же люблю их всех… даже Настю люблю, хоть она и дразнится. Нет, плохая идея. Если в поле, то только всем вместе. И жить одной большой, дружной семьёй. На свежем воздухе. Взрослые постоянно говорят, что на улице воздух свежий, особенно в деревнях, а дома — нет. Это всё враки. Сколько раз нюхал — никакой разницы».
   Собака умолкла. Послышалось верещанье котов — и чего только могли не поделить между собой эти милые, пушистые создания?

   «А коты здесь не такие уж и милые. Все злые какие-то, ободранные… Бабушка говорит, что они всегда хотят есть. Как и собаки. Сколько их не корми — они всё в лес смотрят. Или это про волков? Ну да, про волков. Какой же здесь лес? Эх, сыграть бы сейчас с кем-нибудь в шахматы…»
   Его размышления прервались. Неподалёку от Павлика кто-то крякнул — таким едким, отчаянным кряканьем, каким крякают одни только старики. За кряканьем — тупой удар, словно кто-то упал. Стон.
   Павлик вскочил мгновенно с травы — то ли от неожиданности, то ли с испугу, - оглянулся по сторонам: метрах в пяти от себя он заметил какого-то дедушку, распластавшегося на земле — тот айкал и тёр колено. Вокруг него были раскиданы яблоки. В один прыжок преодолел Павлик расстояние, их разделявшее.

   - Вставайте, дедушка! Поднимайтесь… - он принялся тащить старика — то за локоть, то за плечо.
   - Потише, сынок, потише… Сейчас дед встанет… - и он начал вставать, айкать и вставать, опираясь на Павлика.
   - Спасибо тебе, сынок, - прокряхтел старик, когда выпрямился — настолько, насколько вообще возможно старику выпрямиться. - Совсем уже дед старый стал, дурной…
   Павлик кинулся собирать раскиданные по земле яблоки.
   - Вот, товарищ угостил яблочками… несу домой, - будто оправдываясь проговорил старик.
   - Вам больно? - вылупился на старика мальчик.
   Тот махнул безучастно рукой.
   - Нормально. Жить буду.
   - Ваши яблоки, - он протянул ему пять краснющих, спелых плодов, закутанных в тонкую, замурзанную рубашку.
   Старик замахал руками.

   - Не надо, сынок. Ты себе оставь яблоки. Заслужил. Без тебя я бы, может, и не поднялся. Так и лежал бы здесь, старый пердун… Тебя как зовут, сынок?
   - Павлик.
   - А меня — Фёдор Степанович. Ты, Павлик, забирай яблочки, забирай… Мне только одно оставь, а то ведь товарищ угостил — неудобно…
   - Спасибо, - стеснительно пискнул Павлик и вручил старику яблоко.
   - Ты, видно, не здешних краёв?
   Мальчик ответил, что он городской.
   - А, городской… - протяжно проговорил старик. - Город — это так далеко. Ладно, пойду я…
   И он заковылял восвояси на своих дряблых, ветхеньких ножках. Павлик стоял и смотрел в стариковскую спину — он не сказал ему ни «до свиданья», ни «всего доброго», и как-то так гнусно стало его детскому сердцу, так совестно.
   Вдруг мальчик воскликнул:
   - Фёдор Степанович!
   Старик обернулся.
   - Можно я вас домой проведу?

   Когда Павлик подбежал к старику, тот хохотал рьяно, и хохот его казался таким маленьким, таким тихим, - Фёдор Степанович смеялся живо и от души — никогда так не смеётся городской житель.
   Оказалось, что живёт он совсем близко. Павлик даже чутку расстроился — так понравился ему этот Фёдор Степанович, что не хотелось оставлять его так скоро. Дети и старики — народ дружный. Нередко между ними складываются самые тёплые, сердечные отношения, даже если они — не семья.
   Павлик увидел у Фёдора Степановича на крыльце шахматную доску, - тот поинтересовался, умеет ли он играть — Павлик ответил без обиняков. И они почувствовали друг в друге родственные души.
   Уже смеркалось, когда он отворил бабушкину калитку - Фёдор Степанович оказался заядлым шахматистом. Свет в окнах не горел, и это показалось Павлику странным, потому как бабушка обычно не сидела в доме без света (во всяком случае, во все семь дней его пребывания с ней). Павлик пожал недоуменно плечами, и впотьмах зашарил по комнатам.

   - Бабушка! Ба! - рыскал в темноте его голос. - Ты где, бабуль?
   Откуда-то слева послышался храп — долгий, суровый, увесистый. Павлик поплёлся по его зову. Храп всё приближался и приближался, вот — он уже совсем близко, прямо здесь, под рукой. Мальчик знал, где у бабушки включается свет — высоко на стене, почти что под самым потолком, ему бы допрыгнуть… Но как? Ведь он такой маленький… щуплый. Прыг, скок, прыг… Ему удалось.
   Бабушку обнаружил он в кресле — та завалилась на него всем могучим своим, деревенским телом, не то обнимая его, не то наказывая; она храпела так жадно, так неистово, что Павлику сделалось жутко, не по себе. Никогда прежде он не слышал, как храпит бабушка. Он помнил, что иногда со спальни родителей к нему пробивались похрапывания отца, но по сравнению с тем, что ему довелось слышать здесь, то был попросту младенческий шёпот.

   По правую от бабушки руку, вплотную придвинутый к креслу, стоял столик — старенький, деревянный, зачуханный; на столике стояла внушительных размеров бутылка с мутной жидкостью непонятного цвета, рядом — кружка, - добротная, алюминиевая. Павлик тут же схватил эту кружку, незамедлительно — будто то была его кружка, которую он весь вечер искал (ох уж эти детишки — любопытные…), обхватил её своими нежными, костлявыми ручонками и понюхал. И так дёрнулся мальчик, так дрогнул, что чуть не выронил эту кружку из рук — нос обожгло огнём адским, глаза заслезились.
   «Что же это за гадость такая?» - терзалось в догадках сознание.
   Прошло лишь мгновенье после скользнувшего в голове вопроса, глаза перестали слезиться, огонь в носу потух, и Павлик, недолго раздумывая, отхлебнул загадочной жидкости из кружки, глотнул так, как глотал сок или воду — большим, круглым глотком. Тотчас же вспыхнуло острым пламенем горло, затарабанили мурашки по хилой, изящной спине, и он закашлялся, что было мочи.
   «Огненная вода! Это огненная вода!» - билась судорожно дрожащая мысль.

   Кружку в руках он так и не удержал — та гупнулась лихорадочно об пол, и остатки огненной воды расплескались у взъерошенных ног мальчика. Кашель миновал. Теперь Павлик глубоко и часто дышал, стараясь подлатать своё бедное обожжённое горло целебным комнатным воздухом. Ему полегчало. Он выпрямился, стал ровно-ровнёхонько, схватился за голову — та отозвалась каким-то дивным, неведомым ему раннее чувством — что-то в ней помутилось, она словно поплыла по потолку и стенам — плавным, неспешным вилянием. Павлик не мог понять — приятное с ним приключилось чувство или не приятное. Он потоптался чуточку по полу, осмотрел несколько раз комнату, и понял, что больше не хочет стоять на ногах. Мальчик прошёл робко к своей кровати и плюхнулся в неё, не раздеваясь — так тяжело, так чудно сидела на плечах голова.
   «А что тут всё… как-то двигается? Я вот лежу… в кровати — не двигаюсь, а потолок что ли ожил? Какая плохая… огненная вода. Мой рот… фу, воняет…»
   И с этими словами Павлик уснул — грузным, туманным сном. А бабушка в кресле продолжала храпеть.

   На следующее утро Павлик проснулся, как ни в чём не бывало — лишь на мгновенье прошмыгнуло воспоминание о вчерашнем чудачестве; оно, может, и не прочь было задержаться в молодом, впечатлительном мозге, но мальчик живо прогнал его от себя. Павлик свесил угрюмо ноги с кровати — ему вдруг стало стыдно за то, что он спать улёгся в одежде; узнай об этом мать, ему не избежать было бы хорошенького прочухана, а от отца можно было бы схлопотать и подзатыльник. Он пообещал себе, что такого больше не повторится.
   Павлик оглянулся по сторонам — бабушки в комнате не было, исчезла и бутылка с мутной огненной водой, и алюминиевая кружка, оставленная им вечером опрокинутой на полу. И лампочка на потолке уже не горела. Может, ему всё это приснилось? Он не хотел думать об этом. То, что стряслось с ним вчера перед сном, казалось ему чем-то скверным. Да, огненная вода — скверная. И пить её дурно. Павлик решил о ней забыть.
   В тот день (равно как и во все последующие) поведение бабушки не отличалось ничем примечательным, мальчик не заговаривал с ней о том, что он видел тем самым вечером (всё-таки видел? или причудилось?), и сам об этом не вспоминал, но иногда, по ночам, ему казалось, что он слышит храп бабушки.


   IV


   Много дней прошло с его первой поездки в деревню, уже и лето потухло, и осень ободрала последние листья с деревьев, и даже зима отморозила; а не так давно постучалась в двери весна — настоящая весна, майская, и Павлик повзрослел на целый год. Сложно сказать - скоротечными выдались эти месяцы или ползучими, - когда тебе десять лет, время идёт по-другому, ни быстро, ни медленно, просто иначе, не так, как у взрослых, которые вечно жалуются на катастрофическую его нехватку, сетуют на его беспощадное, неугодное им течение, и никогда не упускают возможности предаться сладостной ностальгии по своим лучшим, давно ушедшим безвозвратно годам. Они всегда удивляются, когда вспоминают о чём-то хорошем, что было в их жизни лет двадцать назад — каждый раз разводят недоуменно руками, вылупливают ошарашенные глаза и приговаривают восторженно: «Такое ощущение, что это было только вчера!»

   У Павлика год выдался славным, насыщенным — он почти не скучал, сдружился с парочкой ребятишек из параллельного класса, принял участие в двух школьных олимпиадах (ту, что была по русскому языку он провалил, так как растерялся на последнем задании - занял только второе место, ну а по математике — победа), но самое главное и наиболее значимое для него и, конечно, для деда, который приложил руку к осуществлению этой недавно родившейся в сердце Павлика мечты, - это шахматный клуб, членом которого сделался Павлик. Радости мальчика не было предела, когда он узнал, что его ждёт по вторникам, четвергам и субботам. Больше не нужно клянчить у папы «ещё одну партию», не нужно бродить по пятам за сестрой в надежде, что она посвятит братцу тридцать минуток своего драгоценного девчачьего времени, а главное — больше не нужно нудиться в тягомотных однообразиях партий с самим собой. Павлик счастливо прожил этот год.

   И вот, снова каникулы. Одни он приветствовал — те, что школьные, ибо как хорошо не учился бы ученик, летний загул для него — дело святое, желанное; другие встретил с досадой — три месяца без шахмат. Какое мучение! Он больше не хотел играть ни с сестрой, ни с папой — всю свою шахматную деятельность до клуба Павлик пренебрежительно называл «детским садом», и раз и навсегда зарёкся делить драгоценную чёрно-белую доску со своими домашними. Те особо не противились.
   Когда мама завела разговор о том, что и в этом году его отправляют в деревню к бабушке, он тут же вознегодовал. Не то чтобы ему не понравилось там прошлым летом, просто он не хотел уезжать так далеко от любимого клуба — в глубине души мальчик надеялся, что его не закроют на каникулы, и он сможет приходить туда иногда — кто знает, может, как раз в тот день, когда он окажется там, кому-нибудь из тех, с кем он играл, не будет сидеться дома, и этот кто-нибудь пойдёт в клуб, и они сыграют друг с другом партейку.

   Негодовал Павлик по этому поводу, возмущался, и всё талдычил родителям о своей сестре, что пусть её, дескать, в деревню отправляют, а не его. Ни мама, ни папа не уступали. Вопрос был закрыт.
   Павлик расстроился до глубины души, он никак не мог понять: зачем ему обязательно нужно ехать в деревню? Что за ерунду вбили себе в голову его родители? Целый день пролежал он в кровати, выражая тем самым протест против воли мамы и папы; провалялся Павлик под одеялом до вечера — не пил, не ел, на провокации со стороны домашних не поддавался. Но вдруг, часов эдак около шести, его гордую, огорчённую голову осенила светлая мысль: «Так ведь в деревне-то Фёдор Степанович живёт! Он — настоящий гроссмейстер. С ним я и буду играть! Вот он удивится, когда увидит, чему я научился!» И Павлик решил, что ему обязательно нужно ехать в деревню.

   Он вскочил мигом с кровати, распахнул празднично двери и юркнул из комнаты вон, оставив сестру наедине с её книжкой. Он догадался, что родители в кухне — оттуда доносился возбуждённый их говор.
   Павлик уже готов был ворваться к ним внаглую, и со всем своим мальчишеским ликованием возвестить: «Мама, папа, я еду в деревню!», как что-то остановило его, заморозило будто в прихожей, где было темнее обычного, и это что-то было папиным шёпотом, который вдруг резко вмешался в оживлённый, нетихий разговор с мамой:
   - … четыреста рублей, милая!
   Павлик притаился в темноватой прихожей и стал подслушивать.
   - Покупаем мы, значит, сахар… мешка три для начала… я везу его в деревню к маме. Она всё это дело оприходует быстренько — ты не переживай, мама моя — баба шустрая, ждать долго не придётся — и начинаем торговлю! О прибыли я уж как-нибудь с ней столкуюсь. Озолотимся, Людка!

   Шёпот папы закончился. Мама шептаться не стала — она ответила тихо, но отчётливо:
   - Звучит-то оно всё красиво, Вась… Да как бы не случилось чего. Запьёт ведь Тамара Михайловна! Ох запьёт…
   - А мы Павлика с ней оставим! Хоть до самого сентября. Ему-то в городе чего делать? Пусть трудится, так сказать, на благо семьи. Скажем ему, что, мол, так и так, сынок, бабуля твоя — женщина не молодая уже, хворая… И такой грешок за ней водится гадкий — до горелки больно охоча… Надо бы посидеть с ней, посмотреть, чтоб не пила. Он у нас парнишка мозгастый, всё поймёт. Справится!

   Мама назвала папу ласковым словом и поцеловала его в улыбку, которая сияла так ярко, что и в прихожей будто стало светлей. Павлик покрутился ещё немножко у стенки и вернулся в свою кровать — он передумал говорить с мамой и папой. Вскоре они, к слову, сами его окликнули — запамятовав в порыве бодрого настроения о протестах мальчика, родители пригласили сына (вместе с Настенькой) к ужину. Тот посомневался чуточку — идти ли? — и перестал. Какое ему, в сущности, дело до их секретов с бабушкой? Всё равно он ничего не понял из кухонного разговора. А в деревне — Фёдор Степанович и… шахматы.

   На следующей неделе Павлик отправился к бабушке. Василий Иванович погрузил в багажник три мешка сахара (Павлик так и не понял, зачем бабушке столько сахара), усадил на заднее сиденье сына и тронулся в путь. Выехали рано утром, и уже к полудню были на месте. Мальчик любил свою бабушку, и был вовсе не прочь с ней повидаться, но в течение года вспоминал о ней редко, а то и вовсе не вспоминал. И всю дорогу он не думал о ней, не предвкушал скорой встречи; все мысли его, все мечтания были направлены на сгорбленного, рыхлого старика, который наверняка ждал его — с шахматной доской наготове, с расставленными на ней, призванными к бою, фигурами — желтоватыми на одной половине поля и чёрными-пречёрными на другой. Он верил, он знал, что Фёдор Степанович его ждёт. И как только мог он противиться поездке в деревню? Ведь он обещал старику, что они ещё непременно увидятся и сыграют вместе не одну партию. А тот, в свою очередь, приглашал в гости в любое время, завлекал малиновым вареньем и чаем.

   - Заходи, сынок, к деду, как минутка свободная будет. Ты видишь, дед скучно живёт, одиноко… А с тобой как будто и веселее, - говорил он тем летом Павлику.
   - Спасибо, Фёдор Степанович, приду.
   И он приходил. Почти каждый день, до самого своего отъезда, мальчик наведывался к старику в гости — они играли до сумерек в шахматы, упивались чаем с вареньем, а в перерывах между партиями Фёдор Степанович рассказывал Павлику истории из своей жизни, он без конца приговаривал:
   - Хорошее время было. Не то, что ныне…

   Павлик не успел попрощаться с ним перед отъездом. Василий Иванович приехал за ним совершенно внезапно, чуть ли не после самого завтрака, хотя его ждали только в обед; примчал на своей ржавенькой, но шустрой машине, выпил стаканчик квасу, перекинулся парочкой слов с матерью (Павлику тогда показалось, что папе не очень хочется рассиживаться с бабушкой, болтать) и увёз сына обратно в город.
   Мальчик был счастлив оказаться вновь дома — мама встретила его на пороге с объятиями распростёртыми, тёплыми, они обнимались сердечно и долго, и Павлик тогда впервые понял, как сильно он любит свою мать. Но на сердце грубым, неотёсанным камнем улёгся неприятный осадок — мальчик не попрощался в деревне со своим другом.

   Этот осадок вспомнился ему теперь, и словно вернулся к нему нежданно, негаданно и без всякого приглашения. Ему непременно нужно наведаться к Фёдору Степановичу и извиниться. Павлик не сомневался, что тот простит его, потому что Фёдор Степанович — старик добрый, и точно не умеет злиться. А разве добрые люди не умеют прощать?
   Калитка заскрипела в могучих руках бабушки, и она встретила своих милых мальчиков с улыбкой и со слезами. Напились тёплого молока, наелись свежеиспеченных оладий с абрикосами, откинулись на спинки стульев и принялись гладить свои животы.

   - Ну как, вкусненько? - полными надежды глазами хлопала бабушка.
   - Изумительно, мама… Спасибо! Людка такие блины печь не умеет, - довольно ответил Василий Иванович.
   - Не блины это, дурень, а оладьи! - ласково ответила Тамара Михайловна и захохотала.
   Сын ей ответил улыбкой. Внучик чуток хохотнул. Помолчали.
   - А ты это, Павлик, надолго к бабуле приехал-то? - нарушила молчание бабушка.
   Павлик не знал надолго он приехал или ненадолго. Подал голос Василий Иванович.
   - Я это, мам… потолковать тут хотел…
   Бабушка оживилась — в коем-то веке сын захотел с ней потолковать.
   Павлика попросили пойти погулять.
   - А за двор можно?
   - Можно, только не отходи далеко.

   Наконец-то! Он уж было подумал, что ему никогда из-за стола не выбраться. И чего это взрослые всегда так долго едят?
   Павлик отворил тихонько калитку, стараясь скрипеть как можно меньше, и дёрнул со двора мухой — а вдруг отец передумает и обратно его позовёт? И ему придётся ждать ещё целую вечность…
   Дом, к которому он направлялся, стоял тут же, неподалёку, почти за углом, крыша его была хиленькая, подгнившая, и сам он казался каким-то хворым, облезлым и износившимся. Павлику были видны уже вишни – два старых, но пышных дерева, полные спелых, никому не нужных плодов, а это значит, что он уже почти на месте. Что скажет он, когда увидит своего приятеля-старика?
   «Здрасьте, Фёдор Степанович!»
   «Простите меня, Фёдор Степанович, за то, что я прошлым летом не сказал «до свиданья…»»
   «Фёдор Степанович, это я – Павлик! Вы меня помните?»

   Мальчик крутился уже возле обдёртой, кривой, грязно-зелёной калитки, всё не решаясь в неё постучать. Он исследовал каждую щёлочку, пытаясь заглянуть во двор – а вдруг его товарищ прямо там, на хозяйстве, и тогда ему не придётся стучать. Они тотчас увидят друг друга, обменяются светлыми, приветливыми улыбками и пожмут руки. Мальчик сразу попросит у старика прощения, а тот рассмеётся тихонько, похлопает радушно по плечу милого гостя и скажет любезно: «Пустяки», а то и вовсе не вспомнит о чём идёт речь.
   «Прошлым летом? Не попрощался? А я и не заметил…»

   Двор старика был неухожен и пуст, и даже ветер там будто не дул, и солнце не грело, не шумели жуки и не хлопали крыльями бабочки – серо и грустно смотрел на Павлика двор, словно само одиночество в нём поселилось. Он не мог постучать в калитку. Ему казалось, что если он стукнет хоть раз, хоть самый маленький, аккуратненький разик, то двор тут же разгневается на него, оживёт злобным монстром и засосёт его, Павлика, беззащитного десятилетнего мальчика, в свою беспробудную бездну – молчания и одиночества, где не шумит трава, не чирикают птички, где нет ничего, кроме грусти, печали и слёз.

   И он крикнул – громко, отчаянно:
   - Фёдор Степанович!
   Тишина.
   Он потоптал пяткой землю, почесался, зевнул и попробовал снова.
   - Фёдор Степанович!
   Никто не отвечал Павлику. Двор старика хранил своё мрачное, глубокое молчание.
   «Что ж это он? Не слышит, что ли? Но я же громко кричу…», - расстроился Павлик.
   В тот момент он совсем не думал о шахматах. Не шахматы ему нужны были от старика, он просто хотел повидаться с ним, попросить прощения у своего милого, доброго друга.

   Павлик приготовился уже драть вновь горло – ещё громче, ещё сильней! – как кто-то окликнул его – какой-то новый, неведомый ему голос – он доносился прямо оттуда, где росли вишни; неужто сами деревья захотели поговорить с Павликом?
   - Не шуми, сынок, не шуми, - перед ним выросла фигура старушки – не очень ещё, впрочем, старой, но уже достаточно взрослой, чтобы сойти за старушку, - в её морщинистой, тощей руке была палочка. И рука та дрожала.
   - А я к Фёдору Степановичу… - растерялся тотчас же Павлик.
   Старушка вздохнула хриплым, неровным кряхтением, и что-то пугающее, сумрачное скользнуло по её лицу.
   - Фёдор Степанович умер, - сказал её твёрдый, замороженный голос.

   Павлик ничего не ответил. Он только стоял, раскинув свои деревянные руки, и слушал колотящееся где-то глубоко внутри сердце. По спине пробежала мурашка.
   «Что значит - умер? – терзалась недоуменно молодая душа. - Как это - умер? Разве хорошие люди умирают? Я же должен был попросить у него прощения…»
   - Ступай, сынок, - прохрипела заботливо старушка и заковыляла от Павлика прочь. - До покойника никто ещё никогда не докричался, - обернувшись, добавила она.
   А Павлик стоял и смотрел тупым, отсутствующим взглядом на кривую, грязно-зелёную калитку.
   «Сынок… - пробежала по спине ещё одна мурашка, - так он меня называл».

   Мальчик не сразу расплакался. Вернулся он к бабушке тихим, спокойным Павликом, попрощался доброжелательно с папой, который традиционно отказался задерживаться в деревне, угостился парочкой оладий с абрикосами, хлебнул молока, и только тогда его хрупкое, нежное сердце выгнало все его горькие, томные чувства вон.
   Всю следующую неделю Павлик печалился, горевал, лил душераздирающие, детские слёзы - днём, по утрам и вечерами, и бабушка никак не могла успокоить внучика, хотела уже посылать в город соседа Колю, чтоб тот звал в деревню её сына – забирать Павлика.
   - Ну что ж мне делать-то с ним, несчастненьким? Ещё возьмёт и помрёт с горя дитёнок… И так ревёт, бедный, так ревёт, точно батьку родного схоронил… - причитала Тамара Михайловна.
   Никуда сосед Коля не поехал. Насилу успокоили Павлика. На десятый день он даже немного посмеялся.


   V


   Как-то раз, уже в июле, бабушка разбудила Павлика в самую рань – едва успели прокукарекать петухи свою резвую, утреннюю песнь, как он уже обливался холодной водой; хотя какая там холодная вода летом? Зимой вот – другое дело, - закалялся Павлик с самого детства (сейчас ведь он уже взрослый), - папа настаивал, требовал, приучал, а немного погодя уже и требовать не приходилось – мальчик сам был не прочь продрогнуть чутка – по доброй воле и с удовольствием. В тот день попросила его бабушка собрать абрикос.
   - Уже вон сколько нападало! Так что давай, внучок, завтракай – и за дело!
 
   Чуть не до обеда горбатился Павлик – лазил по огороду, наполнял вёдра красно-жёлтыми спелыми плодами; пришлось и на дерево вскарабкаться – трухнуть ветку разок-другой; собрал он абрикос десять тысяч вёдер (он сам считал, сам!), уморился порядком. Вообще, когда доходило до какого-нибудь труда, хоть до маломальского, Павлик делался хмурым и ропщущим – он был парнишкой ленивеньким, но лени своей он стеснялся, а подчас случалось, что даже стыдился, и всегда скрывал её и от родителей, и от бабушки - его юному сердечку казалось, что лень – это великий порок. Оттого в семье его все считали мальчиком трудолюбивым, усердным, старательным. Павлик думал, что если кто-нибудь узнает о том, что он самый настоящий, отъявленный лентяй, то он тотчас же провалится под землю, а его душа вспыхнет и сгорит со стыда. Так что тем утром он трудился на совесть – не покладая рук и практически самозабвенно.

   От усталости мальчик забыл о своей досаде, с коей ему суждено было столкнуться в тот день, поэтому чувствовал он себя не так уж и плохо, а тут ещё и холодненький квас подоспел – от бабушки, в благодарность славному, честному работнику. Никогда прежде он не пил такого вкусного кваса.
   - Бабушка, а зачем тебе так много абрикос? – спросил любопытный Павлик после второго стакана кваса.
   Тамара Михайловна подумала себе тут же: «Cказать ли? Что уж… скажу».
   - Это, внучок, для самогона. Бабушка будет делать самогон.
   Павлик уставился на неё удивлённо, сдвинул брови.
   «Само… гон?» - недоумевал он.
   - А что такое самогон?
   Бабушка всплеснула руками.

   - Ишь! Любопытный. Всё-то ему знать надо!
   - Мне интересно… - будто обиженный, повис его нос.
   - Это как квас… Павлик, - сочиняла бабушка. - Только для взрослых.
   - Квас из абрикос? – выкатились опешившие глаза. - Так не бывает!
   - Бывает, Павлик, бывает. Ты слишком много вопросов задаёшь. Иди погуляй, - отмахнулась Тамара Михайловна. 
   - А я попробовать хочу! – не унимался мальчик. - Дашь мне попробовать?
   - Дам, дам. Если вести себя хорошо будешь, - ляпнула бабушка. Она не собиралась поить Павлика никаким абрикосовым квасом.
   «Ой, скажу, чтоб не приставал, а там и забудется. Ещё чего не хватало – алкоголизм детский разводить!»

   Но у Павлика была хорошая память. Он прибежал как-то с речки во двор и застал бабушку в окружении бутылей – загадочный, тот самый напиток был готов.
   - Ба, а можно мне взять дедыну удочку? Там мужики на речке рыбачат, и я с ними хочу! – воскликнул радостный, запыхавшийся мальчик по пути в дом. А потом он увидел бутыли.
   - Это что? Квас? Абрикосовый? – расплылся в улыбке восторженный Павлик. Он вмиг забыл о рыбалке.
   Бабушка сделала вид, что не услышала вопроса внука.
   - Ты откуда это такой мокрый? С речки, что ли? – принялась она заговаривать ему зубы.
   - С речки, с речки… Так что это у тебя? Абрикосовый…
   - Шуруй во двор – обсохни! А то течёт тут с тебя… - перебила бабушка внука.

   Павлик осмотрел себя бегло, словно хотел убедиться, что с него действительно течёт. Он был в одних шортиках, насквозь промокших, но они вовсе не текли, а так только – капали.
   - Так дай мне попробовать! Ты же обещала! – замахал мокрыми, суетливыми руками мальчик.
   Бабушка вздохнула отчаянно.
   «И дёрнуло же этого бармалея именно сейчас притащиться, в самую эту минуту, - молча ругалась возмущённая голова. - То не дозовёшься его с речки часами, не загонишь во двор, а тут прибежал – засранец! Стоял самогончик в кладовке, бродил себе, вкусненький, и никто не трогал его, никто не видал… А тут – на тебе! Прибежал… И ведь заберут же его с минуты на минуту – весь, до последнего бутылёчка, вот-вот, Гришка с Васькой заявятся! И по хорошей цене отдаю… Ну чего, чего он ко мне прицепился, разбойник!»

   - Ба, я хорошо себя вёл! Ты же обещала! – скакал вокруг неё Павлик. Противный он подчас бывал, доставучий, - как вобьёт себе что-нибудь в голову, и никогда не отцепится, до костей изведёт.
   - Обещала… - снова вздохнула бабушка.
   - Ну пожалуйста, пожалуйста! У тебя его вон сколько много! – он наотрез отказывался угомониться. - Хотя б полстаканчика! Ты же обещала!
   В третий раз вздохнула Тамара Михайловна и плеснула на дно стакана мутной, померанцевой жидкости. Обещания надо выполнять.
   - Ну на… пей, - смирилась она с упорством внука.
   «От одного глотка, думаю, ничего не будет. Хоть отстанет от меня, паршивец…»
   - Так мало! Налей ещё! – запротестовал неугомонный мальчик. Он всегда пил у бабушки столько кваса, сколько влазило в его щуплое, но крепкое пузико, а тут всего какой-то глоточек… А квас-то – абрикосовый! Чудо-напиток! Отхлебнуть бы порядочно…
   - Ты это вначале выпей. Вдруг не понравится. А я ещё налью, как попросишь, - убеждала Тамара Михайловна Павлика.
   Тот спорить не стал. Убедила.

   Мальчик глянул на бабушку из-подо лба, укоризненно, затем протянул коротенькую свою ручку к столу и завладел наконец тем стаканом. На дне его хлюпким, крохотным брызгом болталась чудаковатая жидкость – от неё доносился странный, но довольно приятный, душистый аромат. Опрокинулся тут же стакан, и полилась загадочная, но желанная жидкость прямиком в любопытный мальчишеский рот. Павлик глотнул. И как только дёрнулось в коротком глотании нетерпеливое горло, так тотчас же и полезли на лоб глаза – один за одним, они прыгнули напуганной кошкой под самую чёлку, разбежались в панике по всем волосам, а потом взяли, и умерли, и превратились в миллион дрожащих, холодных мурашек на колючих лапках – дерзкими, наглыми блошками проехались они вниз по спине, забрались под самые шортики, промокшие в речке, перекинулись тут же на ноги и упали к пяткам, а оттуда кинулись вон – разбрелись по полу, по стенам и по всему дому – кто под тумбы, а кто и в подушки.
   «Огненная вода!» - мгновенно вспомнилось Павлику. Он кинул стакан на стол – тот недовольно грюкнул, но не разбился. Мальчик принялся глубоко дышать.

   - Бабушка! – отдышавшись, вскрикнул Павлик. - Это же огненная вода!
   Тамара Михайловна задорно улыбнулась.
   - Это самогон, Павлик. Я же тебе говорила – как квас, только для взрослых.
   - Это как водка, да? – смекнул растерявшийся мальчик. - Точно, как водка! Тебе такой квас пить нельзя! Мне папа с мамой говорили! Что тебе нельзя! Зачем же ты пьёшь?
   - Я не пью, Павлик. Это для дела. 
   - Для какого дела? – любопытничал внук.
   Но тут во дворе послышались голоса Гришки и Васьки, и объяснять ничего не пришлось. Они забрали все бутыли с абрикосовым квасом и сунули бабушке деньги. Та плюнула тихо на палец и зашелестела довольно купюрами. Павлик всё понял.


   VI


   Прошло пять лет. Целая прорва дней сменилась ночами – они проживались и забывались нещадно, светлые и не очень, иногда томные и ползучие, а порой шустрые и отрадные. Сколько хороших дел можно успеть переделать, сколько благих дум передумать… Что такое пять лет для юного, только-только начинающего входить в жизнь, создания? Вечность? Эта до приторности длинная череда бесконечностей, что пугают и будоражат разум, вдохновляют и вгоняют в ступор, в тоску, они помогают подчас побеждать, таинственные эти бесконечности, но часто вынуждают и склонить голову в поражении.
   Когда ты молод - ты бессмертен. А когда юн – ты более чем просто бессмертен. Тогда смерть для тебя – это какая-то шутка, жуткая, неправдоподобная легенда. Её просто нет, этой глупой, дурацкой смерти, а есть только жизнь – прекрасная, желанная, вечная. И герой нашего рассказа прожил эту вечность, прочувствовал её всем существом своим – живым и горячим сердцем.

   Нечто особенное случилось с Павликом за это время – как-то по-новому заволновалась его душа: всегда впечатлительная, резвая, чувственная, она трепетала перед томительной тайной – пугающей, нежной. Прежде только одной страстью был одержим его разум – страсть эта была чёрно-белая и пахла деревом; а тут появилось новое чувство, дивное, неизведанное – оно, словно птица, парящая в свежем, безбрежном небе, делилось своими мягкими, пышными крыльями, а то и дарило их насовсем, и он тут же сам становился птицей и взлетал высоко-высоко, к самым чарующим звёздам, и порхал там беспечной ласточкой, без мыслей и сна, он растворялся в этом новом чувстве целиком, без остатка, не желая прерваться, спастись; ничто на Земле не могло остановить его, вырвать из неба – и даже былая страсть оказалась бессильна, хрупка перед этим огромным, загадочным нечто, способным и осчастливить, и погубить. Павлик влюбился.

   Её звали Женей, и ей было шестнадцать лет. Она стала для него настоящим чудом, блаженством, прелестью. Как же тут не покорить юное, мечтательное сердце, когда ты – девушка, - с милым, игривым взглядом и светлой, кроткой улыбкой, когда твоё платье алое, как июльский закат, а кожа белая, словно крыло молодого ангела? Оказалось, что влюбиться – это так просто. Никаких долгих прогулок, никаких задушевных бесед – достаточно было одного только взгляда, чтобы отдать своё сердце той самой, особенной, ни на кого не похожей – добровольно, навек.
 
   Только дома, в холодной своей, одинокой кровати, он вспомнил, как бабушка рассказывала ему о «внучке Харитоныча», приехавшей навестить дряхлого, соскучившегося деда, ещё в июне это было, в один из первых дней прошлогоднего лета, бабушка много о ней рассказывала – о том, какая хорошая девочка эта Женя, а он не слушал. Летал в облаках, уминал яичницу и думал о шахматах. Как же он выступит на грядущем осеннем турнире? Паршиво или не паршиво? Предыдущие соревнования он провалил – из рук вон плохо сыграл в финале, и, как результат – справедливый, заслуженный – позорное второе место. Эх, правильно говорил ему папа: «Ты бабушку слушай, она человек мудрый, хоть и выпивает порой…» А он не слушал. И помнил теперь об одной только «хорошей девочке Жене», а как же хотелось подумать о ней перед сном, намечтаться вволю… Он почти ничего не знал об этой девушке. Известно ему было лишь то, что ей шестнадцать и что она из Харькова. И дед у неё – Харитоныч. Почему же увидел он её только в августе? Почти перед самым возвращением в город… Разве не суждено им судьбой состариться вместе? С общими фотографиями, детьми и болезнями. Павлик верил, он знал, что прошлым летом ему посчастливилось повстречать будущую жену.

   «Я непременно женюсь на Женечке. Да-да, непременно! Ведь она – ангел…» - шептался он по ночам со своим поражённым сердцем.
   «И почему мы не встретились раньше, хотя бы в июле? А теперь вечность ждать – до самого следующего лета… Тогда я вновь с ней увижусь и объяснюсь обязательно», - терзался Павлик в бессоннице.
   Это был самый гадкий, мучительный год в его жизни. Совершенно ненужный год. Ему казалось, что он поседеет, прежде чем дождётся этого лета – часа сладостного, желанного, такого необходимого его влюблённой душе. Никогда он так не рвался в деревню к бабушке, как сейчас – родители удивлённо переглянулись, опешили, когда Павлик заявил им незадолго до начала каникул:
   - Мам, пап… Я хочу поскорее поехать к бабушке. Вот экзамены сдам, и сразу поеду, ладно? Не хочу сидеть целую неделю дома, как в прошлом году.

   С каждым разом его всё сложнее было уговорить согласиться на лето в деревне – он упёрто отказывался, злился, противился; говорил, что если и поедет, то только на месяц, что ему там нечего делать, он там нудится и дуреет. А тут…
   Не хочу сидеть целую неделю дома, как в прошлом году.
   - С ним явно что-то не так, - заметила мужу Людмила Даниловна. - Какой-то он… странный. Тебе не кажется?
   Василий Иванович лишь пожал плечами в ответ.
   Они хорошо помнили, как пообещали сыну велосипед, если он согласится остаться в деревне до сентября - присмотреть за бабушкой и помочь ей с «их делом». Сын согласился. Велосипед подарили ему дешёвый и плохонький, они надеялись, что Павлик за год его скрутит, убьёт, и тогда они смогут пообещать ему, что купят новый, если он опять согласиться остаться на лето с бабушкой. Но Павлик велосипед не убил, не скрутил. Он вообще на нём ездил мало.
   - Сынок, почему ты не катаешься на велосипеде? Ты же так о нём мечтал! - спросил как-то раз отец сына.
   Тот посмотрел на него холодно, безразлично.
   - Не знаю. Не хочется.
   Отец больше не приставал.

   Павлик и вправду мечтал о велосипеде, но когда это было? С тех пор уже почти год прошёл. Целая вечность. Теперь же он мечтал о девушке в алом, оголяющем коленки, платье. Женя. Какое чудное, прекрасное имя. Же-ня. Только у неё были такие восхитительные коленки – маленькие и кругленькие, светлые, идеальные… А как дивно сгибались они, когда их молодая, очаровательная хозяйка присаживалась на пенёк, чтобы привести в порядок капризный, расстегнувшийся сандалик, договориться с ним - попросить по-хорошему, спокойно и улыбаясь, чтоб он не капризничал и не расстёгивался больше. Какой там велосипед… Он даже выгнал из мыслей свои любимые шахматы; с каждым днём они становились любимы всё меньше, ведь разве возможно любить одновременно Женю и… что-то ещё?

   Павлик провалился с треском в осеннем турнире, он - гордость клуба, лидер, любимец, талант! – занял паршивейшее, дилетантское место – четвёртое, озадачив и огорчив тренера, родителей – всех. Ни капли не переживал он по этому поводу. Только одним волнением томилась душа его – мыслью о будущем лете, когда изменится вся его жизнь, ранее блеклая, серая и безотрадная. И если бы прилетел вдруг волшебник (в голубом вертолёте) и подарил ему щедрую, золотую рыбку, то он загадал бы только одно желание: чтобы незамедлительно наступило лето. А если бы кто сказал ему тёмной, бессонной ночью, что он тут же увидит свою Женечку, если откажется навсегда от шахмат, Павлик, не раздумывая, не сомневаясь ни секунды, сказал бы, что он согласен. Ибо как можно поступить иначе, когда она – ангел, она навеки, она – всё?

   «Девочка ты моя… бедненькая… - грезилось Павлику зимними вечерами, - какого тебе там – без меня, в одиночестве? Ведь и ты же грустишь, ненаглядная! А я тут всё о себе, о себе… Эгоист! Ты же тоже, голубка, мечтаешь о свидании нашем, дождаться не можешь. Я помню искру, что меж нами сверкнула… Помнишь ли ты её? Я так хочу к тебе, моя куколка, крепко обнять, поцеловать щёчку… хочу бродить с тобой по всей деревне целыми днями, только вдвоём… А ты не хочешь? Моя голубка, моя любовь, моя Женечка…»
   Снова и снова вспоминал он их встречу, думал о ней, упивался ею. Тем утром она вышла к реке – поскучать или помочить ножки, - а он притащился рыбачить (а что ещё делать в этой смертной тоске? – спрашивал он слепящее солнце), и они увидали друг друга - два юных, девственных сердца, и обменялись игриво улыбками. Внутри у Павлика что-то ёкнуло, ушло в пятки, он чуть было не выронил удочку – так мил, так нежен казался ему образ девушки; он подошёл к ней чуточку ближе, но не осмелился раскрыть замороженный рот, а она (смеленькая, не стеснительная!) пролепетала задорно, опустив глазки: «Привет». Павлик не ответил ни слова – он лишь улыбнулся ещё раз – кривой, неуклюжей улыбкой – и отдался весь во власть дрожащим, сгрызающим спину мурашкам.


   - Меня Женя зовут. А тебя как? – она моргала - тоненькими, светлыми своими ресничками, а губы её хранили ту же дивную, чарующую улыбку, что и минуту назад.
   «Павлик», - хотел сказать он. Но не сказал. 
   - Ты чего это? Немой что ли? – хихикнула девушка. - Какой смешной!
   «Так могут смеяться только ангелы», - подумалось Павлику.
   На этом их первое свидание кончилось. Её кликнул дедушка, и она убежала. Но благо! Какая-то чудная, благословенная сила расстегнула бежевый, милый сандалик на её круглой, гладенькой ножке, и она присела на пенёк - разобраться с проказником. И Павлик посмотрел на неё ещё чуть-чуть. Какой хрупкой, какой беззащитной она ему в тот момент показалась! Любому под силу обидеть такое субтильное, нежное существо… И если бы хоть кто-нибудь выскочил вдруг из леса или из речки… разбойник какой или чудище… и посмел бы хоть чутку притронуться к её миловидной, изящной спинке, то Павлик сразу же… он бы… кинулся рысью! Он взял бы и… тотчас же…
   На следующий день она уехала домой в Харьков.


   VII


   «Всё пройдёт» - гласила надпись на кольце Соломона. Так и вечность прошла для влюблённого, тоскующего пятнадцатилетнего мальчишки. Дождался Павлик лета. Как же встретит его та милая девушка? Улыбнётся ли? Засмущается? Он был уверён, что она ждёт их свидания с таким точно трепетом, как и он, что если вдруг не кинется она к нему в объятия сразу же, как увидит его, то только от ступора, от сладостного некого обмирания, от восторга.
   С жутким нетерпением, раздражаясь, дожидался Павлик уезда отца – обычно тот не рассиживался подолгу у бабушки; каждое лето – один и тот же сценарий: Василий Иванович отвозит сына к матери в деревню, они вместе выгружают из машины мешки с сахаром, затем идут объедаться и чаевать. После трапезы он задаёт Тамаре Михайловне несколько дежурных вопросов – так, из приличия – и отправляется немедля в город, к жене. Но в этот раз что-то пошло не так. Он задержался в деревне чуть не до самого вечера – Тамара Михайловна вся аж сияла счастьем, а Павлик сгорал от досады: вот оно – долгожданное лето, вот она – деревня, а он не с Женей… Сумасшествие!   

   «Ничего… ждал год, подожду ещё пару часов», - успокаивал себя он.
   Оказалось, что злился он зря. И не следовало мысленно выгонять отца, чтобы тот убирался поскорее домой. Павлик скрывал от родителей пробудившееся в сердце, созревшее чувство – после встречи с Женей он сделался замкнутым, нелюдимым. И папа, и мама подозревали в сыне что-то неладное, какую-то перемену – Павлик замечал это, но заводить разговор не торопился.
   «Трудный возраст. Переходный», - заключили они.

   А вот с бабушкой говорить о своих душевных волнениях он мог – как-то так вышло, что к ней он был расположен. Да, в последние годы ему не хотелось быть  с нею всё лето, но он ей доверял. Тамара Михайловна стала для него второй мамой. И Павлик хотел расспросить её как можно скорее о Женечке – где живёт её дед, узнать - как он может её найти. Но папа всё никак не уезжал. Не может же он заговорить об этом при нём! А бабушка не отходила от него ни на шаг – никак наглядеться не могла на своего дорогого сыночка, всё подносила ему разные кушанья, гладила по плечу, слушала с приоткрывшимся ртом. Они так редко видятся! А тут сынок в настроении – уезжать не спешит, сидит, чего-то рассказывает. Ей дела до его рассказов не было – она вообще понимала мало из того, что он говорил, ей хотелось, чтобы он просто – говорил. Главное – слушать с изумлённым ртом и восхищаться.

   Но и это прошло. К пяти часам уехал Павлика папа. Бабушка кинулась тут же печалиться – как же так, не остался Васенька до утра. А Павлик так радовался, что папа уехал, что чуть не забыл, почему он хотел выпроводить его поскорей. Радоваться же было нечему. Мальчик кинулся с расспросами к бабушке сразу же, как отъехала машина Василия Ивановича.
   - А, Женька? Харитоныча внучка? – в её руках скрипела калитка. - Так она ещё не приехала.
   И для Павлика началась новая вечность: двенадцать дней, длиннющих, невыносимых, длилась она, издеваясь над немощным сердцем влюблённого мальчика; двенадцать ночей, хмурых, отвратных, сверлила его бессонную голову. Накануне приезда Женечки вечность смилостивилась таки над изведённым Павликом и позволила ему крепко уснуть. Всех петухов проспал изъеденный ожиданием мальчик, и завтрак пропустил, и бабушку напугал – битый час будила она намертво уснувшего внука, толкала его и толкала… Всё-таки дотолкалась.

   Только к полудню пробудился Павлик – глаза припухшие, красные, невыспавшиеся.
   «Сегодня», - была первая его мысль.
   - …там сразу за углом и Харитоныча дом. Запомнил? – объясняла бабушка внуку. В руках она держала пятилитровый бутыль с самогоном.
   - Но вначале это, - она дёрнула подбородком, указав на бутыль. - Занесёшь Никифорову. Ты уже бывал у него в прошлом году. Помнишь?
   Павлик кивнул.
   - Он заплатит тебе по старой цене. Потому как он – свой. А там неподалёку и Харитоныча дом. И Женька твоя.
   «Она не моя», - дёрнуло было возразить Павлика. Но зачем? Ведь она – его.
   Он взял обмотанный газетой бутыль и пошёл со двора.
   - Павлик! – крикнула ему вслед бабушка.
   Мальчик обернулся.
   - А Женька-то твоя – ничего! – бодрым, озорливым глазом подмигнула Тамара Михайловна внуку.

   Павлик улыбнулся бабушке – искренне, ясно.
   «Да, ничего», - стукнуло в ответ сердце.
   Вот он – дом Харитоныча; такой смирный тут стоит, такой крепкий. Милый, чудесный дом… Павлик никогда раньше здесь не бывал. Дедушка Жени до пьянки был не охотник, самогоном не баловался, оттого Павлик ему бутыли не носил и с ним знаком не был.
   «И замечательно, - рассуждал мальчик. - Разве возможно быть алкоголиком, когда твоя внучка – ангел?»

   Павлик приютился у толстого, пышного дерева и приготовился волноваться, предвкушать долгожданную встречу. Постучаться в дом ему не хватало духа, так что он предпочёл наблюдать за дверью и ждать: как только покажется у забора его возлюбленная, он тут же окликнет её, она обернётся и засияет в улыбке, они кинутся друг к другу в объятия и будут стоять так до самого вечера, пока на небе не покажутся звёзды, а затем их губы соприкоснуться нечаянно, нежно, и растворятся в мягком, уютном поцелуе; влюблённые возьмутся ласково за руки и улетят далеко-далеко, в страну вечной радости и вечного счастья…

   Мечтания его быстро закончились. Дверь в доме распахнулась, и на улице появилась Женя – хихикая, суетясь, - а следом за ней вышел парень – такой же весёлый и праздничный, как и его спутница. Они вместе перескочили забор (тот был совсем невысоким) и кинулись наперегонки к лесу. Она – в белых шортиках и синей футболке, он – в каких-то бесцветных бриджах и чёрной, пугающей майке. Никто из них не заметил худенького, блеклого паренька, приютившегося у старого, одинокого тополя.
   Он где-то слышал, что когда у людей случается горе, они пьют водку. Она, вроде как, помогает забыться, заглушить душевную боль. Тогда он, влюблённый пятнадцатилетний мальчик, загоревал во всё сердце – острой, кислой печалью вспыхнула душераздирающая, гнусная боль. Но у него не было водки.
   «Бабушка. Самогон», - выкрутилось раненое сознание.
   В тот день Павлик впервые в своей жизни напился пьяным.

               
   VIII


                Милая моя Женечка!


   Пишу тебе письмо, как и обещал. Только неделя прошла с момента, как уехали мы из деревни – ты к себе, я к себе, - а я уже по тебе скучаю. Всё никак не могу примириться с мыслью о том, что увидимся мы только летом. А это так не скоро, так далеко! Помнишь, я тебе рассказывал, как не мог дождаться лета прошлого? Как мучительно долго тянулось время… А ты удивлялась, не верила. Ты тогда сказала, что и представить себе не могла, что тот робкий, причудливый мальчик с удочкой в руках в тебя влюбится. А он, видишь, влюбился. Я влюбился в тебя с первого взгляда, и с каждым днём люблю всё сильней. Знаю, я уже говорил тебе это, но скажу ещё тысячу раз… Я люблю тебя, Женечка! Пожалуйста, помни об этом.

   Я часто вспоминаю о том, как увидел тебя в июне. Ты только приехала в тот день к дедушке, а я уже тебя караулил. И передать тебе не могу, что я почувствовал, когда увидел, как ты выходишь из дома, такая весёлая, радостная, а с тобой вместе какой-то парень… простой, обыкновенный парень. Я видел его первый раз в жизни, но тут же возненавидел всем сердцем. В тот момент, как я увидел вас, мой мир перевернулся с ног на голову, рухнул. Вы выглядели такими счастливыми, бегали, скакали… И от этого мне делалось особенно тошно. Какого же было моё удивление, когда я узнал, что этот парень в придурошных бриджах – твой брат! Я прыгал тогда до потолка от счастья, я гонял, как сумасшедший, по всему двору, обнимал бабушку! Ты, в общем, всё это знаешь. Ведь мы говорили об этом. Я просто делюсь с тобой своими мыслями. А я не могу не думать ни о чём другом, кроме как об этих трёх месяцах… наших трёх месяцах. Как быстро они пролетели! Я весь год буду думать только о прошедшем лете, о наших прогулках, о тебе… А больше думать и не о чем! Как здорово было бы провести осенние каникулы вместе… или весенние. Но как? Ты же так от меня далеко!

   Ладно, Женечка, наскучил я уже тебе своим дурацким письмом. Столько хотел написать тебе всякого разного, вот чтоб хорошее письмо получилось, а вышло как-то коряво. Ну, ничего. Ты, главное, напиши мне о себе. И побольше! Что ты? Чем занимаешься? Как в школе? Всё-всё напиши мне. И побольше! Я буду ждать.

               
                Целую тебя, мой ангелочек,               
                твой Павлик



                Приветик, Павлик, мой мальчик!


   Спасибо тебе за письмо! Я только вчера получила его, представляешь? А уже конец сентября! Я всё читала твоё письмо, и улыбалась. Думаю: как это так складно у него выходит писать? Тебе нужно писателем быть, а не шахматистом. Или поэтом. Как там, кстати, твои шахматы? Когда новый турнир у моего чемпиона? Ты обязательно должен победить! Ведь ты – лучший! Надеюсь, ты не забыл о своём обещании научить меня играть? Я помню! Мне почему-то кажется, что шахматы – это такая замечательная игра! Ты же играешь в неё – значит, она не может не быть замечательной. Вот шашки – дурацкая игра, глупая. А шахматы! В общем, научишь меня.
   Павлик, я бы так хотела провести осенние каникулы вместе! А потом и встретить с тобой Новый Год. Но совсем не знаю, как это сделать. Я маме про тебя рассказывала, но она в жизни не отпустит меня к тебе! Я же ещё не совершеннолетняя. Для неё совсем ещё ребёнок. Ты знаешь, мне кажется, что и в восемнадцать лет я буду для неё ребёнком. И в двадцать… и вообще – всегда. Придётся ждать лета.

   Павлик, я уже раз сто прочитала твоё письмо! У тебя такой почерк… чудненький. Почти девичий. Все буквы такие ровные, аккуратные. Только за твой почерк можно тебя полюбить! Ты спрашиваешь – как в школе. Ну а как в школе? Нормально. Все парни в моём классе – дуралеи. Да и девчонки тоже. Дружить не с кем. А ты знаешь, мне и не хочется. Я бы с одним тобой только дружила. И любила тебя. Ты помнишь о нашей клятве? Не вздумай её нарушить! И я не буду.
   Сейчас снова подумала о твоём письме. Сижу, улыбаюсь. Ты опять вспомнил о том случае с Мишей! Ну ты и чудак! Сколько раз ты мне говорил об этом, когда мы были в деревне. И снова! Ты не подумай, я совсем не против. Меня это просто так забавляет! Надеюсь, ты больше меня к нему не ревнуешь? Знаешь, а он, кажется, немного обиделся на меня за то, что я все дни на каникулах с тобой проводила, лазила где-то, гуляла, а ему пришлось сидеть постоянно с дедом. Но сейчас он уже вроде ничего. Вы так и не познакомились с ним. Ничего, ещё познакомитесь. Он хороший парень. Мы с ним очень дружны. Ты знаешь, он мой единственный друг. Ещё мама. А та девочка, Катя… помнишь, я тебе о ней рассказывала? Перешла в другую школу. Теперь мы не видимся с ней. Наверное, не такими уж и хорошими мы с ней были подружками.

   Ну а ты как там? Водишь с кем-нибудь дружбу? С Настей не ссоритесь? Ты говорил, вроде, что вы не очень ладите. Может, когда-нибудь я познакомлюсь и с ней, и с твоими родителями. Вот бабушка твоя мне очень понравилась. Кстати! Я тут спросить хотела. Ты как-то обмолвился, что она выпивает. А я всё теперь думаю – шутил Павлик или не шутил? Мне всегда казалось, что пить могут только папы и дедушки. Но чтобы бабушка… Ладно, если не хочешь – не отвечай. Не моё это дело. Но ты всё равно мне пиши. О чём угодно. Главное – пиши. Чувствую, что пока дождусь твоего следующего письма, это ещё сто раз перечитаю.
   Пока, Павлик! Пойду я, а то мама зовёт. Уже третий раз.
   Я люблю тебя.
               
                Женя


                Привет, любимая!


   Я думал, что с ума сойду, пока дождусь твоего письма! Уже и переживать начал – а вдруг что случилось? Может, затерялось моё письмо или ещё чего. Слава Богу, ничего не случилось. Сразу скажу тебе, что у меня всё хорошо. С Настей ладим, но не особо общаемся. Она заканчивает в следующем году институт. Хочет быть учительницей по английскому. Я думаю себе: совсем из ума выжила моя сестрёнка. Это ж надо – учительница! В школе же одни идиоты! Я хорошо тебя понимаю, когда ты пишешь, что у тебя в классе дуралеи сплошные. Поверь, у меня не лучше. Веришь ли, никто из моих одноклассников не умеет играть в шахматы. Вообще никто! Дружить не с кем. Я их вообще терпеть не могу. На уроках русского просто схожу с ума. Какие тупые ошибки в словах они делают! А на математике вообще… Лучше я промолчу. Все они какие-то дёрганые, бешеные… Занимаются чёрт знает чем. Одна ты у меня хорошая, умненькая…

   Я помню о своём обещании. Я обязательно научу тебя играть в шахматы. Ты будешь у меня настоящим гроссмейстером! И о клятве нашей я помню. Скорее мои одноклассники поумнеют, чем я забуду о ней. Ни того, ни другого никогда не случится, ты уж поверь мне! Ты спрашиваешь меня о шахматах, о турнире… Пока не знаю когда там какой турнир. В шахматы я играю, но отвлекаюсь часто, проигрываю. Что ж я могу поделать, когда все мысли мои о тебе?
   Вот получил я твоё письмо, и как-то легче на душе стало. Как жаль, что ты не можешь писать мне каждую неделю… Ну, ничего. Когда-нибудь появится такая почта, быстрая-быстрая, и можно будет хоть каждый день письма получать. Но это ещё не скоро. Нам оно уже не надо будет. Ведь мы тогда с тобой будем постоянно вместе.
 
   Ты не смейся с меня, что я часто о той истории с Мишей вспоминаю. Такой уж я! Люблю по сто пятьдесят раз об одном и том же рассказывать. Это у меня от мамы.
   Начинал писать письмо, и думал всю душу излить на бумаге, всю свою любовь к тебе выразить, но ты задала мне столько вопросов, что я не могу не ответить на них. И потом, я где-то слышал, что если девушке часто говорить о том, что ты её любишь, то она не будет тебя уважать. А то и любить перестанет. Как думаешь, это правда? Ты должна знать, ты же девушка! А почерк у меня и правда какой-то девчачий… Надо писать заковыристей. Чтоб погрязнее было и непонятно! Девчонки же любят хулиганов, м? Шучу я, шучу!

   Теперь насчёт бабушки. Я не шутил, когда говорил, что она выпивает. Можно даже сказать – пьёт. Не так, конечно, безбожно, как сосед ваш Никифоров, но пьёт. Папа сказал когда-то, что с ней это после смерти дедушки началось. Она очень его любила. Так что, Женечка, знай: женщины тоже пьют. Я же показывал тебе, вроде, аппарат самогонный? Бабушка его в кладовке хранит. Она много лет уже, что называется, самогон гонит. Вначале для себя гнала только, а потом и на продажу гнать начала. Это родители мои её надоумили. Вот такой вот у нас, Женечка, бизнес семейный. Кажется, сейчас модно так говорить: «бизнес». Я всё это дело, конечно, не поддерживаю, но бабушке помогаю. Летом. Это всё родители… заставляют. Вообще, алкоголизм – это страшное дело. Я за последние годы уж насмотрелся на все эти рожи… там, в деревне. Противно мне, жутко. Но что поделать, приходится помогать. И за бабушкой присматривать. А то она до этого дела падкая… Я помню, как в детстве нашёл её пьяную в доме. Спала, как убитая, а рядом – бутылка. Я тогда сам ещё, помню, хлебнул глоточек. Любопытный был, малый! Ай, фигня это всё… Потом расскажу как-нибудь. Что сейчас об этом. Ты про бабушку спросила – я ответил.

   Дай же мне теперь написать тебе о моей любви! Боже, Женечка, ты и представить себе не можешь, как я тебя люблю. Ты не бойся, что разлюбишь меня или уважать перестанешь – я не буду часто об этом тебе говорить. Всего только один разочек ещё – в конце письма… В общем, Женечка, я очень по тебе скучаю. Вроде уже и смирился с тем, что мы не увидимся до лета, а всё равно как-то грустно. Женечка, я хотел попросить тебя прислать мне хотя бы одну свою фотографию. Я положу её себе под подушку и буду каждую ночь засыпать вместе с тобой.
   Я всё вспоминаю и вспоминаю наши три месяца… Столько всего! Помнишь, как мы в речке купались? Ты стеснялась ещё, что я увижу тебя в купальнике, и забралась в воду прямо в футболке. Глупенькая ты моя! Ну чего стесняться, скажи мне, чего? Мы же с тобой будущие муж и жена! Пообещай мне, что следующим летом, мы поплаваем с тобой в речке, и ты снимешь свою футболку. И будешь в купальнике… Пообещай!
   Я страшно расстраиваюсь, когда просыпаюсь, и не помню снов о тебе. Как можешь ты, проказница, не снится мне по ночам? Пожалуйста, Женечка, приснись мне как можно скорее. И сделай так, чтоб подольше этот сон не кончался…
   Я люблю тебя, мой ангелочек. Пусть на этом и закончится моё письмо. Напиши мне скорей!


                Целую, обнимаю,
                твой будущий муж,
                Павлик



                Привет, мой милый!


   Возвращалась сегодня со школы и, как всегда, заглянула в почтовый ящик. А там – письмо от тебя! Я так рада, так счастлива была в ту минуту! Павлик, я очень ждала твоего письма. Не знаю почему, но как-то тревожно мне было на душе, неспокойно во всё время моего ожидания. Так что спасибо тебе большое, что успокоил меня. Теперь я знаю, что с тобой всё в порядке.
   Вот и каникулы прошли. Без тебя… Конечно, я ни на что не рассчитывала, но всё равно обидно. Мы ведь могли провести их вместе. Я как-то заикнулась в разговоре с мамой о том, что может она, мол, отпустит меня всё-таки к тебе – на недельку. Отпускает же она меня в деревню, в конце концов. На целое лето! А она посмотрела на меня, как на дурочку, и только и сказала, что деревня – это совсем другое. Ладно, не хочу об этом.

   Как твои каникулы? Они у тебя тоже уже, наверное, закончились. Чем занимался? Мои каникулы прошли скучно. Сидела целыми днями дома. Мать взвалила на меня всю домашнюю работу. Она, как обычно, на работе с утра до вечера, а я – стирать да готовить. Я была, в общем-то, и не против. Когда занимаешь себя каким-нибудь делом, пусть даже самым мелочным, то уже как-то и не до грусти становится. А я частенько грущу. О тебе думаю, и плакать хочется. Вот и сейчас – письмо пишу, а в горле – ком.

   Ты говоришь, что вспоминаешь постоянно наши три месяца. Знаешь, Павлик, я тоже их вспоминаю. Когда ехала в июне в деревню, то и представить себе не могла, чем это для меня обернётся. Я тебе уже говорила, что ту нашу встречу у речки я почти что забыла и не вспоминала о ней до самого того дня, когда увидела тебя во второй раз. Ты пришёл к дедушкиному дому. Опять! И это после той сцены с Мишей! Я потом думала, уже когда уехала из деревни, что для того, чтобы вот так вот прийти, будто ничего не было, нужно иметь огромное мужество. И любовь, конечно же. Страшно представить, что ты тогда чувствовал, бедный. Ведь ты думал, что я с другим! Я сразу узнала тебя, как увидела. Как будто озарение какое-то нашло на меня и воспоминание о неразговорчивом парне с удочкой у реки само выпрыгнуло из моей памяти. Ты выглядел очень взволнованным. А иначе и быть не могло! Уже не помню сейчас – зачем я тогда вышла из дома. Просто так, наверное. Грех воздухом деревенским не дышать. Я тебя тогда в лес потащила побродить. Мне почему-то страшно захотелось с тобой познакомиться, разговорить как-то. Лес – это, конечно, громко сказано. Какой там в нашей деревне лес! Так, лесочек… Хотя деревня не сказать, что маленькая. Была бы маленькая, мы бы с тобой встретились сразу после моего приезда. Я выходила гулять каждый день, ты тоже. Странно судьба распорядилась, не правда ли? Только этим летом мы с тобой познакомились, влюбились. Почему же не прошлым? В мой первый приезд, я имею ввиду. Значит, так для чего-то было нужно. Ты веришь в судьбу, Павлик? Я вот верю. Мы не просто так с тобой встретились, не случайно. Вот увидишь потом, что я была права!

   Слушай, а ты сказал мне как-то… уже потом, когда мы подружились… что в тот день, когда ты увидел меня, смеющуюся с Мишей, то пошёл и… с горя напился. Я всё время думала, что это шутка такая, а в своём письме ты пишешь о бабушке и об этом вашем «семейном бизнесе», так я и подумала: а вдруг не шутит Павлик? Зайчик, ты с этим поаккуратней. Вот у меня есть несколько остолопов в классе, так они уже вовсю пьянствуют. Собираются по вечерам на лавочках и занимаются разными глупостями. И девчонки с ними! Эх, куда катится наш мир… Я знаю, ты не такой, Павлик, ты – хороший. Но это я так… на всякий случай. Я тебе говорила, что мой папа алкоголиком был. Мама из-за этого от него и ушла. Я его почти не помню, но мама говорит, что пил он страшно. А пристрастился к гадости этой совсем в юном возрасте. Читаю про твою бабушку и так жалко её… Конечно, не от хорошей жизни спиваются люди. Так жалко их всех, алкашей этих. Одни ещё ничего, даже добрее становятся, вот как Никифоров, например, а другие как выпьют, так сразу агрессивные, буйные. Как отец мой. Он маму мою, кажется, даже бил. Но нас с Мишей никогда не трогал. Ладно, не будем об этом.

   Павлик, я недавно такую книжку классную прочитала! Вообще, там сборник. Чехова. Повести. И все прекрасные! Но одна мне особенно в душу запала! Даже перечитать хочу. «Скучная история» называется. Я летом тебе привезу – почитаешь. Или ты читал уже? Ты скажи мне обязательно, потому что если ты читал, я другую книжку тебе привезу. Это будет мой подарок тебе на День Рождения! У тебя же в августе День Рождения, да? Четвёртого числа, я помню!
   Павлик, это так мило, что ты просишь меня о фотографии! Конечно, я пришлю тебе фотографию. Сейчас письмо допишу, и пойду выбирать. Такую выберу, где я покрасивее получилась! А ты мне свою пришлёшь? Ну конечно пришлёшь!
   Всё, Павлик, буду заканчивать уже своё письмо, а то разошлась что-то. Скоро ужин. Пожелай мне приятного аппетита! Целую тебя и люблю!
   
   
                Твоя Женя
 
 P.S. В речке обязательно покупаемся. И я буду без футболки, если ты будешь себя хорошо вести! :)




                Женечка, ангел мой!


   Я  самый счастливый человек на свете, ведь сегодня я получил от тебя письмо! Но как же долго я его ждал… Уже и Новый Год скоро. Ёлки у нас ещё, правда, нет, но первый снег уже выпал. А у вас идёт снег? Ты не представляешь, что творилось со мной, когда я открыл конверт и увидел твою фотографию. Я первым делом её увидел, письмо потом. Сейчас сижу за столом, а ты прямо с полки на меня смотришь. И улыбаешься. Женечка, как же люблю я твою улыбку! Не могу поверить, что летом буду видеть её каждый день! Поскорее бы…

   У меня всё нормально. Осенние каникулы пробежали быстро… уже и зимние скоро. Я ничего толком не делал. Книжек, как ты, не читал. Я вообще в последнее время ничего не читаю. Как-то не хочется… По литературе Базарова проходили недавно… Тургенева, то есть. Так я этот роман ещё лет в тринадцать прочёл. Вроде всё более-менее помню. Уж не перечитывал. Надо будет всё-таки собраться, и почитать что-нибудь. Может, по программе, а может, и нет. Надо, обязательно надо. А то ты так и умнее меня станешь! Шутка! Ты и так умнее меня, моё солнышко. Чехова я, Женечка, мало читал. Помню только «Даму с собачкой». И ещё что-то… Я редко названия рассказов запоминаю. Повести уж точно не читал. Так что привози свою книжку – посмотрим что там!
   Сейчас готовлюсь к турниру. Будет он уже после Нового Года, почти в феврале, так что время у меня ещё есть. Играю уже получше, отвлекаюсь меньше. А теперь вообще всех рвать начну, ведь у меня появилась твоя фотография! Эта ангельская улыбка на твоих пухлых губках будет меня вдохновлять.

   Здорово, что ты вспомнила о нашей прогулке в лесу. Я думал, что я один о том лете постоянно думаю. Оказывается, что наши три месяца, они действительно – наши, а не только мои. То был чудесный день. Ты прямо излечила тогда моё сердце. Знаешь, как я ревновал? Страшно! Наверное, если бы ты не позвала меня в лес, я бы так и не осмелился… сам… Хотя, к домику же подошёл. Так что, возможно, что и позвал бы тебя погулять. Только чуть позже. Сколько мы тогда гуляли? Часов пять, наверное? Ты оказалась такой приятной собеседницей! Мне, конечно, было всё равно о чём говорить, главное – говорить, с тобой, а то и не говорить, а просто так… рядом идти. Я же влюбился в тебя с первого взгляда – что мне те разговоры? А всё-таки мне с тобой было очень интересно. И в тот день, и всё лето. Вот мои одноклассницы такие пустые – с ними говорить не о чем. Если у них Онегин – русский писатель, а Достоевский – поэт… Дело не в том даже, что они дурочки, а в том, что они мне противны. И всегда были. Такое ощущение, что кроме косметики, шмоток и дурацких сериалов их больше ничего в жизни не интересует. Не знаю – какие там сериалы показывают по телевизору. Я телевизор не смотрю, но уверен, что сериалы дурацкие. А какие ещё они могут быть? Так вот: ты совсем не такая, как они все. Ты другая. Они страшные, а ты красивая. Они тупые, а ты умная. Могу продолжать ещё долго-долго – так, что и бумаги не хватит, но на этом остановлюсь. Чтобы не захвалить тебя. А то загордишься ещё! Ха-ха!
   А помнишь, как мы с тобой кукушку слушали – считали, сколько нам жить осталось? И сбились со счёта. Ты тогда сказала, что это значит, что мы будем жить вечно. Сейчас вдумываюсь в эти слова и понимаю - как это прекрасно! Вечность с тобою… Да, моя милая, я верю в судьбу.

   Женечка, а я и не знал, что твой папа пил. Ты мне, конечно, об этом говорила, но я, наверно, забыл. Что, действительно он бил твою маму? Ужас! Правильно сделала она, что его бросила. Нет, я понимаю, конечно, что таких людей жалко, но что поделать? Не губить же жизнь. Бабушка моя выпьет – не буйная. Слава Богу. Что б я с ней делал, если б она буянила? Я сказал тебе, что присматривал за ней лет с одиннадцати, но сама понимаешь… Что я, ребёнок… Она всё равно напивалась время от времени. Я и сейчас далеко не всегда могу на неё повлиять. Прошлым летом вообще… что был я с ней, что не был… Мы же с тобой гуляли целыми днями. Вот так вот и вышло, что ты дедушку своего оставила, а я бабушку. Так тот хоть не пьёт. К тому же, с ним брат твой был. А бабушка моя… совсем одна. Единственное утешение – самогон. Мне даже стыдно за себя, что я так… Но живёт же она как-то одна круглый год! Я только летом приезжаю. Папа вообще вон – у неё не бывает. Будто по барабану ему мать родная… Наверное, если бы не их этот с мамой «бизнес», то он бы вообще с бабушкой не виделся. А так хоть привозит меня и увозит каждое лето. И среди года иногда заезжает – за выручкой. Она так любит его, своего сына – это видно. А он пользуется ей вместе с мамой. Странные люди. Ты думаешь, они платят ей что-то за весь этот самогон? Насколько я знаю – нет. Так, совсем чуть-чуть разве. Всё себе – до копейки. А она и среди года торгует. Но летом особенно. Тогда же я есть. Вот и гоняю по всей деревне с поручениями… Бутыль Петровичу, бутыль Иванычу… Иногда бывает, что и сами они за отравой своей приходят, но зачем им сильно напрягаться, если есть молодой внук? Этим же мы их и подкупили, что прямо домой я им, под порожек… И берём с них недорого, чтоб конкуренцию сбить. Ты думаешь, бабушка единственная в деревне, кто таким промышляет? Ха-ха! Если б ты знала, какие там сети… Запутаешься! Так вот я самогон этот и разносил всё лето – с утра своё дело сделаю, и к тебе – на свидание! Если б не ты, я бы с кислой миной ходил постоянно, потому что противно мне это всё… Но бабушка моя, хочу тебе сказать, - мастер. Я действительно тогда как сапожник напился. Ну, в тот день, когда тебя с Мишей увидел. Я не шутил. И знаешь, я хоть и убит горем был, а всё-таки понял, что бабушкин самогон – продукт качественный. Мне, конечно, сравнивать особо не с чем… я только вино пробовал дома по праздникам. Ну, знаешь, на Новый Год там или на День Рождения… Женечка, ты не подумай, то единственный раз был, что я напился. Первый и последний. Мне бабушка, бывает, наливает глоток перед ужином, для аппетита, так сказать… говорит, что у них так в деревне принято. Но чтоб напиваться – нет, никогда. И не подумай.

   Боже, Женечка, сейчас просмотрел своё письмо, пробежал глазами то, что тебе написал - и ужаснулся. Всё самогон да самогон! А хотел ведь писать тебе о любви… Не знаю, как так вышло. Почему-то захотелось тебе об этом написать. Чтоб ты знала. Пусть уже так и будет – не хочется ничего переписывать.
   Женечка, я вспомнил, что ты написала, как тебе плакать хочется, когда ты обо мне думаешь. Не плачь, родная, не плачь. Хотя, ты знаешь, я тебе скажу, что это очень добрый знак. Значит любовь твоя настоящая. Так что можно мне не бояться – ты меня точно не разлюбишь. И я тебя не разлюблю, мой ангелочек. Всегда буду любить и никогда не разлюблю!
   Фотографию свою тебе высылаю. Я там, конечно, страшный, но какой уж есть. Полюбила ты меня таким – таким и люби!
   Ну, побежал я. Пора мне, Женечка. В клуб опоздаю. А Игорь Трофимович опоздания ух как не любит! Надеюсь, что получу от тебя письмо до того, как Новый Год наступит. Целую тебя! И люблю, люблю!


                Всегда твой,
                Павлик


P.S. Я буду себя хорошо вести. Чтобы увидеть тебя без футболочки! Интересно, какого же цвета у тебя купальник?



                Привет, Павлик, мой мальчик!


   Поздравляю тебя с Новым Годом! Декабрь подходит к концу, так что письмо моё ты наверняка получишь уже после первого января. Может даже и к Рождеству. Тогда и с Рождеством тебя, Павлик! Ты какой праздник больше любишь – Новый Год или Рождество? Лично я – Новый Год. Ёлка, гирлянды, мандарины, салют! Конечно, всё то же самое есть и на Рождество, ну, кроме салюта, но Новый Год мне как-то ближе. Так с детства было. Мы всегда собирались за праздничным столом – вначале проводить старый год, а затем встретить новый. Ещё при отце так было, судя по фотографиям. А потом нас осталось трое – мама, Миша и я. Так и праздновали мы всегда Новый Год – втроём. Иногда к нам заходили соседи, или мамины подружки с работы, но редко, редко. Для нас Новый Год всегда был семейным праздником. Другие вон – по друзьям шляются, пьянствуют. С самых юных лет. Но только не я. Ты знаешь, у меня и друзей нет. А если б и были, я бы всё равно Новый Год дома встречала. Совсем не представляю, как это – Новый Год не дома. Да и мама бы меня никуда не пустила. Мне хорошо дома. Я только одного хочу – чтобы ты рядом был. Мы ведь почти одна семья, не так ли? А семья всегда должна быть вместе. Расскажи мне, Павлик, как ты Новый Год встречаешь. Какие подарки под ёлкой? Я вот думаю, что мама подарит мне свитер. Я, конечно, люблю, когда мне одежду дарят, но свитер – это так банально! Мне бы так хотелось подарить что-нибудь маме. И тебе! И Мише. Но денег у меня совсем нет. Хорошо было в детстве – налепишь поделок из пластилина и жёлудей, и готовы подарки. Для всей семьи. А сейчас уже всё - возраст не тот. Надеюсь, что всё-таки поступлю в институт, и у меня будет стипендия. Тогда я буду уже почти взрослой! С деньгами. Я говорила тебе летом, что хочу поступить на юридический, но пока не знаю – удастся ли. Поживём-увидим.
 
   Павлик, я хотела поговорить с тобой о своём поступлении. Мы всё переписываемся с тобой о том, о сём, а такой важный момент упускаем. Я ещё не знаю когда вступительные. Вполне возможно, что в деревню я смогу приехать только в июле. Но это ведь не новость для тебя. Ты же знал, что я уже заканчиваю школу. Так что дальше – поступление, институт. Как жаль, что мы не можем жить в одном городе! Я бы с радостью поехала учиться к тебе! Конечно, я бы скучала по маме и Мише, но я была бы с тобой! Но как же это возможно? Смешно сказать, но ты живёшь в другой стране. Это так странно. Наши родители жили в одной стране, а мы с тобой живём в разных. Ну, ничего. Может, что-то изменится. Мама недавно сказала мне, что письмо по Украине идёт всего несколько дней. Представляешь? Сколько всего можно было бы друг другу написать!

   Павлик, два слова скажу о своём отце и вообще обо всей той жуткой теме. Ты спрашиваешь – действительно ли он бил мою мать? Да, бил. Она так сама говорит, а я ей верю. А насчёт бабушки твоей… Ну, что я могу сказать? Кошмар, да и только. Бедная, несчастная женщина! А давно муж её умер - дед твой? И от чего? Что случилось с ним? Бабушку твою, конечно, можно понять. И всё это её… пьянство. Но это так страшно! Ты бы повлиял на неё как-нибудь, Павлик. Ведь родной внук. Я вот в деревню, скорее всего, только в июле приеду, а ты поезжай к ней сразу же, как школа закончится, и будь с ней. А всё это сумасшествие… ну, с самогоном – ты это брось, Павлик. Возьми, и откажись от всего этого. Дело это нехорошее. Грязное. И с бабушкой поговори. Не знаю, конечно, как быть с твоими родителями. Я так поняла, что они за бизнес этот ваш крепко держатся. Слушай, а они веруют в Бога? Если веруют, то должны понимать, что Ему весь этот их самогон и всё это – неугодно. Впрочем, дело это не моё, и я в него лезть не буду. Но ты имей ввиду, Павлик, имей ввиду. Я надеюсь, что больше ты пить не будешь. Там - в деревне. Понимаешь, оно и за ужином-то – нехорошо, пусть даже и полглотка. Чего это бабушка твоя? Ты же ещё так юн! Прошлым летом только шестнадцать лет исполнилось! Она должна понимать, что алкоголь – это гиблое дело. Вот мама моя мне даже шампанское пить не разрешает. Даже на Новый Год. Ладно, хватит об этом.

   Сейчас вспомнила, как ты в письме своём о кукушке написал и о том, как она годы наши считала. Хороший день тогда был. И следом вспомнилось, как мы синичку поймать хотели. Думала тебе написать об этом, чтоб и тебе та синичка вспомнилась, и ты порадовался… и я бы порадовалась… но как-то настроение у меня, Павлик, пропало. Всё думаю теперь об этом вашем «семейном бизнесе», и как-то не по себе становится. Так что я лучше в следующий раз… о синичке. Да и заканчивать пора. Вон какое письмо громадное настрочила. Пока, Павлик. Ещё раз с Новым Годом!


                Целую,
                Женя


P.S. За фотографию спасибо. Ты очень милый.




                Привет, любимая!


   С Новым Годом тебя! С Рождеством! Женечка, я с таким удовольствием читал твоё письмо! Так приятно мне было, так радостно от каждого твоего слова… Я аж растаял в улыбке! Особенно в том месте, где ты пишешь о том, что мы почти семья. Но в конце ты меня опечалила. Ты как написала, что настроение твоё испоганилось, и сразу как-то и весь слог письма изменился. А я бы так счастлив был почитать о синичке… Кажется, это было в июле, да? Женечка, ты не расстраивайся, милая. Я вообще понять не могу – отчего ты расстраиваешься? Отчего тебе не по себе? Оттого, что у моих родителей бизнес этот… так называемый… треклятый? Ну так это их дело. Да, бабушку они зря в это втянули, согласен. Если уж так хочется им, могли бы и сами промышлять этим. А я… А что я? Я в любой момент могу от этого всего отказаться. Мне-то что? Не знаю, правда, смогу ли я на бабушку повлиять как-то. Она скорее папу послушает, чем меня. Она его так любит! Так любит! Мне иногда кажется, что любовь у неё к нему какая-то… ненормальная. Нет, я понимаю, конечно, что он – сын и всё такое… Но разве любовь не должна быть разумной? Вот у нас с тобой любовь разумная, я считаю… Хоть она у нас другая вообще… любовь эта, но всё же. Тяжело объяснить. Это всё чувствуется. Может, ты и поймёшь когда-то. Если вдвоём их увидишь. Мне даже интересно – что же ты скажешь? Ты же у меня девочка умненькая, наблюдательная… В общем, Женечка, не расстраивайся. Я согласен, самогон – дело страшное. Никифоров ваш мне это дал чётко понять. Да и много ещё кто… Мне это совсем неинтересно. Я же не один из этой твоей школьной быдлоты… Так что не переживай. Я пить не буду. А с родителями поговорю. И с бабушкой тоже.

   Ты спросила – почему дед умер. Так вот: дед умер от сердца. Однажды утром он пошёл на рыбалку, и не вернулся. Товарищи его рассказывали, что он вдруг схватился за сердце, уже у реки, сказал «ой» и умер. Он выпивал, конечно – как все мужики, одним словом, выпивали – но пьяницей не был. Я об этом от папы с мамой узнал. Самого меня тогда на свете ещё не было. Так что деда своего я не знал. Его звали Пётр Кириллович. Хороший, говорят, человек был… Жаль, что мне с ним не довелось познакомиться.
   Теперь давай о хорошем. На Новый Год мне подарили шахматы. Кто бы мог подумать, да? Я вначале обрадовался – уж так хороша доска! – но потом призадумался: а куда же мне старые шахматы девать-то? Да и как можно… Мне же их дед подарил… отец мамин. Я с его шахматами всю жизнь! Они словно часть меня. Это сложно передать словами… «Выброси», - мать говорит. И отец стоит, головой кивает… Старые, мол, дедыны шахматы, зачуханные, потёртые. А я так уставился на них! Такими глазами! Ты бы видела! Дар речи, можно сказать, потерял. В итоге, я просто махнул рукой и сказал им, что ничего они не понимают, хоть и взрослые. Я, вообще, тоже, вроде как, взрослый, но ещё не совсем – так ведь считается? А они уж совсем взрослые. И такое ляпнуть! Что говорить… За шахматы новые я их, конечно, поблагодарил. Что уж, буду и теми, и теми играть.

   Пятого февраля турнир начинается. Пожелай мне удачи! Я с собой на каждую игру твою фотографию брать буду. Уверен, она поможет мне победить! Сейчас я как никогда в своих силах уверен. 
   Женечка, я помню про твоё поступление. Что ж, июль так июль. Конечно, в деревне мне без тебя жутко одиноко будет – ведь там теперь всё о тебе напоминает… Это с одной стороны. А с другой стороны – я там буду чувствовать себя ближе к тебе, и от этого мне сделается легче. Женечка, это будет самый прекрасный июль из всех тех, что когда-либо были на Земле! Самый прекрасный август! Так что приготовься к объятиям – крепким-крепким! И зацелую я тебя, родная моя, ох зацелую!

   Скажи мне, малышка, ты не расстраиваешься больше? Не обижаешься? Мне бы так хотелось, чтобы жили мы с тобой в одном городе… Я бы тогда с ума от счастья сошёл! Но когда-нибудь же это произойдёт. Нельзя же постоянно вот так вот жить – порознь. Ты же сама сказала, что мы почти одна семья. Посмотрим, может, мне удастся поступить в Харьков. Но до этого ещё нужно дожить, как говорится. Когда там ещё то поступление… Хотя родители уже сейчас мне намекают, невзначай как бы… что, мол, на физмат поступать надо. А я и сам знаю, что на физмат. Куда же ещё, как не на физмат? Так что намекать вовсе не обязательно. Боюсь, как бы с этим институтом шахматишки мои не полетели… Говорят, что там не так, как в школе… - сложнее учиться. А с другой стороны и свободы больше. Посмотрим. Вот если б удалось мне поступить в Харьков, то другое дело… Тогда и не жалко было бы шахматы забросить, ведь там – ты. А здесь рука не поднимется. Надеюсь, что поступить удастся. Выяснить нужно, конечно, что там да как… Ты не смотри, Женечка, что другая страна. Другая-другая, а всё-таки не Америка какая-нибудь. Так что я думаю, что вполне возможно. Ты, главное, верь. И я буду.
   Ну что, девочка моя? Буду заканчивать своё письмо. Не скучай, милая, и помни, что я тебя очень люблю.


                Обнимаю, целую,
                твой Павлик

                Привет, Павлик!


   Сразу хочу извиниться перед тобой за свои нюни. Со мной такое не часто случается, но всё же иногда бывает. Так что прости меня, ладно? Ты, конечно, прав – расстраиваться нечего. И вправду, чего это я? Ещё какой-то месяц, и весна. Пролетит – не заметишь! А там глядишь – и лето. Я быстренько поступлю в институт, и к тебе приеду в деревню. И мы будем вместе.
   Павлик, а ты это серьёзно насчёт поступления? Неужели действительно будешь пробовать поступить в Харьков? Ты смотри, не обнадёживай меня попусту. Если уж будет известно что наверняка, тогда дай мне знать, а пока это всё лишь мечтанья, то лучше не будем об этом.
   Желаю тебе удачи на турнире, мальчик мой! Напиши мне, когда всё закончится, а главное – чем закончится. Я держу за тебя кулачки!

   Павлик, шахматы – это отличный подарок. Особенно для тебя. Что может быть лучше? Это ничего, что твои любимые шахматы – те, дедушкины. Может, ты вообще – коллекцию целую соберёшь, кто знает? Вот станешь ты шахматистом знаменитым, будешь по всему миру ездить и домой шахматы с самых разных стран привозить! А я буду складывать их в специальный шкафчик. И когда мы состаримся, ты будешь показывать мне – какая доска из Франции, а какая из Америки. Мы сядем с тобой у камина (сама не знаю, зачем написала про камин – наверное, потому что это так романтично) и окунёмся в воспоминания о твоей жизни. Мы просидим так до глубокой ночи, и ты будешь рассказывать мне о всех своих турнирах, а я буду слушать, раскрыв рот, и поглаживать тебя по руке – по морщинистой твоей, старой руке, но и тогда я буду любить её, как и всего тебя, самой преданной и нежной любовью.

   Ты пишешь, что был бы счастлив почитать о синичке - той самой, июльской. Так будь же счастлив, Павлик, будь счастлив! Но непременно со мною. Ты помнишь, она совершенно неожиданно появилась, словно из ниоткуда взялась. Мы валялись тогда в траве, и ты рассказывал мне сказки о всяких жучках и букашечках, ты говорил, что все насекомые мира живут в одном большом Цветочном Королевстве, и что оно повсюду, это Королевство. А когда я начинала смеяться и называть тебя сказочником, врунишкой, ты отвечал, что никакие это не сказки, и Цветочное Королевство существует на самом деле. Ты говорил, что вся Земля – это Королевство, и на ней нет зимы, что зима – вымысел, и именно она - настоящая сказка. Ты даже давал имена божьим коровкам и муравьям, а меня это так веселило! А потом мы увидели синичку. Какое-то дерево там росло… Не помнишь - какое? И скакала синичка с ветки на ветку, с ветки на ветку. Так понравилась мне та синичка, и я сказала тебе об этом. Я вообще синичек в своей жизни видела мало. Снегирей – тех вообще никогда не видела. Кругом всё одни голуби да воробьи. Надоели! А тут такая прелесть, и с жёлтым брюшком! Ты предложил её поймать. Кажется, ты даже уверял меня, что поймаешь её непременно, что для тебя это тьфу – дело плёвое, как звезду с неба достать. Ты назвал себя всемогущим и стал красться к тому дереву, как кошка, - но не успел ты и кинуться к ней, к этой синичке, как она – фью! И улетела - в своё бесконечное птичье путешествие. А ты развёл недоумённо руками и пробормотал что-то вроде «иногда и всемогущим не всё удаётся». А потом… мы уселись с тобой под тем самым деревом и… ты помнишь, что было потом?

   Напиши мне, мой милый, чем закончился тот чудный день, и может, нам удастся оживить в памяти прошлое лето. Хотя бы его частичку.
   Всё, я побежала в школу. Как бы не опоздать!




                Люблю, целую,
                твоя Женя




                Привет, Женечка!


   Ты уж прости, что так задержался я со своим письмом. Во-первых, причиной тому стал мой турнир. О, это были сумасшедшие две недели, поверь! А во-вторых… твой День Рождения! Я прикинул – когда к тебе примерно дойдёт письмо и решил подождать, чтоб ты получила мою открытку если не в день своего семнадцатилетия, то хотя бы за пару деньков до или после него. Так что… с Днём Рождения, Женечка! Не знаю, что и пожелать тебе. Любви не пожелаешь, ведь она у тебя уже есть. Учиться хорошо? Так ты и так, вроде, неплохо учишься. Счастья? Разве что счастья пожелать можно. Так что, Женечка, я желаю тебе счастья! Мы будем счастливы вместе. И будущим летом, и вообще… всегда.   

   Надеюсь, тебе понравится открытка. Настя как увидела её, сразу спросила меня: «Ты что, не можешь своей девушке нормальную открытку купить?» Мне так и не удалось понять – чем плоха моя открытка. Тем, что она советская? Но нам с тобой так нравятся советские открытки. Что-то в них есть такое… доброе. Какая-то душа. Я это и попытался своей сестре объяснить, но она только посмотрела на меня - молча, и покрутила пальцем у виска. Интересно, нормальные открытки – это какие? Те, что с блестяшками разными? Или музыкальные? Какая-то моя Настя стала… гламурная. Совсем чокнется скоро в этом своём универе. Ах да, она знает про нас. Увидела как-то одно из твоих писем, и давай расспрашивать… Ну, я в двух словах рассказал. Взял с неё слово, что она не скажет родителям. Думаю, что на неё положиться можно. Не хочется, чтобы мама с папой о тебе знали. Тебе это кажется странным? Не знаю, наверное, дело во мне. Понимаешь, я почти не общаюсь с ними. Так только – бэ-мэ… обсуждаем бытовые вопросы. Я вот задумался как-то на досуге… а бывает так, чтоб родители с детьми своими дружбу водили? То есть так, чтобы мама, папа – лучшие друзья. Вот ты говоришь, что твоя мама тебе друг. Она и обо мне знает. Скажи мне, неужели вы на любые темы можете поговорить? И у вас совсем нет друг от друга секретов? Мне это кажется чем-то диким, совсем невозможным.

   Женечка, ты знаешь сколько раз я перечитывал твоё последнее письмо? Я и со счёта сбился! Ты не подумай, я все твои письма люблю и время от времени перечитываю, но это! Какое-то особенное… словно любовью пропитанное. Как здорово ты написала это всё… и про сказки, и про синичку. А Цветочное Королевство существует! Ты мне поверь! Мы там с тобой жить будем. И камин нам не понадобится (хотя мне очень понравилась твоя идея с камином). Почему не понадобится? Потому что там царит вечное лето! Ну не прекрасно ли это? Ах, Женечка, как же счастливы мы с тобой будем…

   Ты спросила – помню ли я, как закончился тот день в июле? Конечно, я помню. Я столько раз вспоминал о том дне и наслаждался этими воспоминаниями… О, это был особенный день. Волшебный. Ведь когда улетела от нас синичка и мы укрылись от палящего солнца в тени того дерева… кажется, это вишня была… и ты прильнула ко мне в своём синем платьице… сердце моё забилось в сладости, горячо… и мы поцеловались. Впервые. Женечка, я обещаю тебе! Я клянусь! Никогда не забуду я того поцелуя, всегда буду помнить вкус твоих губ, нежность прикосновений… В тот момент я влюбился в тебя ещё раз. Как-то по-новому, ещё сильней. Говорил я тебе, что целую ночь после того поцелуя не сомкнул своих глаз ни на миг? Это было счастье, Женечка. Какое это было счастье…
   Размечтался я! Сижу тут на стуле в комнате своей, никого дома нет – пишу и мечтаю. А воспоминания так и льются – из сердца и на бумагу. Пойду сейчас на фотографию твою смотреть, любоваться. Я её под подушкой храню. Надеюсь, ей там тепло и уютно. Напиши мне, Женечка, поскорей. Я люблю тебя, мой ангелочек. Пока!


                Целую,
                Павлик





P.S. А помнишь, как мы с тобой на чердак лазили? Ты тогда сказала, что местечко жуткое, но романтичное.

P.P.S. Турнир закончился. Я победил, Женечка. Первое место.




               

                Привет, Павлик!


   Спасибо тебе за открытку - она замечательная! И за поздравления спасибо. Мой День Рождения прошёл хорошо. Как и всегда, мы собрались дома за небольшим ужином. И торт был. Мамин фирменный. Такой вкусный, пальчики оближешь! Наподобие «Наполеона», но не «Наполеон». Мама и меня научила как-то печь такой. Когда-нибудь я испеку его для тебя, усядусь рядышком и буду смотреть, как ты ешь и как тебе вкусно, и радоваться буду. Может, и сама съем кусочек.   
   Мама подарила мне шляпку. Светленькую, весеннюю. Я давно о такой мечтала. А Миша подарил книгу. Мопассана. Ах, как жаль, что я не владею французским! Но ничего. Буду читать на великом нашем, на могучем! На русском языке и французов можно читать, и англичан. А вот можно ли русских писателей в переводе читать? В каком угодно – французском, английском, немецком. Это большой вопрос! Ты сам как считаешь?

   Павлик, ты – проказник! И большой молодец! Потому молодец, что турнир выиграл. Умничка! Я в тебя верила. А проказник оттого, что так мало об этом написал. Всего каких-то полторы строчки, да и то в конце. Не стыдно тебе? Ай-яй-яй! Мне же так интересно! Я же так за тебя переживала! Ну же, расскажи - как всё было. Какие были соперники? Легко ли далась победа? Как представлю тебя за шахматной доской, задумчивого, победителя, так и самой хочется научиться играть… Жду не дождусь, когда ты научишь меня! Так что, Павлик, рассказывай.
   И ещё. Ты почему ничего про своё поступление в Харьков не написал? Мне нужно знать – всерьёз ты об этом или так… Я теперь постоянно об этом думаю. Ты и я – в одном городе! Но особо мечтать я себе не позволяю. Так – помечтаю немножечко и говорю себе: хватит. А вдруг ничего не получится? Выйдет, что зря мечтала. Понимаешь, Павлик, мечты на то и мечты, чтобы сбываться. Я не согласна с теми, кто говорит, что мечта по определению неосуществима. Знаешь, как иные говорят: у каждого человека должна быть мечта. Далёкая, неосуществимая, но мечта. Я же считаю, что мечты, пусть и далёкие, обязаны осуществляться, и человеку мечтающему следует приложить для этого все усилия. А иначе и мечтать незачем. Нет смысла.

   Павлик, конечно, я помню, как мы на чердак лазили! Так здорово было! Вначале казалось страшновато, так как меня ещё в детстве дедушка пугал – всё про бабаек каких-то рассказывал, про привидений. Я, конечно, в это всё не верила, но было всё равно страшновато. Понимаешь, впечатления детства – они самые сильные. Я помню, как в детстве всему удивлялась – такой впечатлительной девчонкой была! Сейчас уже, конечно, не то. Но я думаю, что это нормально, ведь у всех так. Впечатлительность в себе сохранить всё же нужно, хотя бы чуть-чуть. И впечатляться нужно, это же так прекрасно – впечатляться от того, что нас окружает. Бывают такие люди, Павлик, довольно впечатлительные по натуре, но утерявшие способность впечатляться. Ничего их не волнует в мире, не удивляет. Жалко их. Ты таких не встречал?

   Хотела пару слов о Насте сказать. Это ничего, что она про нас знает. Пусть знает, что такого? Я вовсе не против. А родители… это твоё дело – говорить им обо мне или нет. Если ты считаешь, что не стоит пока, то так тому и быть. Тебе видней. Рано или поздно они всё равно узнают, несмотря на то, что вы не особо близки. А с мамой своей я действительно почти на любую тему могу поговорить. И да, мы друзья. Так бывает, Павлик, когда родитель – друг. Лучший друг или просто – хороший. Жаль, что у тебя не так.
   Поцелуй наш первый и я хорошо помню! Часто вспоминаю о нём. А что, Павлик, нравится тебе целоваться? Знаю, что нравится! И мне нравится. Но только с тобой. Я говорила как-то, что до тебя ни с кем раньше не целовалась. А ты целовался? Я всё хотела летом спросить, но не решалась как-то, стеснялась. А в письме проще спрашивать. Так что давай – колись!
   Пора мне, зайчик мой, в магазин. Скоро мама с работы придёт, а ужин ещё не готов. Распечёт… Пока-пока, милый мой! Жду твоего ответа, как соловей лета! Так меня мама учила. Это из её юности фразочка. Они же тогда вовсю переписывались. Всё, побежала. Цём!


                С любовью,
                Женя
                Привет, ангел мой!


   Спасибо тебе за письмо. Уже апрель на дворе, всё расцветает, весной пахнет, а ты не рядом… От этого я немного печалюсь. Знаешь, весной особенно тяжко разлуку переносить. Природа вся оживает, сердце бьётся будто сильнее обычного, и так хочется любви, а любимой нет рядом… Иду утром в школу, воздух свежий, птички поют, и думаю себе: а ну её, эту школу! Взять бы за ручку Женечку мою и прогуляться где-нибудь в парке, на лавочке посидеть, голубей угостить хлебными крошками. Ты никогда ни о чём таком не думаешь? Я вот думаю. И часто.
   Женечка, что же рассказать тебе о турнире? Турнир как турнир. Я уже и забыл о нём. Сейчас вон – следующий на носу! В середине мая. Там посложнее будет. Со всей области ребята приедут. С нашего клуба только три человека участвуют. Посмотрим, удастся ли мне блеснуть. Предыдущий турнир прошёл «на ура». Я играл хорошо. Правда, соперники играли неважно… Что говорить! Не знаю уж – насколько велика тут моя заслуга. Победа достаточно лёгкая. Ничего особенного. Вот придёт май, и посмотрим тогда – чего я стою. И стою ли вообще хоть чего-то. А тебя я играть обязательно научу. Как и договаривались!

   Насчёт учёбы я серьёзно. Такими вещами не шутят. Я пока ещё ничего не узнал, но как станет что-нибудь известно – я тебе сообщу. Возможно, попрошу тебя кое-что разузнать. Ведь ты там живёшь. Поглядим.
   Женечка, мне так жаль, что я не смог подарить тебе ничего, кроме открытки. Но ведь и открытка – это не так-то и дурно! Ха! Женечка, я так хочу увидеть тебя в шляпке! Надеюсь, ты возьмёшь её с собой в деревню. А книга, говорят, это лучший подарок. В общем-то, так и есть. Мопассан – крутой дядька. У меня есть сборник с его новеллами – одна из любимых книг. Ты вот меня про переводы спросила… Знаешь, вопрос спорный. Но любопытный! Кто как считает. Конечно, русскую литературу переводить нужно. Причём на все языки мира. От этого она, конечно, становится не такой русской, но всё же лучше, чем ничего. Но я считаю, что человеку нерусскому невозможно понять всю силу и глубину писательской мысли, невозможно полноценно прочувствовать произведение, уловить весь его смысл. Ну что, сможет ли немец понять Достоевского? Или американец Толстого? Наверное, как-то сможет, но только это не то… Хотя, ты знаешь, далеко не все русские литературу свою отечественную понимают как следует. Я, конечно, не говорю, что я – спец или какой-нибудь умник, я вообще считаю себя довольно тугим, туповатым… я лишь хочу сказать, что сегодняшний человек русский – необразован. Попросту мозгов не хватает, чтобы литературу нормальную понимать. Ты не согласна?

   Женечка, ты знаешь, я парень довольно нелюдимый, схожусь мало с кем. Так что не знаю, что ответить тебе на вопрос о впечатлительных людях. Наверное, бывает так, как ты говоришь. Знаю только, что меня впечатлить можешь только ты. И мне этого достаточно.
   Сегодня пришёл со школы пораньше – думал отдохнуть хорошенечко, тебе письмо длинное написать, но как-то закрутилось всё, завертелось… Время как сквозь пальцы лезет. Уже и в клуб собираться пора. Так что всё, солнышко моё, чао! Напиши мне скорей. Я буду тоже, как и ты, соловьём ждать.



                Целую,
                твой Павлик




P.S. Я никогда не целовал никого, кроме тебя. Ты моя единственная. И всегда будешь.





               
                Привет, мальчик мой!


   Хотела ещё позавчера тебе письмо написать, но всё времени не было. В школе куча контрольных, ещё и поступление это. Короче, я вся в учёбе. Через месяц первый вступительный. Жутко волнуюсь! Ты держи за меня кулачки, Павлик, как и я за тебя держала во время турнира твоего. И всё-таки ты так мало о победе своей написал. А я так люблю слушать о твоих шахматах! И читать, в общем, тоже. Так что готовься, летом будешь рассказывать! Ты вот меня играть научишь, и я тебя побеждать начну! Вот увидишь! Потом скажешь: «Научил на свою голову». Будем с тобой всю жизнь в шахматы играть и друга у друга выигрывать!
   У нас весна уже в самом разгаре. Май – один из моих самых любимых месяцев! Я хорошо понимаю тебя, когда ты пишешь о весеннем воздухе, прогулке по парку. У меня каждый день такие мысли бывают. Думаю: вот был бы сейчас мой Павлик тут, в Харькове, как чудно мы проводили бы время! Павлик, у нас тут столько прекрасных парков! Тебе бы понравилось. Ах, как здорово было бы, если б ты всё-таки сюда поступил! Видишь, какая я – сама просила тебя не говорить лишний раз об этом, а тут вон – пишу. Понимаешь, теперь это мечта моя – чтоб ты в Харьков учиться приехал. А раз мечта, значит, она обязательно сбудется. Я разузнаю всё, что нужно – ты только скажи.

   Насчёт литературы русской я с тобой согласна. Что может сравниться с ней? Я, конечно, никакой другой литературы в оригинале не читала (если не считать украинской), но почему-то уверена, что русская литература – самая великая в мире. Возможно я – русофил? Ха-ха, а ведь даже не в России живу! Но это не страшно. Литературу русскую можно и в Украине любить. У нас страна замечательная. Тем более, здесь все по-русски говорят. Во всяком случае, в Харькове. А кто по-русски говорит, тот и литературу русскую любить должен. Я так считаю. А то, что люди у нас необразованные ныне – это да. Иногда вообще – такие дураки попадаются! Взять мою школу хотя бы. Зачем далеко ходить. Один другого краше. Смотришь на человека – ничего, вроде, симпатичный с виду, - а как рот откроет, так дурак дураком. И вся его симпатичность тут же рассеивается.

   Что там Настя? Про меня что-нибудь спрашивает? Она, наверное, девчонка красивая. Мне так почему-то кажется. Конечно красивая, а как же иначе? Она ведь твоя сестра. Есть у неё парень? Интересно было бы с ней познакомиться. Да и с родителями твоими тоже. Ты говоришь вот, что вы не общаетесь толком – так только, на бытовые всякие темы. Это, конечно, не в счёт. А тебе бы хотелось с ними подружиться? Чтоб было так, как у меня с мамой. Вот приходит она с работы – мы с ней ужинаем вместе, потом чай пьём. И всё это время разговариваем. О том, о сём. О самых разных вещах, в общем, разговариваем. Иногда она и о тебе спрашивает. Я отвечаю. Ничего такого, ты не волнуйся. Она у меня человек тактичный, лишнего не спросит. Про поцелуи наши я ей, разумеется, не рассказываю. Но про то, что ты в шахматы играешь, она знает. Ей это нравится. Говорит, что дурак в шахматы играть не будет. «Значит, Павлик твой – не дурак», - так она сказала. А я ей ответила, что конечно Павлик мой не дурак, он вообще мальчик хороший и очень умный. А знаешь, мне так понравилось, как она сказала это «Павлик твой». Я недавно задумалась и в восторге поняла вдруг, что ты – мой. Мой, мой и только мой. Мой мальчик! Ты не против, что я так называю тебя – «мой мальчик»? Я знаю, что парни всегда хотят казаться старше, и всё им не терпится поскорее вырасти и мужчинами сделаться. Хотя, и с некоторыми девчонками так. У меня одноклассницы - мои ровесницы все, - а выглядят многие так, будто им лет под тридцать. Я же считаю, что семнадцать лет – это прекрасный возраст. Зачем стареть торопиться? Успеется ещё. Тебе, Павлик, через три месяца тоже семнадцать лет стукнет. И будем мы с тобой ровесниками! А вообще, я хотела тебе сказать, что ты старше своих лет выглядишь. Хорошо оно или плохо – не знаю, - но то, что ты выглядишь старше - это точно. Лет эдак на восемнадцать. Тебе никогда не говорили об этом? Ты хоть роста и небольшого, но взгляд у тебя взрослый. Я как посмотрела впервые в глаза твои, так и поняла сразу, что у тебя в голове что-то есть. Не то что у этих всех… идиотиков. И вообще – глаза у тебя красивые. И сам ты красивый и милый. Захвалила я тебя! Засмущался? Сиди теперь на своём стульчике или в кроватке (или где ты там читаешь письмо моё?) и улыбайся. И знай, что Женя твоя тебя любит. Ты понял? ТВОЯ.

   Всё, Павлик, буду заканчивать своё письмо. Удачи тебе на турнире! Он ведь уже совсем скоро. И помни всегда: ты – лучший! И мой.


 
                Целую крепко,
                Женя




                Привет тебе, голубка моя ненаглядная!


   Отчего же у меня такое настроение сегодня хорошее? И сам не знаю. Весь мир хочется обнять! Веришь? Сижу вот, на кухне, наслаждаюсь субботой, чаёк горяченький попиваю, о тебе думаю. Женечка, я совсем не против быть «твоим мальчиком». Как же я могу возражать? Я вовсе не спешу взрослеть. Правильно ты сказала – успеется. Всему своё время.
   Ты не первая, кто говорит мне о том, что выгляжу я старше своих лет. Один раз мне двадцать лет, кажется, дали. Раньше приставали ко мне одноклассники (те, что помладше выглядят), просили им пива в магазине купить. И меня угостить хотели. Ну а я пиво не пью. И им не советую. Всегда отвечал я на их просьбы отказом, хоть и неудобно мне было. А что делать? Перед прилавком краснеть ещё неудобней было бы. Ты же знаешь, я парень довольно стеснительный. Но с тобой познакомиться всё же осмелился. А это не мало, а?

   Ты помнишь, как в один из первых наших дней – тогда, летом – дождь припустился? Я ещё малость занудствовал, всё тянул тебя куда-то под крышу укрыться, чтоб не промокнуть, а ты сорвалась вдруг и побежала по лужам… И так хохотала задорно, потешно, что и меня заразила хохотом. И побежали мы вместе по лужам, а вода в них тёплая была, хоть и грязная, приятная такая. До того дня я от дождя прятался всегда – так уж дома меня приучили, но ты отучила меня от этого кокона, этого футлярства… Помнишь, как Чехов писал? «Какой зонт! Какая крыша! – говорила ты тогда, - ведь лето!» Ты научила меня любить дождь. Вот осенью прошлой частенько он лил, как из ведра, что называется, а мне оно как будто и по душе. А раньше как дождь пойдёт, так сразу и настроение портится. Конечно, осенью босиком по лужам не поскачешь. Да и так – мокнуть особо не хочется. А вот посидеть у окна, посмотреть, как небо плачет – почему бы и нет? Полюбоваться… Так и сидел я, бывало, у окна, гляжу, как льёт, и лето наше вспоминаю, и дождь летний, и твой милый, заразительный хохот… Я так хочу, чтобы и этим летом в деревне шёл дождь. Хотя бы разок. Нам бы так весело было! И потом… это же романтично. Знала ты, Женечка, что я – романтик? Обещаю тебе, что в этом июле, или на худой конец – в августе, - мы поцелуемся под дождём. И это будет самый нежный, самый тёплый наш поцелуй. Уже совсем немного осталось… Недели через три я поеду в деревню. А там… всего какой-то месяц… и я смогу наслаждаться твоими объятиями. Женечка, ты как письмо моё получишь, так сразу мне в ответ напиши. Я буду ждать. И без письма твоего никуда не поеду.

   Хочу тебе сообщить, что турнир мой уже заканчивается. Я вышел в финал. На следующей неделе узнаю – шахматист я или чучело гороховое. Соперник у меня ой-ой-ой… Никогда раньше не доводилось мне с ним играть. Собачкин фамилия. Говорят, этот парень – монстр. Так что, либо я после него мокрого места не оставлю, либо он после меня. В любом случае, победит сильнейший.
   Настя про тебя не спрашивает. Хотя, видно, ей интересно, что там у её братишки «на личном фронте» творится. Но почему-то молчит. А мне от этого только лучше. Ты же знаешь, я не люблю о нас с тобой распространяться. Парень у неё, вроде, какой-то есть, но я его не видел. Настя говорит, что он – мужчина её мечты. Мне толком ничего о нём неизвестно. Знаю только, что он студент старших курсов. Витей зовут. Или Вовой… Я это всё из её разговора с мамой ненароком подслушал. Они как шушукаться на кухне начнут, так по всей квартире слышно. Она с мамой ближе, чем я. Да и с папой, кажется, тоже. Не знаю, почему так вышло. Ты вот спросила – хотел ли бы я быть ближе с родителями, а ответа у меня как-то и не находится… Наверное, хотел бы. Хотя мне и так нормально. Главное, что ты у меня есть.

   Солнышко, удачи тебе на вступительных! У тебя всё обязательно получится! В школе экзамены когда заканчиваются?
   Женечка, не забудь о моей просьбе написать мне как можно раньше. Очень хотелось бы от тебя ещё одно письмо получить до того, как отец отвезёт меня к бабушке.
   Чай мой уже остыл. Придётся колотить новый. Это ничего, что весна – я чай погорячее люблю! Даже летом. Пока-пока, мой ангел! Целую тебя и люблю.


               
                Твой Павлик




                Привет, мальчик мой!


   Ты разрешил мне так тебя называть, так что теперь ты всегда будешь «моим мальчиком». И через двадцать лет и через сорок! Ладно? Сегодня получила твоё письмо. Наверное, получила бы и вчера, так воскресенье было. Сказала себе: ну её, эту историю, подождёт! Нужно письмо вначале мальчику моему написать. Послезавтра последний экзамен в школе. А на следующей неделе начинаются вступительные. Знаешь, я уже гораздо меньше волнуюсь. Поступлю – хорошо, а нет – так ничего страшного. Жизнь ведь на этом не заканчивается. Так нам учительница по математике сказала. В последнее время поступление в ВУЗ стало для всех чуть ли не главной целью в жизни. Высшее образование это, мол, так круто. Так мои в классе говорят. Такое ощущение, что им не знания нужны, а только диплом. Хотя ты знаешь, наверное, наши универы только диплом дать и могут. Но я всё-таки надеюсь получить и знания. Мне бы хотелось стать хорошим специалистом. Попробую. А не получится, так ничего страшного. Детей тебе нарожаю и буду нянчиться с ними. Ха-ха! Шучу, Павлик, шучу. Ты хоть и старше своих лет выглядишь, а всё же детей тебе пока рановато. Да и мне тоже. Мы же с тобой ещё сами, в сущности, дети. Вот и мать мне говорит постоянно: «Ты ещё совсем ребёнок». Ну, мама-то не считается, я понимаю, у неё отношение ко мне особое, а глаза любовью замылены материнской. Ты, Павлик, любишь детей? Совсем маленьких, то есть. Это я так спрашиваю… из интереса только.
 
   Не могу не поздравить тебя с выходом в финал. Что я тебе говорила? Уж не знаю, какой там монстр этот твой Собачкин, но могу с уверенностью тебе сказать, что с такой фамилией хорошо играть в шахматы нельзя. В финал ему, конечно, пролезть удалось (спишем это на везение), но одолеть моего Павлика ему точно не удастся. Ты ему не по зубам, мой мальчик. Так что придётся тебе, Павлик, не оставить мокрого места от этого бедолаги. Разнеси его в пух и прах!
   Любопытно то, что ты пишешь о Насте. Всё-таки с родителями она близка. С мамой, во всяком случае. Я почему-то думала, что вы с ней оба – сами по себе. А оно, видишь, как бывает. Это хорошо, что у неё парень есть. Ещё и мужчина мечты! Как в сказке прямо. Хочется верить, что он не придурок какой-нибудь. А как давно они вместе? Мне всегда приятно смотреть на пары, которые встречаются несколько лет. Это говорит о серьёзных намерениях. Но сейчас с этим, к сожалению, туго. И с намерениями серьёзными и так, чтоб несколько лет. В дурное время мы с тобой, Павлик, живём. В развращённое. Мерило успеха у молодёжи ныне какое? Чем больше «тёлок», тем круче. Так и у девчонок многих. Они завидуют тем, у кого парней больше. Ну не сумасшествие ли? Надеюсь, Настя твоя не такая. Но главное, что ты не такой! Мой милый мальчик.

   Конечно, я знаю, что ты романтик. И мне это нравится. Мы с тобой обязательно поцелуемся под дождём! Можно и станцевать. Ты умеешь танцевать, Павлик? Я не о тех придурошных, диких танцах говорю, что на дискотеках и в клубах всяких ночных бывают, я о медленных танцах. Такие танцы жених и невеста танцуют на свадьбе – понимаешь? Мы станцуем с тобой под звуки дождя. Знаешь ли ты, что дождь – это чудесный композитор? Я покажу тебе.
   Я с большим трепетом и с широкой улыбкой вспоминаю, как мокли мы с тобой под дождём прошлым летом. Спасибо, что и ты думаешь об этом.
   Павлик, пора мне заканчивать моё письмо. Почта закрывается в шесть, а я хочу сегодня успеть его отправить. Напиши мне ещё перед отъездом, если успеешь. Я была бы очень рада. Ну, а если не успеешь, тогда до встречи в деревне, мой дорогой и любимый мальчик. В любом случае, до скорого!



                Люблю, целую,
                Женя


                Женечка, ангел мой!


   Только что, буквально десять минут назад, получил от тебя письмо. Ещё ни одному твоему письму не радовался я так сильно, как этому! Я все письма твои ждал с нетерпением, но это… это… Дня три назад отец сказал мне, что сегодня мы едем в деревню. То есть в этот самый день, представляешь? А письма от тебя всё нет и нет. Я чуть с ума не сошёл! Поругался я и с папой, и с мамой, сказал, что пока с делом одним не закончу, никуда не поеду. Они спросили меня - что это за дело у меня такое важное, а я молчу, отмахиваюсь. Не мог же я им сказать, что моё дело – это ты. Короче, поскандалил я с ними. Отец на меня жутко злой. Я сказал ему ещё весной, что как только школа закончится, так я сразу в деревню. Он обрадовался так, и мать тоже. Они-то, должно быть, думали, что меня уговаривать придётся к бабушке ехать, как раньше, а тут я такой: «В начале июня…» Они и настроились. А тут я заднюю включил. Сейчас письмо допишу, и скажу им, что с делом моим покончено, что можем ехать. Вначале, правда, на почту сбегать надо, да так, чтоб никто не узнал. Даже Настя. Я как с родителями поцапался, она всё на меня хитрыми такими, подозрительными глазёнками зыркала. «Знаю я, мол, какое у тебя дело», - будто издевалась она надо мной своим взглядом. Я уже жалею, что рассказал ей о нас. Не стоило. Но что уж теперь… поздно. Сейчас главное – на почту успеть, а то затащит меня отец в машину свою, и «привет»! Уедет письмо моё вместе со мной к бабушке. Так что, Женечка, извини, что так коротко. Боюсь не успеть. А я так хочу ещё раз написать тебе о том, как я тебя люблю! Ты мне в ответ письмо не пиши – получить я его не смогу. Тебе писать больше мне не удастся. Я не знаю совсем как у них там с этим в деревне. А узнавать ни у кого не хочу. Увидимся в июле, родная. Целую тебя и люблю, обнимаю. Крепко-крепко! До свиданья! До встречи!


               
                Целую, люблю,
                Павлик,
                твой мальчик


P.S. Чуть не забыл. В финале я провалился. Монстр меня сожрал. Но это всё ерунда. Главное, что мы скоро будем вместе!



                IX


                Привет, любовь моя!



   Хотел ещё вчера тебе написать, но домой вернулся таким уставшим, что сил совсем никаких не было не то что на письмо, а даже и на ужин. Всю ночь проспал, как убитый, а первая мысль моя при пробуждении была о тебе. Женечка, я хотел тебе сказать, что это были самые счастливые два месяца в моей жизни. У меня слов не хватает, чтобы передать тебе тот восторг, которым было наполнено моё сердце во все эти чудесные дни. Я обещаю тебе, что всегда буду рядом с тобой, никогда не оставлю тебя. Помни об этом – что бы ни случилось, мы будем вместе. Я понимаю, что после того, что между нами было, я несу перед тобой определённую ответственность. Как там в народе говорят в таких случаях… Я, как порядочный человек, обязан на тебе жениться, верно? Так знай же, милая моя, что я совсем не против, а очень даже и за. Тем более мы с тобой говорили об этом. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Не сейчас, конечно. Наверное, нужно подождать, пока ты окончишь институт… или как там положено делать в таких ситуациях.

   Я постоянно думаю о том вечере у реки. Кажется, то была уже почти ночь. Звёздное небо, луна, лёгкий летний ветерок и мы с тобой на берегу… вдвоём. Как будто в кино… Я не могу не думать о том вечере. Целый день мы почти не говорили, всё бродили повсюду, держались молча за руки. Так грустно было оттого, что пора расставаться… и снова – на целый год. На душе скребли мерзкие кошки, а сердце так ныло… мне было, правда, так тошно и скверно ещё оттого, что последний наш день так испоганился. Не так я его себе представлял. Но вечером всегда всё иначе. В этот чудный, волшебный час, когда на небе появляются первые звёздочки, а луна светит всё ярче, её свет проникает в самую душу… и тогда хочется петь о любви. Ты закрыла свои милые глазки и положила головку мне на плечо… ты так нежно вздохнула, почесала свой маленький носик, и мне захотелось обнять тебя так крепко, так крепко, как никто никого на Земле ещё не обнимал. Твоё дыхание и запах волос… Женечка, никакое лето не может сравниться с тем теплом, которое подарила мне ты… в тот вечер… на берегу, у реки. Такая нежная кожа у тебя, моя девочка. Без конца вспоминаю я о том, как гладил твою изящную спиночку, твою бархатную, мягкую ножку… Это был незабываемый вечер, незабываемая ночь. И я всё сделаю для того… ты слышишь? Всё! Для того, чтобы и вся наша жизнь была такая.
 
   Не знаю, что ещё написать. Я люблю тебя. И всегда буду любить. Не знаю, как проживу до следующего лета. Пойду сейчас в парк – мечтать о тебе. Ты думай обо мне, Женечка. Не забывай! И помни, что я тебя люблю. Мой ангел!


                Обнимаю, целую,
                Павлик



                Привет, Павлик, мой мальчик!


   Что же это ты пишешь такое, глупенький? Думай, не забывай… Разве могу я о тебе не думать? Разве могу позабыть? Невозможно! Павлик, ты так засмущал меня своим письмом! Я вся раскраснелась! Все эти воспоминания… Мальчик мой, то был прекрасный вечер и чудесная ночь. И мне ни грамма не стыдно. Я совсем не жалею о том, что случилось. Ты, наверное, можешь подумать, что я такая… в общем, такая. Но ты не думай. Ладно? Я бы просто так никогда, я никогда! Но ведь у нас любовь. У нас же не так, как у некоторых. У нас всё по-настоящему, правда? Павлик, мы поклялись в ту ночь, у реки, что никогда не расстанемся, всегда будем вместе… как и тем, первым летом. Обещаю тебе, что никогда не нарушу я нашу клятву, никогда тебя не предам. Теперь ты – мой мужчина. И мы навеки вместе. Мы соединены Богом, ты помнишь? Ах, теперь я так боюсь тебя потерять… Мне всё кажется, что тебя у меня уведут, что какая-нибудь девчонка – милашка, красавица – очарует тебя, и ты обо мне позабудешь. Но я гоню прочь эти гадкие мысли, я знаю, что ты не такой, ты – мой. Ведь правда же? Правда? Ты как-то сказал, что я для тебя особенная. Так вот, знай, Павлик, что и ты для меня особенный. И никто другой мне не нужен.
 
   Я хочу приехать к тебе на зимних каникулах. Я теперь буду получать стипендию, смогу копить деньги. Мама не может меня не пустить, она просто не имеет права. Я обещаю тебе, мой мальчик, нам не придётся ждать аж до следующего лета, чтобы увидеть друг друга. Мы исполним нашу мечту и встретим Новый Год вместе. Если твои родители будут не против… И ты наконец расскажешь им обо мне. А если нет, то можно же снять квартиру. Наверное, так даже лучше будет. Ты, может, узнал бы, что там да как, чтобы я знала – сколько денег мне нужно. У нас будет новогодняя ёлка и мандарины, и оливье. Я обязательно привезу тебе какой-нибудь подарок, но подарю его только после полуночи. 
   Замечталась я, Павлик. О тебе замечталась, о нас. А мне уже и бежать пора… Извини, что такое маленькое письмо получилось! Я тебе теперь буду часто-часто писать, может, и по два письма даже. Так что готовься! И вышли мне ещё какую-нибудь фотографию – как мы и договаривались. Целую, люблю. Пока!


                Навеки твоя,
                Женя


   X


   Через три года они подали заявление в ЗАГС. Родители жениха удивились, опешили: «Как! Тебе же всего двадцать лет!» - разводила взволнованными руками мать; «Ты хорошо подумал? Смотри, парень, не пожалей», - бормотал назидательно хмурый отец. Сын выслушал родителей молча - все их наставления и опасения, не перечил, не перебивал. Что уж тут скажешь… Беременность невесты – причина всегда уважительная. Он дослушал до конца и маму, и папу, дождался покорно тишины и тогда сообщил им об интересном положении своей возлюбленной. Он сказал просто и коротко: «Женя беременна», - а к чему разглагольствования, если дело вовсе не в этом? Ведь они любят друг друга, а что ещё нужно для счастья? И этот ребёнок, будущий маленький человек, - плод их любви, результат летних и зимних каникул.

    Им давно уже было известно о том, что сын их влюблён не только лишь в шахматы. Одним снежным, морозным вечером, за чёрным горячим чаем с тыквенным пирогом, Павлик рассказал маме и папе о прекрасной девушке из города Харьков, - внучке того самого Харитоныча, которому отец помогал когда-то давным-давно чинить сгнившую, умирающую крышу. Тогда Павлик был ещё совсем маленьким, а отец гостил у бабушки дольше, чем привычных теперь, коротких полдня.
   - Девушка? Ты шутишь, должно быть? – Людмила Даниловна не поверила сперва своему сыну. Столько времени у него была девушка! Невозможно! Если бы он был в кого-нибудь влюблён, она непременно бы знала об этом. Ведь она – мать. А отец знал?
   - И я не знал, Люда, - Василий Иванович никак не мог решить – хмуриться ему или улыбаться.
   - Но ты никогда не дружил с девочками! – не переставала удивляться Людмила Даниловна. Её сын – влюблён. Как? С пятнадцати лет?
   - Почему же ты раньше ничего не сказал?
   - Не знал, что у Харитоныча внучка есть.
   - Как её зовут?
   - Хорошенькая?
   И Павлик отвечал на вопросы, рассказывал. То был первый по-настоящему откровенный разговор с родителями за всю его жизнь.

   Он познакомил их с Женей в первый же год её студенчества. Она, как и обещала, стала откладывать со своей стипендии деньги и уговаривать маму отпустить её к своему жениху, к Павлику, на зимние каникулы погостить. Та отпустила – со скандалом, но отпустила, - и даже добавила дочери пару монет на билеты. Мама осталась встречать Новый Год с сыном Мишей, а Женя укатила на поезде осуществлять мечту. А на следующий год Павлик поехал в Харьков знакомиться с будущей тёщей. Все друг другу жутко понравились: Женя - родителям Павлика, родители Павлика - Жене, Павлик - Жениной маме, а Женина мама - Павлику. И только брат и сестра остались в стороне – не сложилось приятельство ни между Настей и Женей, ни между Мишей и Павликом. Настя при знакомстве помалкивала, за столом посидела совсем мало (для гостей ведь принято столы накрывать, вот Людмила Даниловна и накрыла), без конца зевала безразличным своим, скучающим ртом и на часы посматривала. Кажется, в тот день она ушла на свидание – с тем самым мужчиной своей мечты. Собственная судьба волновала её куда больше, чем судьба младшего брата. А родители глаз не спускали с возлюбленной сына, особенно мама – всё сидела, рассматривала юную гостью, вопросы один за другим задавала. Женя была девочкой (девушкой – семнадцать всё-таки лет) общительной, довольно открытой, на вопросы хозяйки отвечала охотно, не кривя душой и не стесняясь. Василий Иванович больше помалкивал, но на Женю смотрел на протяжении всего ужина – внимательно, изучая. В женском поле он толк знал, и хоть жена ему досталась с недостатками некоторыми (а у кого их нет?), но хорошую девочку от дрянной девки отличить ему было по силам.
 
   - Молодец, сынок, толковую барышню в дом отчий привёл, - говорил он после знакомства.
   - Значит, у вас это серьёзно? – шепнула сыну Людмила Даниловна.
   Павлик причмокнул тихонько от раздражения, - он терпеть не мог подобных вопросов, - нахмурил недовольные брови (это у него от отца) и ответил матери с лёгким гонором:
   - Если бы было несерьёзно, я бы её к вам не привёл.
   Людмила Даниловна удовлетворённо кивнула. Вот счастье-то! Старшенькая доченька уже с женихом, с хорошим, надёжным парнем, а теперь ещё и сынишка пристроен. Хоть бы сложилось всё… Совет да любовь!

   Павлику не удалось поступить в университет в Харькове. Пришлось остаться учиться дома. Они так хотели этого с Женей, так мечтали… но увы. Всё-таки иногда мечты не сбываются.
   Зимние и летние каникулы они проводили вместе – то было такое счастье, такая радость! Они любили друг друга жадно, взаимно, страстно и с нежностью; он шептал ей на ушко ласковые, вдохновляющие слова, а она гладила его по шее; и от каждого такого прикосновения Павлик сходил с ума, обнимал восхищённо свою мягкую, тёплую девушку, тискал её, щекотал. И она понесла от него во чреве.

   Родители приняли эту новость сдержанно, тихо, в обморок никто не падал, сцен не закатывал. Сели все вместе думать – что дальше. Жених и невеста – студенты, она – третий курс, он – второй. Учиться ещё порядочно, а тут – ребёнок. И свадьба. Какая там учёба уже… Женя бросила институт красиво – под видом отпуска академического, а Павлик грубо, по-хулигански – просто ушёл и даже не забрал документы.
   Решили, что жить будут у его родителей. Сестра Настя давно уже пошла на квартиру – с мужчиной своей мечты, - так что местечко освободилось, а в Харькове брат Миша – куда уж там Павлику, ещё и с ребёнком. К тому же, и квартира у тёщи поменьше. Стали жить вчетвером – Василий Иванович, Людмила Даниловна, Павлик и Женя.

   Павлик пошёл работать сразу, как узнал, что станет отцом. У Василия Ивановича был какой-то знакомый, у знакомого было какое-то предприятие, и ему требовались молодые, крепкие руки. Павлик охотно принял предложение. Платили ему немножечко больше, чем всем остальным. Так что зажил Павлик рабочим человеком – смена дневная, смена ночная. Он был горд тем, что работает. Теперь он – настоящий добытчик, без пяти минут муж, будущий отец и глава новой ячейки общества.
   Женя оставалась дома – помогать Людмиле Даниловне по хозяйству. Поначалу она плохо ориентировалась в новом для себя городе – и поход на рынок порой был для неё проблемой, - она заблудилась несколько раз, сбилась с пути, и только отзывчивые прохожие помогли ей найти дорогу домой. Но вскоре освоилась, город узнала, - район свой уж точно запомнила, и даже знакомства кое-какие завела.
   Намечалась свадьба. Хотели собраться скромно, в зале или в прихожей, только самых близких позвать, чтоб отметить событие, благословить молодых, напиться и хорошо закусить.

          
   XI


   Два месяца совместной жизни. Очередная ночная смена Павлика. Без пятнадцати шесть он поцеловал свою невесту ласково в щёчку – как и всегда перед уходом. Он не любил такие моменты. Не любил говорить ей «пока» или «увидимся утром». Он всегда скучал по ней, когда она была не рядом. Женя провела его улыбающимися глазками к тамбуру; она хотела было сказать ему, что сегодня пойдёт прогуляться немного, что неохота ей весь вечер дома сидеть – одной, без него. Но не сказала. А после восьми Павлику позвонил на мобильник знакомый и спросил его озадаченно – с кем это его Женечка вино в ресторане пьёт. Павлик помолчал возбуждённо в трубку, пытаясь сообразить, что значит «ресторан» и «вино». А главное – «с кем». Что за чушь несёт этот парень?
   - Тебе стоит взглянуть.
   - Но я на работе.
   - К чёрту работу. Приезжай.
   И он сказал ему куда ехать.
   Павлик не сомневался, что знакомый его обознался, что никакой Жени ни в каком ресторане нет и быть не может. Ведь она дома. Да и потом – ресторан? У неё нет денег на ресторан. Он знал, что это какая-то ошибка, но всё равно торопился. Он даже не стал дожидаться, пока таксист отсчитает положенную ему сдачу.

   Он распахнул дверь ресторана и ещё больше убедился в собственной правоте. Шик, блеск, роскошные шторы. Нет, Жени здесь точно не может быть. Они в жизни не ходили по таким заведениям и вряд ли когда-нибудь будут ходить. Павлик окинул взглядом присутствующих – так, на всякий случай, - девять столов. Остальные свободны. За одним – седоватый, причёсанный барин в очках (да-да, непременно, именно барин) – щеголяет направо и налево манерами, хвастается своей выдающейся этикой, а перед ним дамочка – ещё не седая, но уже не молоденькая, в красном платье и с красной помадой. Её задача – барина соблазнить. Его обязанность – вознаградить её щедро за соблазнение своим толстым, кожаным кошельком. Столик соседний – красивая пара. Они помоложе. Она его уже не раз соблазнила, а он рад соблазниться – бизнес его процветает, кошелёк не худеет. Через столик – двое мужчин, оба в костюмах. Деловой ужин. Скучно. Ещё через столик – женщина с жёлтыми волосами. Таких принято называть блондинками. Она явно кого-то ждёт. Мужа? Любовника? Компаньона? И дальше сплошь одни пары, пары, пары… Ничего примечательного. Все друг на друга похожи. И зачем только он притащился сюда? Бросил работу… А не затем ли, чтобы внимательней присмотреться и заметить среди множества пар одну будто знакомую, не такую, как все остальные? Павлик подошёл ближе. Зрение его всегда отличалось никчёмностью – приходилось напрягать глаза. Всё ближе, ближе…

   Такой милый, ухоженный столик – с кружевной белой скатертью, круглый; на нём – две пустые тарелки и бутылка вина с чёрной устрашающей этикеткой, а на ней написано что-то – золотистыми, крылатыми буквами.
   - Павлик? – она уставилась на него ошарашено. Рот приоткрыт, напомаженный; в глазах – растерянность и испуг. Полупустой изящный бокал в дрожащей руке. Она глотнула – не то вино, не то слюни.
   - Ты чего это… здесь? – произнёс кто-то губами Павлика – какой-то чужой, замороженный человек.
   - Ты знаком с моим… другом? – она уткнула свой блуждающий взгляд глубоко в стол.
   «Саша? - дёрнулось сердце Павлика, - разумеется, я знаком. Ведь это я вас и познакомил!»

   И ему вспомнилось ненароком: сырой и ветреный декабрьский день – год назад или два? – они выходят из тёмного, цвёлого родительского подъезда под звуки рычащего, гупающего лифта; они смеются, шепчутся о чём-то тёплом, своём; Павлик толкает ледяную подъездную дверь и – да будет свет! – голая, облезлая улица. Они проходят не спеша по двору, продолжают шептаться, хихикать, и тут…
   - Пашка! Здорово! – это Саша со второго подъезда. Сосед. Он был единственным, кто называл Павлика Пашкой.
   - Не представишь меня своей очаровательной даме? – он улыбался так искренно, так широко, что невозможно было мимо пройти. Саша всегда казался приветливым малым. Павлик представил их друг другу, и назвал Женю своей невестой.
   И вот они перед ним: Женя - по-прежнему его невеста, - и Саша – по-прежнему его сосед.
   - Я подожду тебя в машине, - проговорил вдруг приветливый малый. Он оставил на столике деньги, коротко кашлянул и принялся искать глазами своё пальто. Оно было тут же, на стойке, что мирно стояла у столика. На ней виднелись только два пальто – Женино бежевое и какое-то совсем неизвестное – мужское и чёрное.
 
   «Что значит – в машине?» - мелькнула мысль в голове Павлика.
   - Что значит – в машине? – соскочила та же мысль с сухих, обомлевших губ.
   - Прости, дружище, - Саша похлопал Павлика по плечу и прошёл к выходу из ресторана. Тотчас же, как дверь закрылась за ним, Женя поднялась с удобного, ресторанного стула и принялась поспешно собираться. Она застегнула свою бордовую сумочку (подарок Павлика в честь их годовщины) и кинула взгляд на стойку для одежды, где её дожидалось согретое, бежевое пальто. Она молчала.
   - Женя, что это значит? – он сказал первое, что пришло ему в голову. А что обычно говорят в таких случаях? Павлик не знал.
   - Ты не должен был этого видеть. Прости, - процедила она сквозь зубы – то ли озлобленно, то ли стыдливо.
   - Женя! Что ты… - ступор отступил на мгновение. - Что он здесь делал? Почему вы с ним здесь? Ты… пила! – он зыркнул на бутылку с вином, застывшую на белой кружевной скатерти – чёрная этикетка и её золотистые буквы будто смеялись над ним, издевались над глупым, растерянным мальчиком Павликом, что смотрел дурными, слеповатыми глазками на свою милую Женечку и никак не мог осознать, что она уже далеко не его. И не милая.
   - Тебе ведь нельзя пить! – неожиданно воскликнул он. - Как же ребёнок! Наш, наш ребёнок!

   Женя склонила смущённо голову и обхватила руками пальто. Люди оглядывались на них, вытягивали сытые свои, пытливые шеи – и барышни, и кавалеры – внимание всего ресторана было приковано к молодому, шумному человеку и девушке, которой становилось стыдно.
   - Ребёнка не будет. Я сделала аборт, - сказала она и кинулась вон из ресторана.
   Павлик не стал её догонять. Он лишь обернулся ей вслед, потёр вдруг зачем-то плечо и придвинул к себе один из тех удобных, ресторанных стульев, за которым ещё каких-то пять минут назад сидела его бывшая будущая жена.
   В тот вечер на экране его мобильника пикнуло сообщение: «Я ухожу от тебя. Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня простить».


   XII


   Раненая молодая душа – изъеденная жгучей, щемящей болью и приторной, сосущей тоской. Врачи и пилюли бессильны, добрые, заботливые слова бесполезны. Чем же утешить такую душу? Не жалко и жизнь положить на поиск ответа, если хоть чуточку верить, что это не зря. Но где взять её, эту веру? Ни капли надежды. Лишь океан тьмы и отсутствие смысла. Когда не хочется просыпаться по утрам – это начало конца. К несчастью своему, он всегда просыпался. Изо дня в день открывались против воли хозяина мутные, безжизненные глаза; изо дня в день билось изуродованное, ненужное сердце; изо дня в день лезли без спроса в голову тошнотворные мысли - они заставляли обратить на себя внимание, эти мерзкие, наглые твари, они хотели быть – проживать свою больную, кислую жизнь, - они хотели, чтобы их думали. Павлик не знал, куда ему деться от этих мыслей, сквозь какую провалиться землю. Они жгли его мозг наяву, топтали беспощадно во снах, они не покидали его ни на миг. И он возненавидел себя за то, что не мог потушить эти мысли, скрутить их колючие, алчные шеи и закопать в самой глубокой и чёрной яме.
 
   Время тянулось, как худой, бледный червь в шаловливых пальцах любопытного мальчугана – тысячу долгих и противных лет ползала ледяная зима по сырому, бесцветному городу, но вдруг солнце сверкнуло чуть ярче, и наступила весна. Но почему между ними так мало отличий? Павлик смотрел в окно и не видел разницы. Та же серая, унылая картинка: бесполезные деревья и скамейки вокруг, никчёмные дома, захватившие зачем-то двор, и такие же люди, живущие в них.

   «Гнусные, отвратительные людишки. Все они – предатели и лжецы, - истекало желчью покалеченное сознание. - Негодяи. Скоты. Лицемеры. Выползают без конца из своих вонючих подъездов, ходят куда-то. Зачем? Чтобы убить чьё-то сердце. Изменить жене или мужу. Взять бы их всех, подлецов этих, и закопать живьём прямо в песочнице, и пусть детишки резвятся, лепят на их вшивых могилках влажные паски. Паска, паска получись! Ах, отчего же я не ребёнок! Где моё ясное, чудное детство… куда подевалось? Если б существовали на свете волшебники, я бы дал им все деньги мира, только чтоб сделали они меня снова ребёнком, я бы залез тогда в эту песочницу и миллион пасок налепил бы на их гнилых, смрадных трупиках. Вот если б зарыть их всех – предателей, лжецов, лицемеров – в этом самом дворе, засыпать песком и глиной, то, может, исчезло бы из мира всё зло и несчастье, и воцарилась бы правда, и был бы Рай на Земле».

   Так проводил Павлик все свои дни - хмурые и бесконечные, - один, у окна. Мама и папа не подходили к нему, боялись - как бы не навредить бедному сыну. Они только приносили ему еду – утром и вечером. Он не всегда её ел.
   В середине апреля он увидел из окна Женю – впервые с того вечера в ресторане, когда закончилась его юная жизнь. Она шла по двору не спеша, но уверенно – так ходят те, у кого на душе каждый день праздник. На голове – светлая шляпка, пакеты в руках. Она несла продукты в свой новый дом, чтобы приготовить своему новому жениху вкусный ужин. Никогда прежде она не была так прекрасна. Ему так хотелось окликнуть её, к себе поманить! Но он лишь шепнул: «Женечка». Прогрызть бы зубами стекло, разорвать в клочья горло и прокричать ей: «Милая! Разбуди же меня наконец! Прогони этот кошмарный, чудовищный сон!» Но он лишь шепнул: «Женечка». Он ненавидел её и любил. Она пожирала его сердце светлыми воспоминаниями, и столько муки, столько невыносимости было в этих воспоминаниях, что хотелось достать из-под кровати старый канат, что служил когда-то в детстве качелью, обвязать его вокруг шеи, забраться на табуретку и прямо к люстре – так чтобы раз и навеки. Но он был слишком толстый, этот канат.

   «Женечка, ангел мой… солнышко моё… мой зайчик… ну почему же ты оказалась такой гнусной сукой? – он проводил её глухим, красным взглядом прямо к подъезду. Она открыла грязно-жёлтую дверь длинным, прохладным ключом и нырнула внутрь.
   «Свой ключ. Теперь у тебя есть свой ключ. Почему же он у тебя есть? Как же так получилось? Мы ведь так любили друг друга, мечтали о светлом, прекрасном будущем. Совместном будущем. Что же изменилось? Ты изменилась? Я? Или, может, мы оба? Думала ли ты тем летом, в деревне, у речки, что уйдёшь от меня? Оставишь, как хворую, блошистую псину, пинками выгонишь под острый, ледяной дождь? Ты же целовала меня, клялась в вечной верности и любви! Ах, Женечка, моя нежная, ненаглядная тварь, почему ты убила меня? Почему ты убила нашего ребёнка? Я ненавижу тебя, Иуда, убийца, будь же ты проклята до конца своих дней! Я так люблю тебя, моя девочка… люблю твои милые щёчки, носик, реснички… твою кожу и твои волосы… моя девочка… Девка. Грязная, паршивая девка. Я презираю тебя, позорную. И бесконечно тебя люблю…»

   Всё чаще она мелькала в его окне, ходила перед глазами – то с пакетами, то с будущим мужем. Она всегда улыбалась, светилась каким-то ярким, искренним счастьем. Павлик не мог оторвать от неё своего взгляда. И он стал с нетерпением ждать, когда же она вновь появится, пройдёт по двору, улыбнётся; тогда он сможет представить, что это она ему улыбается, на крыльях любви плывёт к своему мужу, Машкину Павлу, и их лапочке-дочке. Они хотели назвать ребёнка Леночкой, если родится девочка, или Владиком, если родится мальчик. Но никто не родился.
   Он смотрел на неё из окна, на свою единственную любовь, первую и последнюю, наслаждался ею и умирал. Снова и снова, с каждой светлой, мягкой улыбкой, тысячи ножей вонзались в серое, вялое сердце и глушили в нём жизнь, и Павлик чувствовал тогда и Бога, и дьявола. 

   Вскоре он догадался, что можно пить водку. И принялся искать в ней спасение. Он просил у родителей деньги, а те не могли ему отказать: авось поможет, полегчает сыночку. Но водка не помогала. Он пил и пил, пил и смотрел в окно. Однажды родители сказали ему: «Нет. Хватит». Он устроил скандал. И они дали ему ещё денег. Павлик мчался подстреленной ласточкой в пропасть, и так бы и рухнул, и расшиб себе вдребезги голову, но одним ранним, воскресным утром лучик надежды выглянул застенчиво из толпы грозных, косматых туч – постучался в дверь крепкий, мужской кулак, и оказался кулак тот лейтенантом, и вручил Павлику повестку в армию. Кривая, неуклюжая подпись соскочила с его безразличной руки на бумажку. Родители облегчённо вздохнули: «Слава тебе, Господи!» И через неделю Павлика забрали в армию.

               

   XIII


   В армии из Павлика слепили настоящего мужчину: побрили голову, научили курить и ругаться матом. Женю он там не забыл. Пить водку не бросил. Однако домой он вернулся всё же другим человеком. Какая-то маленькая внутренняя перемена произошла с ним за то время, пока он доблестно драил сортиры и чистил картошку. Теперь он пил не оттого, что ему было плохо, а потому что ему это нравилось.
 
   Павлик часто думал о своей бабушке, вспоминал детские годы в деревне. Бессонными ночами чудились ему запах и вкус того дивного деревенского напитка, которым она его угощала, которым угощался он сам. Абрикосовый квас. Бабушка гнала его литрами напролёт всё лето, а когда кончались абрикосы, она добавляла туда что-то другое, но как бы ни делала она этот квас, какие бы ингредиенты там не болтались, на выходе всегда получалась самая качественная и добротная огненная вода во всей деревне. Бабушкин самогон. Этот горький, дурманный вкус. Он растекается тонкой струйкой по горлу и согревает весь организм, ласкает его, он дарит нежные, воздушные крылья и уносит на небеса. Самогон. Когда нужно, он позволяет забыться, послать ко всем чертям гнусную, надоевшую действительность, он способен отключить разум, выпихнуть из больной головы мешающее сознание. А ещё он помогает смеяться. Как жаль, что Павлик никогда не напивался от счастья. Он не успел обзавестись другом, с которым можно делиться радостями и пропускать рюмочки по субботам. Да разве это возможно? Ведь его единственной радостью была Женя, и он не хотел ею делиться; но она сама поделилась собой – против воли того, кому приносила клятву. Она изменила ему. Она убила их неродившегося ребёнка.

   «Она убила меня», - колупал его мозг подлый червь, ехидно ухмыляясь своим зубастым, несуществующим ртом.
   Дома Павлика встретили цветами и пирогами; отец крепко обнял и по спине похлопал, а мать отдавила все щёки своими твёрдыми, влажными поцелуями. Они прождали его на вокзале полдня и кинулись к сыну тотчас же, как высмотрели в мельтешащей толпе его круглую, костлявую физиономию. Он отдался покорно сердечным объятиям и поцелуям, а когда лобызания кончились, проронил лишь одно безразличное слово: «Привет».
   Павлик вошёл в свою комнату так, будто и не выходил из неё дальше, чем в кухню. Таким привычным и знакомым всё показалось, что он почти сразу забыл, что целых полтора года был в армии. Ничего не изменилось в комнате Павлика.
   Ему вдруг страшно захотелось выглянуть в окно, соприкоснуться с той жизнью, которой он жил до того, как из него слепили настоящего мужчину. Он просто подойдёт к нему, глянет разочек – просто так, чтобы увидеть двор, где играл малышом… Он подошёл. Но двора больше не было. Из окна на него уставились густые, длиннющие ветки дикого винограда, расползшиеся повсюду. Откуда он взялся?

   - Не знаю. Наверное, вырос после дождя, - пожимала плечами Людмила Даниловна.
   Он не поверил ей. Виноград сам по себе не растёт.
   «За дурака она меня держит, что ли? – возмущался мысленно он. - Ай, чёрт с ней! Тоже мне беда… окно».
   Из него почти ничего не было видно. Пару кусочков асфальта и полскамейки под липой. Но этого оказалось достаточно, чтобы вновь закровило сердце.
   Как-то раз, после очередного сытного маминого завтрака, Павлик курил у окна в своей комнате. Новая привычка сына повергла Людмилу Даниловну в шок – она поругалась с ним несколько раз, приказывала и просила эту гадость бросить, но сын лишь сердито отмахивался. А недавно, после очередного её нападения, он так на неё рявкнул, что она пообещала себе больше к нему не приставать.
   - Это у него от тебя, - обвиняла она своего мужа – курильщика с двадцатилетним стажем.
   - Скажешь тоже… Ну при чём здесь я? Сейчас вон каждый второй с сигаретой в зубах! Такое уж нынче время, - отвечал Василий Иванович. – Пусть курит. Главное, чтобы не пил.
   Людмила Даниловна перекрестилась.
   - Дай Бог, чтобы не пил. Дай Бог.

   В то утро, в окне, через бесконечные заросли виноградных листьев, перед Павликом мелькнули будто знакомые ноги - они ступали тихонько, неспешно, так, словно не хотели разбудить кого-то, кто спит чутким сном, того, кто им дорог и ценен. Ноги прошли по асфальту, и только их мягкое шарканье говорило о том, что они ещё здесь, не ушли далеко, не исчезли навек. Ноги появились вновь у скамейки под липой – у той её части, что была видна из окна, и превратились вдруг в белокурую девушку в джинсовом. Её волосы были собраны в хвост, а руки поглаживали трепетно округлый живот, что предательски глядел в глаза Павлика и будто готовился захохотать. Девушка посидела на скамейке совсем недолго - она погладила ещё несколько раз свой живот и отошла от той единственной липы, что росла во дворе. Она превратилась обратно в ноги, эта белокурая девушка в джинсовом, и куда-то ушла. Павлик докурил свою сигарету и захлопнул окно. Лишь одна маленькая мысль дёрнулась в его голове: «Это она». И следом кольнула сердце вторая: «Беременная».

   - Почему вы не сказали мне, что она вышла за него замуж? – обратился он с упрёком к родителям.
   Те замерли вдруг, перестали жевать (разговор был за ужином), отложили в сторону неуместные вилки и вздохнули по очереди.
   Всё-таки он её не забыл.
   Молчание. Людмиле Даниловне не хватало духа ответить. Пришёл на выручку муж.
   - Она не выходила за него замуж, - посмотрел он на Павлика нахмуренными по обыкновению бровями.
   Тот ухмыльнулся.

   - Я видел её сегодня. Она беременна, - он взял кусок колбасы и принялся давить его пальцами. – Хватит врать! – гаркнул он.
   - Врать! – Василий Иванович долбанул кулаком по столу. Послышались звуки цокающих тарелок. Людмила Даниловна ойкнула.
   - Ты как с отцом разговариваешь, щенок? – он поднялся из-за стола и направил на сына свой возмущённый, рассерженный взгляд.
   - Вася! – запаниковала Людмила Даниловна. Она успокоила мужа и усадила его обратно за стол.
   Василий Иванович продолжил свой прерванный ужин. В тот вечер он не произнёс больше ни слова.
   - Правду отец говорит, - склонилась над сыном Людмила Даниловна. – Зря ты так, Павлик. Не выходила она ни за кого замуж.
   Павлик хотел уже возразить, снова сказать о беременности, но Людмила Даниловна его мысли прервала и заговорить не дала.
   - Беременна, да. Но замуж не вышла, - произнесла она.
   «Странные люди. Трахаются направо и налево, аборты делают, а не женятся. Фу!» - подумал Павлик и раздавил окончательно кусок колбасы.


   XIV


   - Мы с мамой хотим поговорить с тобой о твоём будущем, - Василий Иванович переступил порог комнаты сына и прошёл по ней медленным, уверенным шагом.
   На кровати, обложенный подушками, бездельничал Павлик. Людмила Даниловна была тут же, при муже, она плелась позади него, опасаясь, как бы между отцом и сыном не вспыхнула новая ссора. Только вчера, за ужином, они поцапались, и, кто знает, до чего бы дошло, если бы она не утихомирила своего мужа. К тому же, их сын жутко не любил, когда они входили в его комнату.
   - Давайте поговорим, - спокойно ответил он.
   Мать облегчённо вздохнула – они выбрали удачный момент для беседы.
   - Чем собираешься заняться? – Василий Иванович садиться не стал. Он грозно сложил перед собой руки и стал сверлить Павлика взглядом.
   Тот не ответил сразу. Пока он думал, к разговору присоединилась мать.
   - В институт думаешь восстанавливаться? – она пыталась говорить ласково и в то же время сурово.
   - Нет, учиться точно не пойду, - тут же заявил Павлик.

   Людмила Даниловна подняла в удивлении брови – не такой ответ она ожидала услышать от сына. Чтобы Павлик, такой хороший, умненький мальчик, не хотел учиться? Разве когда-нибудь было подобное? Она хотела было запротестовать, начать спорить и убеждать сына продолжить учёбу, но вовремя остановила свой порыв, прервала, что называется, на корню. Он после армии такой нервный стал. Лучше промолчать, а то как бы чего не вышло.
   - Что же тогда? – проговорила она сдержанным, умеренным голосом. А так хотелось поругаться! Закатить сцену…
   - Работать пойду, - отрезал Павлик.
   - Работать? – снова удивилась мать. Она и сама не знала, какой ответ хотела услышать от сына. – Куда же тебя возьмут? Без образования-то?
   Павлик равнодушно пожал плечами.

   - Без образования тебе дорога только на стройку, - вновь послышался грозный голос отца. – Или в магазин – продавцом.
   - Значит, буду продавцом, - кровать под ним заскрипела, и Павлик перевернулся на спину. Он уставился в потолок и щедро зевнул.
   - Бабскую работу делать будешь? А мог бы человеком стать.
   Павлик хихикнул.
   - Это где же у нас людьми становятся? На стройке, что ли?
   - В институте, - Василий Иванович начинал сердиться. Издевается над ним его сын?
   - Сказал же – в институт не вернусь. Не интересно.
   - А в магазине тебе интересно? Бананы и колбасу продавать?
   - Всё равно. Лишь бы деньги платили.
   - В магазинах только бабы работают. И голубки. Может, ты ещё в стюардессы подашься?
   - Вася! – дёрнула мужа за рукав Людмила Даниловна. Она дала себе слово, что не допустит ссоры. – Перестань. В магазин так в магазин. Будет продавцом. Сейчас это называется «реализатор». Надо же с чего-то начинать. А там Бог даст, и…
   - И что? – перебил жену Василий Иванович. – Что Бог даст?
   - Другую работу…
   - Ай! Ну вас! – махнул рукой Василий Иванович. – Пусть делает что хочет.

   Он развернулся и торопливо вышел из комнаты. Людмила Даниловна осталась с сыном. Она присела на край его кровати и попыталась выдавить из себя улыбку.
   - Когда думаешь начать? – более-менее приветливо спросила она.
   - Начать что? – Павлик включил зачем-то дурачка.
   - Работу искать.
   - На днях.
   - А-а… - кивнула она и потрогала рукой одеяло, что валялось, скомканное, у Павлика ног.
   Она посидела с сыном ещё с минуту. Оба молчали.
   - Ну, я пойду, - сказала Людмила Даниловна и поднялась с кровати. На её краю, там, где она только что сидела, осталась вмятина.
   - Ты с этим, Павлик, завязывай. До добра не доведёт, - она указала взглядом на бутылку пива, тихонько приютившуюся на письменном столе. Рядом стояла вторая.
   - Это же всего лишь пиво, - будто оскорблённым голосом проговорил Павлик.
   - Да-да… пиво, - мама выдавила ещё одну улыбку и тут же вдавила её обратно. 
   Она не заметила третью бутылку – маленькую, с бесцветной жидкостью, спрятавшуюся за шторкой на подоконнике. На ней белыми, острыми буквами было написано: «Первак».
   Людмила Даниловна вышла из комнаты. Павлик ухмыльнулся.


   XV


   Теперь она ходила перед его окном с детской коляской. Ноябрь унёс ненужные виноградные листья прочь и похоронил их до самой весны. И Павлик от этого мучился. Ему нравилось себя мучить. Нравилось подходить каждое утро к окну, искать глазами счастливую, белокурую маму с пухлым ребёнком и, заметив её плавную, беспечную походку вблизи липы или у детской площадки, слушать, как томительно бьётся сердце, считать его разорванные куски. Ему нравилось упиваться собственной болью, потому что боль эта была ею, а он по-прежнему её любил – девушку, раздавившую его душу.
   «Эта поганая стерва. Опять бродит по двору со своей красной колясочкой. Счастливая. И такая прекрасная… - думал он, собираясь у окна на работу. – Ах, как хорошо, что сегодня аванс. Можно будет напиться».

   Он уже полгода работал в гастрономе неподалёку от дома. Вместе с ним в магазине несли свою службу две женщины тридцати с лишним лет. Как только они поняли, что он не голубой, тут же начали к нему приставать. Павлик вначале противился, на приставания отвечал грубым отказом, но вскоре махнул рукой и расплылся в улыбке. Он иногда оставался у одной по ночам, а когда она надоела ему, стал оставаться у второй. Он подружился со своими сотрудницами за эти шесть месяцев, но каждый раз во время их дружбы думал о Жене.

   Так и проживал Павлик свою юную, печальную жизнь – дружил с доступными женщинами и пил водку. Через год он был уже крепко развращённым молодым человеком. Он завёл себе кучу друзей-собутыльников – товарищей по разврату. Они собирались компанией по выходным и устраивали на квартирах попойки. Всё чаще он не ночевал у родителей, всё чаще его приносили домой, без обуви и без чувств, неизвестные, пьяные люди. А ещё через год Павлика вышвырнули с работы и он запил запоями. Не уберегли родители сына.
   Павлик вновь превратился в подбитую ласточку, и вновь зачернила своей густой чернотою пропасть под ним; она звала его в свои мглистые, острые лапы, и он нёсся стремглав и послушно на её холодный, чудовищный зов; пропасть манила, приглашала в свою гнойную бездну, она так хотела обнять его, молодую и вкусную жертву, - обнять и выдавить из него его протухшую жизнь.


   XVI


   - Закрой рот, сука! – заорал он и хлестнул мать по лицу.
   Та заверещала и стукнула рукой в стенку.
   - Вася! Вася! – ревела она.
   В комнату вбежал сломя голову Василий Иванович.
   - Ах ты, дрянь! – он схватил Павлика за шиворот и выкинул его в прихожую.
   Тот растянулся на жёлтом, советском ковре и начал тереть ушибленный локоть.
   - Вон из дома! – Василий Иванович указал трясущимся пальцем на дверь.
   - Дайте мне денег! – вопил с ковра распластавшийся Павлик.
   - Ах денег тебе! – воскликнул разъярённый отец. – Вот тебе деньги! Вот! Получи, гад, и распишись! – и он принялся пинать сына ногами.
   Павлик пополз на коленях к выходу из квартиры. Василий Иванович продолжал его пинать.
   - Пошёл вон из дома, пьянь! – он схватил его за рубашку, поднял и вытолкал в тамбур.
   Павлик шатался.

   - Я… пьянь? – язык его заплетался, но говорил он довольно свободно. – Да, пьянь! А почему же я пьянь? Почему? Кто мне скажет? Может быть ты, папаша?
   - Потому что стыда у тебя нет и совести! – кинул в ответ Василий Иванович.
   - А-а! Стыда нет… и совести. Ха-ха-ха! – Павлик захохотал противным и едким хохотом.
   - Чего ржёшь, олух! Пошёл вон из дома, я сказал! – Василий Иванович прошёл в тамбур и открыл дверь на лестничную клетку. – Уходи!
   - У меня не стыда нет… и совести. У меня родителей нет! И никогда не было! – он больше не хохотал. Он уселся на немытый, жёлто-синий линолеум и заплакал.
   - Чего-о? – нахмурил и без того хмурые брови Василий Иванович. – Ты что это мелешь своим дурным языком? Родителей у него не было! Людка, ты слышала?
   Из прихожей выглянула раскрасневшаяся Людмила Даниловна.
   - Видеть его не хочу! – гаркнула она. – На мать руку поднял! Скотина!

   Павлик потёр своё хмельное, заплаканное лицо и заорал во всё горло:
   - Нет у меня родителей! Нет матери! Нет отца! Да разве я был вам когда-нибудь нужен? Вам всегда было плевать на меня! Что я… где я… У вас ведь была любимая доченька… Настенька! Вы с ней всё носились, сопли ей подтирали! Правильно, она же такая хорошая! А меня можно и того… в деревню на всё лето спихнуть, чтоб под ногами не путался… Ещё и польза какая! Самогон ваш вонючий алкашне деревенской таскать! Кто я такой? Подумаешь - сын… Шушера подзаборная. Что вы, родители мне? Нет, вы бизнесмены. Деловые люди! Баблишка-то на бабкином самогоне ух как подняли! Ремонт вон какой забабахали! Красотища! А я, может, и пьянь, да только я пьянь по вашей вине, дорогие мои родители! Я, может, если б не самогон бабкин, не бизнес этот ваш поганый, не пил бы совсем! И если б были у меня родители… Чего вылупились? Не нравится? Сгубили сына, вот и слушайте теперь. И пусть весь подъезд слушает! Это не Женька виновата, что пьянью я сделался! Это вы виноваты! Слышите? Вы! Ненавижу я вас! Ненавижу! Хватит пялиться на меня! И дайте мне на бутылку… денег! Твари проклятые! Я никогда вас не…

   Василий Иванович прервал хмельную тираду Павлика – он снова схватил сына за шиворот и выволок его из тамбура. Он протащил его по подъезду и выкинул со ступенек на улицу.
   - Пошёл вон, падла! – прокричал он на весь двор и скрылся в подъезде.
   Павлик скитался весь день по дружкам – те угостили его, напоили и спать в кустах уложили. Кусты те в его дворе росли – дружки не знали, что после попойки с Павликом делать, - домой его не пускали.
    - Астафтесз ми…ньйя… сздесс… - проварнякал своим пьяным языком Павлик.
   Так и остался лежать он в кустах. Сон нагрянул в его одурманенное сознание тотчас же, как его не соображающая ничего голова упала в траву.

   Без снов и без чувств проспал он всю ночь, но когда пробудился (от чьих-то толчков и вздыханий), то в его противной, топорной голове блеснуло смутное воспоминание: будто какая-то девушка в платье склонилась над ним и тормошит его неподвижное тело, знакомым, встревоженным голосом назвала она несколько раз его имя, но Павлик не отозвался, - кажется, он махнул на неё рукой и послал прочь, процедил сквозь сонливые зубы: «Катись к чёрту, стерва». А может это только причудилось Павлику в пьяном угаре.

   Толкали его и вздыхали обеспокоенные соседи, обнаружившие с утра пораньше незнакомца в кустах. Они чуть с ума не сошли, когда узнали в незнакомце Павлика Машкина с шестого подъезда. С горем пополам дотолкались они до Павлика, разбудили его. Он посмотрел заплывшими, косыми глазами на Николая Борисовича и Надежду Сергеевну, глазевших на него, в свою очередь, взволнованно и с участием, и сказал лишь одно неуклюжее слово: «Здрасьте».
   Кто-то привёл Василия Ивановича и Людмилу Даниловну. Те принесли оторопевшим соседям «тысячу извинений» и забрали сына домой.


   XVII


   Прошло десять лет. Многое изменилось в жизни наших героев, многое произошло. Василий Иванович умер. Рак мозга. Вскоре после него скончалась от сердечного приступа его мать, Тамара Михайловна. Настя успела выйти замуж, стать матерью и развестись. Она вернулась в родительский дом с четырёхлетним мальчиком Ваней. Незадолго до смерти отца, она уехала в Италию искать счастья и устроилась там горничной в одной достаточно богатой семье. Ваня остался воспитываться у бабушки. Женя в их дворе больше не показывалась. Вместе со своим ребёнком она уехала в неизвестном направлении. Саша по-прежнему жил в своей квартире. На Жене он так и не женился. Павлик стал алкоголиком. Страшно намучились с ним за все эти годы и мать, и отец. Они так и не смогли повлиять на своего сына, вразумить его и помочь избавиться от дурного пристрастия. Он напивался, устраивал скандалы и драки. Пока был жив муж, Людмила Даниловна с с ним ещё кое-как справлялась, но после его кончины жизнь пошла адская.

   Павлик не мог продержаться ни на одной работе дольше полугода. Он пропивал все свои зарплаты, а когда деньги у него заканчивались, он лупил кулаком по столу и требовал деньги у матери. Если это не помогало, он начинал орать на весь дом, и орал до тех пор, пока его требование не исполнялось. Один раз он схватился за нож. Тогда ему не пришлось ни орать, ни лупить по столу – мать его беспрекословно послушалась и отдала сыну всё содержимое своего кошелька. Павлик нож бросил и ушёл на неделю в загул. Дважды его отправляли в реабилитационный центр для алкоголиков и наркоманов. Оба раза он оттуда сбегал.
   Людмила Даниловна надеялась, что присутствие ребёнка в доме повлияет на Павлика, что он подружиться со своим племянником и возьмётся за ум. Павлик с племянником не подружился. Он только надсмехался над ним и выносил его дорогие, итальянские куртки, которые тому присылала мать из Палермо. Людмила Даниловна возненавидела своего сына. И чем больше она его ненавидела, тем больше любила внука Ванюшу.

   «Хоть бы побил этого гада кто хорошенечко… выбил бы из него эту проклятую пьянку, - мечтала она целыми днями. – Где же ты, милый мой Васенька… Почему оставил ты меня с этим демоном?»
   Она так хотела, чтобы дочь нашла себе в Италии богатого мужа и забрала их с Ваней к себе, а этот ирод позорный, Павлик, пусть бы оставался здесь - пропивать родительскую квартиру. Насте с мужчинами в Италии не везло. Она повстречала много хороших любовников в солнечном, тёплом Палермо, но ни один из них не оказался богатым. Замуж не получался.
   Через четыре года она смогла пригласить к себе в гости маму и сына. Людмила Даниловна была вне себя от радости – наконец-то она увидится с дочерью. Но главное… главное! Она отдохнёт от беспутного сына. Месяц. Долгий, счастливый месяц спокойствия и блаженства!

   - Ванюша! Мы едем в Италию к маме! – восторженно сообщила она внуку прелестную новость и принялась собирать чемоданы.
   Оставалось решить один вопрос: что делать с Павликом? Дома оставить нельзя – устроит притон со своей алкашнёй. В реабилитационный центр его не загнать и палкой. Вариантов не было. Тупик. Несколько дней думала Людмила Даниловна, гадала – куда же ей пристроить её горемыку-сына? Придумала.
   - Пойдёшь на улицу, - объявила она Павлику утром перед отъездом.
   Тот взбунтовался, стал умолять оставить его дома, клялся, что будет себя вести хорошо, что пить не будет и водить никого не станет.
   - Я не хочу на улицу! – с физиономией побитой собаки простонал Павлик.
   - Тогда шуруй в центр.

   Но Павлик не хотел и в центр. Он устроил скандал, сказал, что не пойдёт на улицу, что ей его не заставить. Тогда Людмила Даниловна привела соседа Толю с третьего этажа. Он заставил.
   - Ты уверена? – не без участия к судьбе Павлика спросил сосед Толя.
   - Уверена. Лето на дворе – не замёрзнет, - категорично ответила Людмила Даниловна.
   - Пропадёт ведь…
   - Ну и чёрт с ним! Пусть пропадает.
   И Людмила Даниловна улетела с Ваней в Италию. Павлик остался на улице.


   XVIII


   Лифт наконец-то приехал.
   - А, это ты, Димка! – обратилась тучная, румяная женщина к мужчине с велосипедом. Ей было шестьдесят восемь лет; ему - тридцать семь. Соседи.
   - День добрый, Галина Петровна, - пробормотал мужчина с велосипедом. Во дворе его называли Димка-спортсмен. Все знали, что он ездит на велосипеде, пьёт свежевыжатые соки и бегает по утрам.
   - Я уж думала, что этот паршивый лифт никогда не приедет. Так бы и померла тут, не дождавшись, - заулыбалась всеми своими коронками Галина Петровна.
   Димка приветливо растянул губы в ответ.
   - Что, не видно нигде бедного Павлика?
   Мужчина с велосипедом дёрнул в ответ своими крепкими, спортивными плечами: «не знаю, мол». Как бы отделаться ему поскорей от этой доставучей бабы?

   - Уже третий день его не видать. Он обычно прямо здесь и ночует, вот в этой самой каморке, - она указала пальцем на обтёртую зелёную дверь на лестничной клетке – когда-то там был мусоропровод, сейчас же жильцы складывали туда всякое барахло.
   - Я ему сюда уже две недели поесть приношу. То кашку какую-то, то котлетку… Он, бедный, глядит на меня такими глазами печальными, благодарит… - голос Галины Петровны чуточку дрогнул. – Я его спрашиваю: «Павлик, как же ты спишь? Здесь же совсем места нет!» А он задирает ноги на самую стену и говорит, что так, дескать, с задранными ногами и спит, скукожившись. А другой раз прохожу мимо, вижу – Павлик лежит в каморке, а ноги торчат. Ну, думаю, пьяный, не буду трогать. Бывало, завеется невесть куда, и нет его несколько дней. Вот и третьего дня прихожу, а Павлика нет. Ну, думаю, опять шляется где-то. И до сих пор не пришёл. Как бы не случилась беда какая. Жалко его, горемыку… И Людка тоже – звезда! Учудила! Ну какой бы он ни был, но всё-таки сын… Как же так можно, как собаку – на улицу. Да и с собакой, Димка, так люди не поступают. Пропадёт же… Он всё лежит тут, грязный, вонючий, морда побитая – встрял уже, видать, в передрягу. Ай-ай-ай! Как же так можно-то, с собственным сыном! Понятное дело – алкаш, но всё-таки человек. Бедный, бедный Павлик!

   Димка слушал рассказ соседки и откатывал потихоньку свой велосипед.
   - Пойду я, Галина Петровна, пора… - растянул он вновь губы.
   - А, ну иди, Димка, иди…
   И Димка ушёл. Он отделался наконец от этой доставучей бабы и укатил на долгожданную вечернюю велопрогулку.
   Галина Петровна надавила своим упитанным пальцем на красную кнопку вызова лифта. Двери послушно открылись, и она уже собиралась ступить внутрь, как послышался откуда-то хриплый, жалостный голос.
   - Тётя Гала! – окликнул женщину голос.

   Галина Петровна повернула голову, глянула на обдёртую зелёную дверь бывшего мусоропровода – та медленно распахнулась. На грязном, цементном полу в порванных джинсах и без рубашки лежал, скрученный, гадкий, несчастный человек – его босые ноги были задраны высоко вверх. От человека попахивало.
   - Павлик! – раскинула радостно руки Галина Петровна. – А я стою тут, с Димкой чешу языком, о тебе рассказываю, а ты тут, оказывается, лежишь! А я думаю, дверь закрыта – нет, значит, Павлика.
   - Нет, я здесь, - прохрипел Павлик и принялся выбираться из каморки.
   - Вижу, что здесь. А два дня до этого где был? – уставилась на него любопытным, участливым взглядом Галина Петровна.
   - Гулял, - коротко ответил Павлик.
   - Ха! Гулял он… Знаю я твои гульки! А ты вот скажи мне, Павлик, вот давеча, третьего дня, это ты у подъезда нагадил?
   Павлик захлопал ошалевшими своими, пухлыми глазами.

   - Иду я домой, значит, гляжу – у подъезда куча лежит. Ну, думаю, молодец Павлик. Справился. Пошла тебя раздалбывать, а тебя нет. Два дня ходила по двору, высматривала… Всё, думаю, опять Павлик в загул ушёл. Кучу-то я твою убрала, но ты скажи мне – зачем ты, паршивец этакий, у подъезда нагадил? Не мог, что ли, уже куда-то в кусты…
   - Это не я, - смущённо бормотнул Павлик.
   - Не ты? А то кто же?
   - А чего сразу я? Мало ли кто здесь ходит.
   - Павлик, ну что ты такое говоришь? Ты пока здесь, на лестничной клетке, не поселился, никогда такого не было. Никто у подъезда не гадил. А ты взял, и нагадил! Ещё так аккуратненько, в сторонке кучу наложил и прикрыл пакетиком. Не стыдно тебе?

   - Стыдно… - промямлил виновато Павлик.
   Он выкрутился наконец со своей каморки, стал напротив Галины Петровны и протянул ей свою чумазую, дрожащую руку.
   - Тётя Гала… - хрипел пропитым голосом он, - дайте поесть.
   Галина Петровна вынесла ему колбасы и супу.
   На следующий день она договорилась с соседом Толей отправить Павлика в реабилитационный центр. По их вызову приехали двое крепких парней и увезли бедолагу на капельницы. Он пообещал, что на этот раз не убежит.


   XIX


   Одиночеством и тишиной встретила квартира довольную, загоревшую женщину. Та втянула в прихожую за руку внука и восторженно объявила всем комнатам:
   - Это было настоящее блаженство!
   Комнаты ответили ей беспробудным молчанием.
   - Тебе понравилось гостить у мамы, Ванюша? – посмотрела она, широко улыбаясь, на внука.
   - Угу, - буркнул мальчик. С мамой он толком не пообщался, но Палермо успел посмотреть.
   Море подарков и впечатлений привезла из Италии Людмила Даниловна. Она всю жизнь мечтала побывать за границей, но как-то всё не клеилось, не получалось… А тут дочка-умница – взяла, и пригласила мать к себе в гости. Какую хорошую девочку она воспитала! Не зря растила, вкладывала свою душу. Она всегда знала, чуяла своим материнским сердцем, что из дочки получится человек. А какой красавицей её девочка стала за последние годы! И как это её до сих пор никто не взял замуж? Ничего. Она обязательно найдёт себе в Италии хорошего, богатого мужа. Ведь она – умница. Мамина гордость. Не то что её беспутный, опустившийся сын…
   «Интересно, где же сейчас мой горемыка?» – она вспомнила вдруг про своего младшенького, и у неё тут же испоганилось настроение.
   «Валяется где-нибудь пьяный. Ах, как хорошо было бы, если б он не вернулся!» - она представила, что больше никогда не увидит Павлика, и настроение стало чуточку лучше. 


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.