Вечность наступит во вторник. Часть 3

Случайность в Гуджарати почему-то всегда представлялась кем-то безвестным тщательно подготовленной и продуманной в мельчайших деталях: времени, цвете, запахе, звуке и т.д.  Никто не знает, некого спросить и некому, кажется, сознаться, но что, если, на самом деле, в  начале  была случайность? Во всяком случае, в Гуджарати. И только потом было слово. Потом было много слов…

Навстречу Таяду двигался, неспешно рассекая пыльный проспект Патриархов, бежевый автомобиль с открытым верхом ГАЗ-м20, «Победа», потрясающий бытовое сознание своего времени кабриолет (!!!), с капотом, по форме напоминающем лобный выступ цветного дельфина, если бы он существовал. В открытом салоне сзади ютились тоскливо притихшие, и, похоже, забытые музыканты: один в обнимку с двухсторонним барабаном - доли, второй - повис на ремнях клавишного инструмента - гармони.
На переднем трепаном диване цвета дубильной коры интимно копошились две обольстительные брюнетки с волнистыми, пружинящими волосами и острыми пикантными носами над круглыми упругими подбородками, с напомаженными, явно отцелованными губами. Смело разряженные, с анатомическими прелестями, которые весело и индивидуально тряслись не зависимо друг от друга, они походили на исполнительниц восточного танца - баллади.
 
Девицы трогательно держали друг друга за руки и вдвоем, похоже, готовы были подарить одному сильному, удачливому мужчине объединенную любовь, несколько эпизодов которой успели, ревниво распаляясь, представить себе Таяд, и другие грешники, оказавшиеся по случаю на время без цепкого надзора верных жен.
Жизнерадостный, распираемый телесными силами, готовый к славе, триумфатор и счастливчик, конечно же, восседал за желтым с блестящими серебряными спицами, кругом руля. Он лучился и явно чувствовал себе сверхуверенно. Как при деньгах.

Это был Умберт - известный в городе кулачный боец, сумасброд и сынок влиятельных, уважаемых родителей, про которых шушукались, что они с трудом ходят по дому, потому, что «спотыкаются о золото на паркете». Его вещи всегда завистливо нравились сыновьям Таяда, но предложении купить их не поступало. Никогда.
Умберт одновременно совершал три действия: вел авто, азартно палил из маузера родного дяди-большевика вверх по безупречно белым облакам, защищавшим синь неба от необузданности соседей снизу, и, подлезая под юбки (ауф!) девиц, массировал им musculus gracilis - мышцы бедер, к которым он вслух, восторженно обращался по гуджаратским  слогам : «ба-кве-би, ба-кве-би!»*. Девицы жеманно визжали и как догадался по их интонациям оторопевший Таяд, о чем-то шаловливо спрашивали своего кавалера.
 
Из-за городского пульсирующего гомона и выстрелов, отзывающихся запахом пороха, слова трудно было разобрать и Таяду послышалось что-то непонятное: «Umberto, сredi all’amore a prima vista?»** В ответ  Умберт скабрезно улыбаясь, медленным басом удовлетворенно, дважды, как в последний раз, выдохнул: «Si…Si…».
 
«Победа» понеслась к дому секретаря ЦК Всегуджаратского комитета КП товарища В.Мжавы, где застывшая было в оцепенении дюжина его личных охранников, оскорбленно спохватившись, патетически разоралась матом и открыла огонь. Пистолетный. Хорошо, что предупредительный. Вверх, по безупречно белым облакам, привычно защищавшим чистую синь неба от необузданности соседей снизу.

И этот ослепительный день Гуджарати доживал, как спектакль доигрывал. Ярко, голосисто, исступленно. На бис. Антракт. До утра.

Таяд же после скупой передышки подкидывающим движением заведенной за спину руки сноровисто поправил заплечную поклажу - брезентовый мешок, забитый под завязку старой одеждой - трофеями долгого дневного набега - и побрел дальше.

Ему еще предстояло перебраться на левый берег реки, и пройти мимо церкви, у которой, как прикованный круглосуточно, сиротливо ждал кого-то умалишенный Ншан, выцветшие, выпрашивающие внимание  глаза которого настолько раздражали Таяда, что он всегда старался осмотрительно прошмыгнуть мимо, чтобы не вступать в затягивающий разговор о незначительных даже для него, неприхотливого в бытовых рассуждениях, пустяках.

Ншан был приставуч, как пиявка и избегаем как прокаженный. Он, конечно же, шаркал вялыми ногами по горячему тротуару у кованной храмовой ограды, одинаково - если по - детски приложить ухо - резонирующей от ударов православного и находящегося  чуть дальше, в другой церкви, католического колоколов. Как обычно, Ншан исполнял свои «шаг вперед, два шага назад», признанные уличными остряками «ленинским фокстротом»***,  и без устали повторял, словно бредил: «Я бы на войну пошел, но лето очень жаркое, супруга обидится, если я не вывезу в деревню, на прохладу детей». Эй, Та-й-о-д! Спешишь? Подожди.
 
Какая «война»? Какая «супруга»? Какие «дети»? Весь квартал знал, что из живых близких родственников у него одна привереда - мать, публично задавшаяся целью зачем-то увидеть, как ее сын преодолевает свой личный вековой рубеж.

За церковью, через пару сумеречных, неспешных улиц, перпендикулярно им вились в вечернюю, слушающую аромат тимьяна гору, запутанные, разбитые дорожки. Влажные, несмотря на июльскую жару,  от хозяйственной, со свежими разводами мыла, воды, они обманной прохладой притягивали взлохмаченных бездомных собак, чей неугомонный лай шаг за шагом преследовал любую - не увильнет - тень до самого верха, где, перебравшись через забытую железную дорогу,  вскарабкался на скромный гребень и  на птичьих правах, но нахально устроился на нем - Бог знает с какой поры - обветшавший еще во время возведения из-за применения многажды использованных стройматериалов, часто утащенных из-под чьего-то плохого пригляда, неказистый, иссушенный дом Таяда, с застоявшимся запахом тыквы, вареной кашей из которой спасалась от изнуряющих запоров и, как она утверждала, тревожных состоянии вечно усталая жена старьевщика. Всякий раз она встречала его неизменно и одинаково: «Дурные предчувствия были у меня сегодня!»

*Ляжки, ляжки!
**Умберто, ты веришь в любовь с первого взгляда?
*** «Шаг вперед, два шага назад» книга В.И.Ленина

Фото:Elliott Erwitts


Рецензии