Звездочёты часть 7

Глава  28.  ТУМАННЫЕ ДОМЫСЛЫ

Огромный камень оторвался от нависающего карниза и полетел прямо на меня. А я не мог не то чтобы увернуться от него, но даже пошевелиться, ибо тело не повиновалось моей воле.
Камень с его острыми гранями был уже у самого моего лица, как вдруг разлетелся на тысячи разноцветных невесомых шариков.
Но от карниза уже отделился второй массивный валун…
Подобно Сизифу, которому приходилось вновь и вновь катить свой тяжкий камень в гору, я был вынужден снова и снова переживать один и тот же кошмар.
Тяжеленные глыбы летели прямо в меня, превращаяь в последний миг в сонмище воздушных шариков. 
Но вот внутри меня забрезжил какой-то свет, и я открыл глаза.
Так это был сон?!
С минуту я лежал недвижно, сосредоточиваясь.
Затем огляделся вокруг.
Я находился в своем гостиничном номере. Моя верхняя одежда аккуратно висела на стуле. Комната была залита лучами яркого самаркандского солнца. Часы показывали без четверти полдень.
А ведь когда я отрубился, сумерки только начали сгущаться.
Долго же меня удерживал в своих цепких объятьях Морфей! 
Голова была на удивление ясной, и я принялся припоминать события минувшего дня.
А как, собственно, могло случиться, что я уснул, да еще так крепко?
Никогда прежде со мной не происходило ничего подобного.
Стало быть, я заснул не по собственной воле.
Случилось это после того, как я снял пробу с содержимого второго чайничка, который мне ловко подменили, хотя и в первом напитка оставалось еще вдоволь. И этот явственный привкус горького миндаля и трав… 
Меня усыпили. 
Сделать это могли только с санкции Шерифа. Точнее, по его прямому распоряжению.
По какой-то причине ему понадобилось вывести меня из игры. Причем, это решение он принял  лишь после того, как дождался некоего важного звонка.
А то, что звонок был не просто важным, но и конфиденциальным, подтверждалось стремлением Шерифа провести телефонные переговоры вне зоны нашей с Надыбиным слышимости.
Шериф узнал что-то такое, чем немедленно захотел поделиться со своим родственником, но только в моем отсутствии. А поскольку я весьма нахально демонстрировал, что не собираюсь оставлять их наедине, Шериф решил воспользоваться рецептом восточных знахарей.
Я четко припомнил последние слова Шерифа, сказанные им Надыбину: «У нас с вами будет очень серьезный разговор. Вы обязаны узнать одну…» 
Какую такую тайну собирался открыть олигарх своему фактическому, но не вполне признаваемому тестю, с которым у него были какие-то очень странные отношения? 
Образ камнепада, который явился мне в ночных кошмарах, вдруг снова вынырнул из небытия.
«Тихое землетрясение» – «ползущая змея»?
Что ж, возможно.   
Впрочем, могла сыграть свою роль и вибрация, производимая газующими джипами.
Вот только странно, что камни посыпались на дорогу перед Надыбиным с поистине дьявольским прицелом. Ведь если бы не внезапная остановка машины…
Или же это действительно был знак свыше, в который Надыбин верит (либо хочет верить) так истово?
Нет, всё же вариант вибрации выглядел предпочтительней.
Цепочка здесь простая и естественная: сначала наш с Аркадием джип вывел из состояния шаткого равновесия некую груду камней, а затем внедорожник Надыбина сообщил процессу дополнительный и необратимый импульс. 
Всё так. Вполне подходящее объяснение. Хотя и не без натяжки.
Впрочем, объяснений требует многое. Очень многое.
Например, появление Шерифа в городе.
Хоть он и твердит, что буквально днюет и ночует в Самарканде, но что-то не верится, что одна лишь воля случая свела нас на улицах древнего города.
В течение всего вечера Шериф определенно приглядывался к нашим персонам.
А, может, за нами следили еще от аэропорта? 
Такому боссу вполне по карману нанять целый штат сыщиков. Впрочем, скорее всего, он держит их на постоянной основе.
Готов биться об заклад, что он заранее знал о нашей поездке в Самарканд.
Но какой источник мог предоставить ему информацию?
Ведь мы все трое – Надыбин, Аркадий и я – были заинтересованы в сохранении тайны. Точнее, заинтересованы были Аркадий и Надыбин, а я просто держал свое «честное пионерское» слово. Я ведь даже Ларисе не проболтался, хотя и мог бы. Но это не соответствовало бы моим принципам, а я всё же стараюсь им следовать в моей не всегда праведной жизни. 
Так каким же образом Шериф мог загодя узнать, что Надыбин летит в Самарканд?
Стоп, парень, а в чем тут сложность, спросил я себя?
Ведь, так или иначе, нашу поездку требовалось сначала оформить. Кто-то по поручению Надыбина заказывал билеты, относил наши документы в некую туристскую фирму…
Фирма, безусловно, занесла сведения о своих клиентах в компьютер…
Словом, путей, по которым могла утечь «сверхсекретная» информация о нашей поездке, существовало более чем достаточно.   
Но что личного имеет Шериф против своего тестя? Ведь между ними вроде бы установились пускай и не душевные, но вполне бесконфликтные, спокойно-вежливые отношения.
Ой ли?
Ведь против Надыбина, по слухам, резко негативно настроена его дочь. 
А Шериф – муж этой дамочки.
Быть может, она сумела передать ему частицу своей ненависти, а то и взять с него обещание, что он поможет ей нанести неотразимый и молниеносный удар возмездия.
Какой подарок больше всего жаждали получить многие тимуриды?
Вот-вот, голову своего врага, а враг-то, как правило, был из числа ближайших родственников.
А вдруг Шериф – тимурид в каком-нибудь тридцатом поколении?!
Ладно, в сторону шутки, не до них сейчас.
Я задумался.
Что-то здесь тоже было не так.
Если предположить, что Шериф – активный игрок против Надыбина, то зачем ему было «светиться», приезжая в Самарканд? Ведь в случае, упаси бог, гибели или тяжелого ранения Надыбина, это бросило бы косвенную тень на него, Шерифа. Нет, олигарху следовало бы держаться подальше от эпицентра конфликта, тем более что у него под рукой, наверняка, имелась пара-тройка профессионалов, способных без шума выполнить любой деликатный заказ. 
Но суть даже не в этом.
Шериф, как я успел подметить, был мудрецом. А мудрый человек умеет предвидеть последствия своих поступков.
Он знает, что заказное убийство отца своей жены не исчезнет само по себе из памяти. Это невидимый, но тяжкий груз, который постоянно будет висеть на плечах. А как там повернется в будущем – неизвестно. Точнее, известно: повернется плохо.
Нет, такое убийство, какими бы «святыми» чувствами оно не мотивировалось, - плохая месть, которая не принесет успокоения душе мстителя.
А какая месть – «хорошая»?
А вот та самая, о которой говорила мне Лариса: разбить хрустальную мечту Надыбина и послать осколки ему в подарок.   
Шерифу, лелей он вместе с женушкой зловещие планы, надо было позволить Надыбину начать раскопки и довести дело почти до конца, а затем спровоцировать против него обвинение в нарушении местного законодательства. Можно было даже устроить так, чтобы Надыбина посадили под замок, а тем временем какой-нибудь местный археолог завершил бы раскопки, присвоив себе всю славу первооткрывателя. (Случайно ли наш гостеприимный хозяин намекал на свое знакомство с местными историками?)
И пускай бы потом Надыбин всю жизнь доказывал, что его обокрали, пускай кусал бы себе локти, превращаясь в озлобленного, сварливого старика, не знающего ни минуты душевного покоя.
Вот это была бы поистине утонченная месть, растянутая на долгие годы и, вместе с тем, доставляющая ежеминутное наслаждение жестокосердому мстителю. 
Именно так должен был бы поступить Шериф, пожелай он сделать своей супруге приятный сюрприз. 
Но это означает, что Шерифу было совсем неинтересно сбрасывать на джип Надыбина камешек величиной с лошадиную голову. То есть, он, приятный во всех отношениях восточный олигарх, никак не мог быть причастным к происшествию в горах. 
Напротив, интерес Шерифа, как гипотетического мстителя, заключался бы в том, чтобы Надыбин как можно скорее начал бы раскопки и «въехал» бы в них с потрохами.
Он, Шериф, должен был на этом этапе пушинки сдувать со своего тестя.
Ладно, с этим вроде бы разобрались.   
Второй вопрос: зачем Шериф выходил с картой в коридор?
Очевидно, чтобы сделать ксерокопию, а позднее выяснить, в какой именно точке горного массива побывал Надыбин. 
Ему, Шерифу, для чего-то это нужно. Скорее всего, он исходит из предположения, что Миша-джан еще вернется в горы. А это означает, что можно будет начать новый виток некой игры. 
А что если…
Внезапно в моем сознании вспыхнула, как молния, некая парадоксальная мысль, но ее существование оказалось столь скоротечным, что я так и не смог зафиксировать ее сути.
Тщетно я пытался отыскать беглянку среди калейдоскопа образов, видений и догадок, она спряталась в лабиринтах памяти очень надежно.   
Ладно, подожду, пока эта мысль напомнит о себе вновь. Появившись единожды, она должна всплыть снова. Эта игра в прятки мне хорошо знакома.
Почему-то вспомнился Аркадий. Что ж, полагаю, этот парень отныне навсегда поселился в моих воспоминаниях. Если бы он не предложил мне пересесть в его машину, где бы я был сейчас?
Аркадий – мой спаситель, и я буду помнить об этом вечно.
А вообще-то, я просто обязан распить с ним бутылочку-другую и потолковать о жизни.
Да, но какую же мысль я упустил, и почему в связи с этим мне сразу же пришел на ум именно Аркадий? Или тут нет никакой связи?
Какая загадка скрывается за падающими камнями?
Что-то мне не хотелось верить в знак свыше.
Если на то пошло, то это сделал не ангел, а посланник дьявола, шайтана.
Тут в моей бедной голове опять всё смешалось.
Кубик Рубика не складывался. Мозаика рассыпалась. Кусочки вертелись и так, и эдак, но между ними оставались большие «белые пятна» или, если угодно, «черные дыры».
Зато я вдруг понял, чего мне не хватало для складывания мозаики. 
Я должен узнать хоть что-нибудь внятное о дочери Надыбина – жене Шерифа, взглянуть на нее и, по возможности, вызвать ее на откровенность.
Действительно ли в ее душе горит всепожирающее пламя ненависти к родному отцу?
Имеет ли она влияние на своего почти всесильного мужа?   
За дверью послышались шаги, затем она распахнулась.
Первым вошел Надыбин, за его спиной маячила коренастая фигура Шерифа в темных очках.   
То ли игра света тому причиной, то ли что другое, но мне почудилось, что кукловод вводит на сцену свою марионетку.
Впрочем, это впечатление тоже оказалось мимолетным.
Ибо взгляд Надыбина, которым он меня окинул, был далеко не кукольный.
Вообще, как я уже успел подметить, Надыбин относился к категории людей, которые не умеют скрывать своих эмоций. Попытка замаскировать истинные чувства выдавала его еще определеннее, проявляясь и в выражении лица, и во взгляде, и в манерах.
По моим ощущениям, самым страстным его желанием в эту минуту было разорвать меня на части.

Глава 29.  СРОЧНОЕ  ПОРУЧЕНИЕ 

- Мы вас не разбудили? – елейным голосом, так не вязавшимся с сопровождавшим его испепеляющим взглядом, поинтересовался Надыбин.
- Как отдохнули? – зато Шериф был сама любезность.
Вот он-то, как я уже отмечал, в совершенстве умел скрывать свои истинные эмоции. 
Я вдруг почувствовал, что эти двое пришли к некоему соглашению между собой, и сейчас действуют по разработанному сценарию.   
Тем временем Надыбин прошествовал к столу и уселся на выдвинутый стул, нервно барабаня пальцами по столешнице.
Шериф тоже вошел в комнату и встал сбоку от своего тестя. В руках у олигарха была картонная коробка посылочных размеров, похоже, довольно увесистая.
С глухим шлепком он водрузил ее на стол, затем поправил большие солнцезащитные очки, сидевшие на его переносице и закрывавшие пол-лица.
Пауза продолжалась, пожалуй, с некоторым избытком.
Затем Звездочет изрек:
- В наших планах произошли определенные изменения…
- Мне начинает казаться, - сказал я, обращаясь к Надыбину, - что вы, вопреки собственным намерениям, посвятили своего ЗЯТЯ в НАШИ конфиденциальные планы. 
- В самых общих чертах, - ответил он, невольно демонстрируя усилившуюся отчужденность по отношению ко мне. – Но всё это ради интересов дела. Вообще, я склонен к тому, чтобы всерьез рассчитывать на помощь со стороны любезного Тахира Акбаровича. 
- Воля ваша, - вздохнул я. – У богатых, как известно, свои причуды. Нам, простым смертным, лучше и не пытаться их понять. Позвольте, однако, полюбопытствовать: в какой степени затеваемая вами реорганизация коснется моих функций? 
- Именно поэтому нам и пришлось вас потревожить, - с насквозь фальшивым добродушием сообщил Надыбин. – Ситуация складывается таким образом, что мне придется задержаться в этих солнечных краях еще денька на три-четыре. Боюсь, как бы наш друг Аркадий не запаниковал тем временем. Поэтому я попросил бы вас срочно вернуться в Питер и ждать звонка от него. Когда он позвонит, вы должны ему спокойно объяснить, что все договоренности остаются в силе. Скажете, что я в полном объеме выполню свои обязательства перед ним. Но несколькими днями позже, только и всего. Пусть не волнуется. Надеюсь, вы понимаете, насколько это важно?
- Ждать звонка? – изумился я. – Но ведь он даже не знает моего номера.
- Он знает, - отрывисто бросил Надыбин. – Я ему дал. В гараже, после поездки.
- То есть, вы уже тогда пришли к мысли задержаться в Самарканде?
- В определенном смысле… - Тут он вдруг вспылил: - Послушайте, господин Голубев, вы задаете слишком много вопросов. Вам нужно просто выполнить мое поручение, как это и предусмотрено договором. Тем более что в этом моем поручении нет, кажется, ничего ни предосудительного, ни обременительного. Это ведь не мешки таскать.
Тут Шериф, явно контролировавший ситуацию, крякнул и постучал ногтем по циферблату своих навороченных часов:
- Время, время!
- Ах, да! – всполошился Надыбин. – Мы навели справки и выяснили, что есть удобный чартер, который вылетает сегодня. Точнее, через два часа. То есть, через сорок минут вам уже нужно быть на посадке. 
- Вас отвезут прямо на место, - добавил Шериф. – Машина уже ждет внизу. С таможней я договорился. Никаких проблем у вас не будет. Просто покажете паспорт и сядете в самолет. Но на сборы у вас остается не более четверти часа.
- Эта коробка для меня? – поинтересовался я.
- Угадали.
- Что в ней? Надеюсь, не бомба с часовым механизмом?
- Здесь гранаты, - улыбнулся Шериф, похлопав по картонке. – Но не те, что взрываются, а фрукты. А также персики и виноград. Экологически чистые фрукты, выращенные в частном саду. В эту пору года уезжать из Самарканда с пустыми руками просто неприлично. Поэтому примите этот скромный гостинец, дары нашей щедрой земли. Угостите ими своих знакомых девушек. А для себя лично вы найдете внутри две пол-литровые емкости, наполненные напитком приятного золотистого цвета.
Его последний пассаж меня позабавил.
«А сонную траву подсыпать в коньяк ты не забыл?» – хотелось спросить мне, но всё же я решил нанести ответный укол с другой стороны.
- Коли уж я так внезапно возвращаюсь домой, то, может, мне сделать что-нибудь приятное и для вас, Тахир Акбарович? Отплатить, как говорится, добром за добро. Если хотите, я могу навестить вашу уважаемую супругу и передать ей какой-нибудь гостинец от вас. Или просто устное послание. 
Этот матерый лис даже не поморщился.
- Весьма вам признателен за вашу сердечную любезность, - спокойно ответил он. – Но беспокоиться не нужно. Тем более что моя жена сейчас находится в отъезде, и вы ее попросту не застанете на месте.
- Но с вами-то, надеюсь, мы встретимся в самое ближайшее время, и уже не в Самарканде, а где-нибудь на берегах Невы?
- Абсолютно уверен, что это непременно произойдет, - в его голосе промелькнули стальные нотки, сродни угрозе. 
Я понял одно: эти ребята, мои собеседники, отлично спелись за период моей спячки. Они не просто внесли коррективы в план, они полностью переписали его, причем по инициативе Шерифа, а, может, и по его указке. 
По какой-то причине места для меня в новом плане не нашлось.
Меня элементарно выбрасывали из игры.
Ну, не стал бы Надыбин давать моего телефона Аркадию! И вообще, не стал бы выводить продавца, с которого готов был пушинки сдувать, на какого-либо посредника.
Разве Надыбину не проще было позвонить Аркадию самому и объясниться по поводу возникшей задержки?
Нет, предполагаемый звонок Аркадия был просто поводом, чтобы убрать меня со сцены.
Ну, и черт с ними!
Мне вдруг отчаянно захотелось послать обоих визитеров куда подальше.
Но я сдержал порыв эмоций.
Всё же, надо отдать должное, эти нувориши выводили меня из игры достаточно корректными методами.
Мне оплатили обратный проезд, вручили прощальный подарок.
Не надо мне с ними ссориться здесь и сейчас, вдали от родного дома.
Если они на меня вдруг рассердятся всерьез, то у меня может появиться масса неприятностей, учитывая, что никакой чековой книжки я не имею, да и вообще с наличностью худо, ведь Надыбин обещал мне перевести аванс только после возвращения из Самарканда.
Но, похоже, про аванс лучше забыть.
А надо ли мне, собственно, сетовать на такой поворот событий? Взглянем на случившееся с философской точки зрения.
Я на халяву слетал в Самарканд, осмотрел исторические памятники, совершил впечатляющую поездку в горы, угостился коньячком и шашлычком, отведал медовой мирзачульской дыни…
А главное, нырок в глубины истории встряхнул мое воображение и высек в нем добрый десяток новых сюжетов, которые я непременно реализую, сделав варианты для разных изданий. 
В итоге, смогу заработать двадцать, а то и тридцать тысяч полновесных рубликов, никому при этом не кланяясь.
Так что у меня нет ни малейшего повода посыпать голову пеплом.
Жизнь прекрасна, и она продолжается!
Всё это в секунду пронеслось в моей бедной голове, и я бодро воскликнул:
- Господа, надеюсь, вы позволите мне приступить к сборам.
- Да-да, конечно! – Надыбин поднялся.
- Мы будем ждать вас в холле, - сообщил напоследок Шериф.
Когда они вышли, я вскочил с дивана и первым делом распаковал коробку.
Там действительно были отборные фрукты: гранаты, персики и виноград. И еще инжир.
В двух углах, по диагонали, виднелись горлышки бутылок.
Я выдернул одну из них, свинтил крышечку и сделал мощный контрольный глоток.
Если туда опять подмешали зелья, то пусть я усну прямо здесь и сейчас!
Но напиток был чистым, как слеза, по телу разлилось приятное тепло.
Хорошо…
И всё же, если этот Надыбин посмеет позвонить мне в Питере, ух с каким наслаждением я пошлю его, кудадаже Макар телят не гонял!
В эту минуту ненависть дочери к своему папочке уже не казалась мне чем-то противоестественным.
Я снова затолкал бутылку в угол, заклеил коробку скотчем и начал одеваться.

Глава 30. ВАССАЛ  СВОЕГО  ОТЦА

- Напрасно вы, Ваше высочество, приняли у себя шейха Касима, да еще с таким почетом, – желчным тоном возвестил Гиясаддин Каши. – Вы попросту подлили собственными руками масла в лампу раздражения, которая воспламенилась в груди вашего царственного батюшки. Не с добрыми намерениями он движется к Самарканду.
- Что-то не было слышно от вас, почтеннейший, подобных речей, когда наш мирза спасал от веревки вашу шею, – ответил коллеге ар-Руми.
Четверо звездочетов, чьи имена навсегда войдут в историю, собрались в этот поздний вечер на верхней площадке обсерватории. Здесь, по крайней мере, имелась гарантия, что их не подслушают шпионы, отсылавшие с голубиной и соколиной почтой донесения в Герат.
Впрочем, опасаться следовало в большей степени не шпионов, а тех раздоров, что неведомыми путями проникли в их небольшое астрономическое сообщество, думал Улугбек.
Казалось бы, они делают одно общее дело и, значит, должны двигать его вперед совместными усилиями, но сколько же ненужных трений возникает на этом пути!
Гиясаддин Джемшид Каши, который как ученый вправе именоваться гением, в обыденной жизни ведет себя подобно обидчивому семилетнему ребенку.
Малейшее несогласие с его мнением он воспринимает как личное оскорбление и тут же делает несоразмерный ответный выпад, не задумываясь о том, какую глубокую душевную рану может нанести своему оппоненту, а по сути, собрату по научному цеху. 
С ним очень трудно, почти невозможно вести плодотворную дискуссию.
На что уж Казы-заде выдержанный и воспитанный человек, но и он нередко срывается, когда Каши позволяет себе издевательские намеки относительно якобы недостаточной учености этого авторитетного астронома и педагога.
А ведь познания ар-Руми достигли такой полноты, что даже в Руме многие сравнивают его с Птолемеем, а это является высшей степенью признания.
Он, Казы-заде ар-Руми, тоже несомненный гений.
Каково же ему выслушивать от собрата по астрономическим наблюдениям уничижительные намеки!
И все же порой случались периоды, когда двое этих ученых мужей общались между собой с подобающим их положению достоинством.
Но чего Улугбек совершенно не мог понять, так это отношения Гиясаддина Каши к младшему члену их группы Али Кушчи.
Али Кушчи, только-только приступив  к овладению наукой небесных сфер, демонстрировал удивительные способности, схватывая сложные понятия и взаимосвязи буквально на лету.
Поначалу Улугбек не сомневался, что уроки двух маститых титанов астрономии значительно облегчат для его сокольничего путь познания.
Но в скором времени Джемшид Каши без всяких на то видимых оснований самоустранился от занятий с талантливым учеником.
Капризный гений дал понять, что не будет делиться с молодым человеком секретами своей научной «кухни».
А ведь Каши был единственным из ученых, кто, кроме теории, разбирался в механике астрономических инструментов.
Улугбек с глазу на глаз переговорил с Али Кушчи: не обидел ли тот неосторожным словом вспыльчивого ученого?
Сокольничий клялся: даже помысла такого не было.
Вызывать на откровенность самого Каши Улугбек не стал, не видя в том никакого проку.
Между тем, Каши начал откровенно задирать сокольничего, словно провоцируя его на скандал.
Али Кушчи долго крепился, но однажды был вынужден ответить в той же манере.
В результате отношения между учителем и его потенциальным учеником разладились окончательно.
Эти трое давно разошлись бы в разные стороны, если бы не обсерватория, с которой каждый из них связывал свои интересы.
Да что говорить о сокольничем!
Улугбеку порой казалось, что Джемшид Каши и к нему, правителю, не питает должного почтения. В его обращении «Ваше высочество» так и сквозила скрытая насмешка.
Вот и попробуй тут вычислять орбиты небесных тел.
А теперь к этим нелепым раздорам добавилось не менее нелепое военное поражение.
И вот уже отец надвигается на Самарканд, как карающий меч.
- Чует мое сердце, Ваше величество, - снова заговорил Каши, - что ваш батюшка, войдя в Самарканд, первым делом прикажет разрушить нашу обсерваторию. И останется от нее груда развалин, как от Марагинской. Эх! Мечтали о тридцатилетнем цикле, а в действительности не выполнили даже двенадцатилетнего! А меня хакан Шахрух, конечно, повесит. Либо прикажет сбросить со стены. Он до сих пор не может простить, что я искал поддержки у Искандера, бунтовщика. Но разве я, хоть и являюсь, простите за нескромность, великим ученым, мог догадываться, что в царской семье вражда между дядей и племянниками – обычное дело?
Улугбек поднялся:
- Друзья! Я принял решение отправиться навстречу отцу. Попробую смягчить его сердце смиренным видом. Ты, Али, поедешь со мной. Возможно, все обойдется. Но если дело примет скверный оборот, Али вернется и предупредит вас. Во всяком случае, у каждого из вас будет время, чтобы принять правильное решение. Вместе с тем, работу в обсерватории прошу не прерывать. Да и на сегодняшнюю ночь у нас расписана большая программа. Прошу занять свои места у инструментов!
*    *    *       
В мае, всего через три неполных месяца после покушения, Шахрух, превозмогая слабость, двинулся в направлении Самарканда во главе столь большого войска, что для его переправы через Амударью потребовалось двести судов и четыре недели времени.
Когда переправа уже заканчивалась, с севера к реке прискакал Улугбек в сопровождении небольшого отряда всадников.
Шахрух принял сына не сразу; придворный лекарь как раз обрабатывал правителю затянувшуюся рану.
Наконец, Улугбека привели в царский шатер.
Шахрух полулежал на коврах, подоткнув под здоровый бок несколько маленьких подушек.
Он сделал знак, и их оставили вдвоем.
Шахрух указал на участок ковра, где и расположился Улугбек.
После обмена приветствиями и обязательными в таких случаях фразами, Шахрух выдержал значительную паузу, затем провел ладонью по своему животу:
- Если бы не эта рана, то я, возможно, совершил бы крупную ошибку, проведя в Самарканде, как рассчитывал, радикальные перемены… Но за время болезни гнев мой остыл, и я переменил свое первоначальное решение.
- Я с неизменной почтительностью готов принять любое ваше решение, отец, - смиренно произнес Улугбек.
- Как вообще могло случиться, что ты связался с этим шакалом, Борак-ханом? – спросил Шахрух.
- Я хотел, как лучше, отец. Я доверился этому человеку, ведь он клялся Аллахом и жизнью своих родных.
- Тебе пора уже лучше разбираться в людях, - покачал головой Шахрух. – Борак-хан обманул тебя, как мальчишку. Я знал, что ему нельзя верить, и тайно поддерживал в узбекском улусе другого хана – Улуг Мухаммеда. Если бы он сел на престол, у нас не было бы проблем. Но я слишком поздно узнал, что ты затеял политические игры с Борак-ханом. Вот и получил от него на орехи. В таких делах нельзя действовать вразнобой, сын. Давай договоримся на будущее: затевая какие-либо внешние сношения, ты должен советоваться со мной. Самоуправство в подобных вопросах идет только во вред.
- Хорошо, отец, - вынужден был согласиться Улугбек.
- Вот что я тебе еще скажу, сын… - в раздумье заговорил Шахрух. – Больше всего на свете мне хотелось бы жить в мире и покое, строить мечети и медресе, участвовать в богословских диспутах. Вместо этого я вынужден бесконечно воевать и раскрывать заговоры. Иногда мне кажется, что после смерти моего отца, великого эмира, я еще не вылезал из седла. Но что делать, если каждый второй член нашей Семьи мнит себя новым Тимуром! Ты ведь тоже не избежал этой болезни, верно, мой мальчик? – сощурившись, он посмотрел на Улугбека. 
- Если это было болезнью, то я от нее уже излечился, - тихо проговорил мирза.
- Беда в том, что наша Семья оказалась слишком многочисленной, - развивал свою мысль Шахрух. – А в большой Семье трудно достичь единства, ибо находится немало любителей тянуть одеяло в свою сторону. Я много размышлял об этом, когда предательский удар приковал меня к постели на несколько недель. Вот что я тебе скажу, сын: сплотить воедино всех тимуридов невозможно. Зато внутри этой разрозненной большой Семьи имеет смысл сплотить членов одного из ее колен. Именно это я и собираюсь сделать. Я раздам все главные уделы своим сыновьям, внукам и тем племянникам, что преданы мне лично, но потребую от каждого абсолютной верности и повиновения. Все вокруг должны знать и понимать: Шахрух и его сыновья выступают как одна команда, и бунтовать против этого кулака смертельно опасно. Ты понял меня, сын?
- Да, отец… Значит, я остаюсь на самаркандском престоле?
- Этот трон твой. У меня не так много сыновей, чтобы я выводил из игры хотя бы одного из них.
- Тогда что здесь делает Байсункар? Я видел его в лагере. Он отвернулся от меня, словно я прокаженный. А по Самарканду ходят слухи о нем, как о будущем правителе. Разве это не вносит раскол между вашими сыновьями, отец?
- Байсункара я отправлю обратно в Герат, - кивнул Шахрух. – Сегодня же.
- Быть может, и вашим воинам не следует двигаться в таком количестве на Самарканд?
- Это дело решенное! – жестко оборвал сына Шахрух. – Мне доложили, что твои эмиры и вельможи отбились от рук, плохо исполняют свои обязанности, чванятся, воруют. Они заслужили хорошей взбучки. Мы также назовем имена виновников поражения, которые понесут суровое наказание. Думаю, кое-кто лишится головы. Пускай все в Самарканде знают, что мы с тобой действуем заодно, и что в наших руках сосредоточена неодолимая мощь, – Шахрух сделал резкое движение и вскрикнул от внезапной боли.
- Пригласить лекаря, отец? – подался к нему Улугбек.
Тот покачал головой:
- Не надо, сейчас пройдет… - снова последовала долгая пауза, после которой Шахрух неожиданно спросил: - Скажи, сын, какая нужда была строить эту дорогую игрушку – обсерваторию? Мне доложили, сколько золота ты на нее израсходовал. На эти деньги можно было построить две-три крепости на северной границе, вот и была бы защита от кочевников.
Улугбек знал, что этого вопроса не избежать, и заранее приготовил ответ.
- Именитые астрологи составили мой гороскоп, отец. Из него следует, что я погибну от руки близкого мне человека. Однако у меня есть сомнения относительно точности  расположения светил, по которым составлялся гороскоп. Я хочу проверить эти данные, ибо в случае даже незначительного сдвига предсказание не сбудется. Вот для этой проверки и нужна обсерватория. Это не игрушка, отец. Речь идет о моей собственной судьбе.
- Звезды… - скривился Шахрух. – Нет, я, конечно, верю, что звездам известно наше будущее. Но я не верю в то, что простые смертные, пускай даже они называют себя астрологами, способны правильно постичь волю небес. Великий эмир тоже не верил астрологам и всегда поступал согласно собственным планам… - Он поправил под собой подушку и на миг снова поморщился от боли. – Я могу и без звезд предсказать, что эпоха великих завоеваний для нашей Семьи закончилась. Наша задача – сохранять то, что у нас есть. Враги обступили нас со всех сторон и зарятся на наши богатства. С севера наседают кочевники, мечтающие разграбить Хорезм, Бухару, да и Самарканд. С востока грозит Моголистан. На юге волнуются индусы и афганцы. На западе год от года крепнут туркменские племена «владетелей черных овец»… - Шахрух долго еще обрисовывал перед сыном международную обстановку и указывал Улугбеку на его место в общем раскладе сил.
А для Улугбека сейчас важнее было осознавать другое: гроза прошла стороной.
Ни о Каши, ни о Касиме Анваре Шахрух его не спрашивал.
И все же беседа отца с сыном закончилась на тревожной ноте.
- Интересно бы узнать, кто из твоих близких, согласно гороскопу, поднимет на тебя руку? – неожиданно спросил Шахрух, и Улугбек подумал о том, что отец никогда ничего не забывает.
- Мой сын, - ответил мирза.
- Малыш Абдулатиф? – изумился Шахрух.
- Гороскоп не называет конкретного имени. А у меня, быть может, в будущем появятся и другие сыновья.
- Это было бы неплохо, - кивнул Шахрух. – Чем больше у тебя родится сыновей, тем крепче станет наша внутренняя Семья. А про гороскоп забудь. Или пригласи нового астролога, и увидишь сам, что он совсем иначе растолкует расположение светил…
Улугбек решил, что отец сейчас отпустит его, но тот спросил:
- Как здоровье моего внука Абдулатифа?
- Мальчик растет бойким и крепким, скоро ему исполнится год. 
- Хвала Аллаху! Твоя мать хочет лично заняться воспитанием внука, подобно тому, как твоим воспитанием занималась твоя бабка. Я увезу Абдулатифа в Герат.
- Но, отец, он еще так мал!
- Ты был и вовсе младенцем, когда тебя отняли от матери, – напомнил Шахрух, затем добавил твердо: - Абдулатиф будет воспитываться в Герате, вместе со своими двоюродными братьями. Это уже решено. Мы с твоей матерью сделаем из него воина и государя.

Глава 31.  ДЕМОНСТРАЦИЯ  СИЛЫ

К тому времени, когда я добрался, наконец, из аэропорта до своего района, вся история моих отношений с Надыбиным уже казалась мне промелькнувшим видением, игрой давно минувшего сезона.
Странным было даже вспоминать, что всего двое суток назад я связывал с этим типом определенные, скорее, даже радужные планы и надежды.
Да пропади он пропадом!
Я возвращаюсь на свою прежнюю орбиту, где, между прочим, есть немало своих маленьких радостей.
Вот отдышусь маленько, и сегодня же вечером засяду за компьютер. 
В голове у меня уже сложился сюжет о загородном саде Тимура, в котором его воины третий месяц подряд разыскивали заблудившуюся лошадь.
Входя в свой подъезд, я пребывал, можно сказать, в лирическом настроении. Полной идиллии мешала лишь тяжесть картонной коробки в руке (хотя за время полета я в какой-то степени ее облегчил).
Мой почтовый ящик был, как всегда, пусть (извещение на квартплату не в счет).
Да, твердил я себе, поднимаясь наверх, пора заканчивать этот период расслабленности, избавляться от приторной сладости этого ничегонеделания, пора добывать себе хлеб насущный неустанным литературным бдением.
Засяду-ка я за компьютер прямо сейчас, вот только глотну для бодрости кофейку.
Помимо заблудившейся лошади в сюжет просились также и подземные тайники, устроенные великим эмиром в глубине сада. 
На улице еще было светло, но в прихожей, куда я шагнул, открыв ключами дверь, царил полумрак.
До чего же здорово оказаться дома после далекого, пускай и непродолжительного по времени путешествия!
Я рассеянно прошел к комнате и щелкнул выключателем.
В первую минуту я ничего не понял и даже зажмурился, надеясь, что дикая картинка исчезнет сама собой.
Увы, этого не случилось.
В моей скромной клетушке царил полный разгром. Все было не просто перевернуто и разбросано, но и разъято на части, словно тут искали нечто небольшое по размеру.
Внутренности распоротых подушек устилали пол, на котором выделялись контрастные пятна сахара и кофе, высыпанных из банок (вот уж попил кофейку!).
Компьютерные диски были выброшены из коробок и частично переломаны.
Моя гордость - мой архив журнальных и газетных вырезок, в систематизацию которых я вложил уйму времени и сил, был вывален из отдельных папок и снова представлял собой перемешанную груду бумаги.
Та же судьба постигла собрание моих рукописей (сюжеты я обычно сначала набрасываю особой скорописью на бумаге, правлю, дописываю и лишь затем набираю текст на компьютере). 
Во имя всех святых, что же они у меня искали?!
Ведь у меня в доме нет ничего такого, что могло бы обогатить рядового злоумышленника.
В состоянии некой прострации я поднял с пола первый попавшийся листок.
Это была ксерокопия старой газетной заметки.
Машинально я прочитал текст:
«Летом 1950 года на чердаке одного старого бухарского дома, указанного этнографом О.А.Сухаревой, была обнаружена целая груда старинных рукописей и подлинных документов 15-19вв. Коллекция эта принадлежала потомкам среднеазиатского историка М.Саиджанова и была приобретена для Института востоковедения АН Узбекистана.
В коллекцию входили 13 рукописных книг, 26 документов, одна старинная литография, карты, чертежи и фотографии памятников.
Среди рукописей – сборник трактатов, включающий работу Кушчи с чертежами, а также полный и хорошо сохранившийся список «Зафар-намэ» Шереф-ад-Дина Йезди…”
Ну, да, мелькнула отстраненная мысль, древние книги сохранились; они существуют, рассредоточенные по различным потайным местам, их периодически находят то тут, то там…
Действуя в каком-то автоматическом режиме, я взял из общей бумажной кучи, громоздившейся у моих ног, верхнюю рукопись.
Она была озаглавлена «Сон в Голубом дворце».
Ее я подготовил для одного журнала, кажется, еще год назад.
Между прочим, речь в ней шла об Абдулатифе, правившим в Самарканде после гибели Улугбека.
Трагическая судьба самого Абдулатифа стала как бы еще одним напоминанием о том, что даже самые верные планы порой рушатся из-за непредвиденных обстоятельств.
Как это произошло, например, сейчас со мной.
Я отложил этот материал на стол, решив освежить его в памяти немного позднее.
По счастью, монитор уцелел, громилы сбросили его на пружинившую кучу вырезок.
Но кто же мне удружил? 
Тут и сомнений не было - Надыбин.
Конечно, не он лично сотворил весь этот бедлам, но именно он, несомненно, сделал сооветствующий заказ и оплатил работу побывавших здесь наемников.
Есть же у него кто-то, кто выполняет разного рода деликатные поручения.
Погромщики сорвали со стены доску обзора и, что особенно обидно, разбили, растоптали фигурку спящего казака, на которой частенько отдыхал мой уставший глаз.
Я припомнил, как рассказывал Надыбину во время его нежданного визита ко мне о  своем трепетном отношении к этой глиняной вещице, фактически моему талисману.
Выходит, дабы уязвить меня больнее, он дал своим громилам отдельное распоряжение уничтожить фигурку казака.
Вот уж не думал, что этот тип настолько мелочен и злопамятен.
Но что он рассчитывал найти у меня? 
Я вдруг понял, что так просто порвать с этим господином не получится.
Чем-то я ему не угодил, и это зацепило его очень сильно.
А может, его настроил против меня Шериф, у которого везде свои люди и который, похоже, в совершенстве владеет мастерством плести тончайшую паутину интриг?
Но нет, ведь перелом в настроении Надыбина произошел еще до появления Шерифа.
Я очень хорошо помню, какая тяжелая неприязнь к моей персоне сквозила во взоре Надыбина, когда он шел по коридору гостиницы в мою сторону. Всё в нем буквально клокотало от переизбытка желчи… 
Мы с ним расставались всего-то минут на 20 - 25, и именно в этом промежутке произошло что-то важное.
А Шериф появился позднее.
Но кто знает, может, Шериф в курсе того, что именно произошло накануне?
Может, позднее олигарх еще подлил маслица в огонь?
У Шерифа тоже, наверняка, есть надежные исполнители, способные незаметно проникнуть в чужую квартиру и всё перевернуть в ней.
Этот погром имеет определенный подтекст.
Да, здесь что-то искали.
Но ведь искать могли и профессионально, так, чтобы я ничего даже не заметил – при моей-то чудовищной рассеянности в быту.
Но незваные гости даже в мыслях не держали действовать скрытно. Они не просто заглянули в каждый уголок, они с умыслом перевернули всё вверх дном, как бы демонстрируя свою силу. 
Смотри, мол, парень, если нужно, мы достанем тебя запросто, и тебе очень не поздоровится.   
Надыбин определенно посылал мне, таким образом, сигнал: остановись, не то будет еще хуже.
Да я бы остановился, с великой радостью, если бы только знал, в чем моя вина.
Но в том-то и штука, что никакой вины за собой я не чувствовал.
Мои мысли путались, я понятия не имел, как мне быть дальше.
Чтобы войти в привычную колею, мне нужен был совет человека с холодной головой.
Но к кому обратиться?
Стоп, а Лариса?
Вот кто мне поможет!
Лишь бы она была дома.
Пока я набирал ее номер, мне почему-то казалось, что незваные гости никуда не ушли, что они караулят у темного подъезда.
Лариса взяла трубку после первого же гудка.
Я представил, как она сидит в своей роскошной кухне в легком «домашнем наряде», и немного успокоился.
Ее мягкий голос с хрипловатыми нотками был для меня и вовсе как бальзам на душу.
- Приезжай! – пропела она после обмена любезностями. – Я соскучилась.

Глава 32.  МУДРЫЙ  СОВЕТ 

Дабы не идти в гости с пустыми руками, я переложил содержимое картонной коробки, а там оставалось еще достаточно фруктов, в пакет. Теперь я уже точно знал, что никаких опасных «сюрпризов» в гостинцах нет, поскольку испытал их на себе.
Всю дорогу я размышлял о том, надо ли говорить Ларисе о нашей встрече в Самарканде с Шерифом? То есть, делать секрет из факта поездки в древний город я уже не собирался однозначно. Но надо ли упоминать при этом о Шерифе?
Наконец, я решил, что тема восточного набоба может вызвать у Ларисы целый ряд дополнительных вопросов, что лишь запутает ситуацию.
Нет, проблему надо решать в чистом виде.
Ведь перемены в поведении Надыбина произошли до появления Шерифа, это ясно.
Стало быть, олигарх тут не при чем.
Вот и пусть пока остается в тени.
На Ларисе, открывшей дверь, был длинный халат в японском стиле.
Похоже, она, словно догадываясь, что наша встреча начнется с некоего серьезного разговора, решила предстать передо мной в качестве добродетельной хозяйки дома.
В прихожей она всё же поцеловала меня в губы, затем, немного отстранившись, внимательно осмотрела с головы до ног. 
- О, ты загорел! Неужели в Стокгольме так припекает?
- Я из Самарканда, – бухнул я безо всяких околичностей.
- Вот как? – она слегка удивилась. – Вы изменили маршрут? Мишель опять передумал? Он уже не хочет поднимать корабли с морского дна?
- Послушай, Лариса! – взмолился тут я. – Мне нужно посоветоваться с тобой. Вокруг меня происходит что-то странное. Я потерял его доверие. Хотя мне совершенно не в чем себя упрекнуть, клянусь!
- Потерял его доверие? – ее аккуратно выщипанные брови изогнулись. – Что-то слишком быстро. Хотя, когда имеешь дело с Мишелем… Ладно, пойдем на кухню. Поднимем рюмки за встречу, а затем ты расскажешь мне о своих сложных проблемах.
Столик был уже сервирован, по всей длине углового дивана манили к себе маленькие подушки, а вокруг царил приятный полумрак… 
Но сейчас самым сильным моим желанием было избавиться от томящего беспокойства.
Лариса указала мне жестом на диван, сама села рядом и сама же наполнила коньяком две рюмки.
- Рада тебя видеть. Я соскучилась, правда. Ну, за встречу!
Мы выпили, Лариса закурила, выпустила куда-то к невидимому потолку струйку дыма, после чего благожелательно кивнула:
- Так что там между вами случилось в Самарканде?
- В том-то и штука, что для меня самого – всё это большая загадка…
Я рассказал ей почти всё, выстроив свой рассказ как сюжет о поездке с местным гидом в горную местность для осмотра развалин древней цитадели.
Она слушала очень внимательно, не перебивая, лишь всё так же выпуская струйки дыма и покачивая ногой, заброшенной на вторую ногу.
Полы халата распахнулись, и перед моими глазами всё время белело ее узкое колено, что, впрочем, не сбивало меня с мысли.
Когда я закончил, она жестом дала мне понять, что пора наполнить рюмки.
Теперь уже я сам исполнил эту застольную обязанность.
Мы выпили за неувядающую силу женской красоты. 
- Ты говоришь, что до конца путешествия Мишель был вполне вменяем? – уточнила она.
- Он высадил меня у подъезда гостиницы, пребывая в превосходном расположении духа, - подтвердил я один из основных своих тезисов. – Затем он поехал ставить арендованную машину в гараж, после чего мы должны были отправиться на ужин. За время его отсутствия я успел принять душ и переодеться. Ни с кем не контактировал, даже с гостиничной прислугой. Он появился минут через двадцать, может, через полчаса, сообщив, что задержался для беседы с нашим гидом. Но на меня он уже смотрел зверем. В какой-то момент мне даже показалось, что он едва сдерживает желание наброситься на меня с кулаками. Понимаешь, в те двадцать минут, что он отсутствовал, произошло что-то такое, что кардинально переменило его отношение ко мне. Но что, что, черт побери?!
- Быть может, этот ваш гид сказал ему что-то такое, что скомпрометировало тебя? Ты говорил, что часть пути в горы ты находился в одной машине с этим гидом. Наверняка, вы с ним о чем-то беседовали. Вспомни, может, ты сказал этому гиду что-то такое, что могло быть им истолковано против тебя. И об этом он сообщил Мишелю, когда они остались наедине.
Я задумался.
В версии Ларисы был определенный резон. Вот только беседовали мы с Аркадием на самые общие темы, да и не было ему никакой выгоды интриговать против меня. Притом, он же не мог не чувствовать, что я проникся к нему глубокой благодарностью за свое, будем называть вещи своими именами, спасение.
- Нет, - покачал я головой. – Наш гид был озабочен лишь тем, чтобы ему сполна заплатили за оказанные услуги. Я ни в чем не препятствовал этим его намерениям. Напротив, всячески подчеркивал, что он сделал свою работу хорошо и достоин вознаграждения. Что же касается Надыбина, то о нем мы вообще не говорили.
- Значит, гид отпадает, - задумчиво произнесла Лариса. – Но тогда остается только таинственный камнепад. Может, Мишель заподозрил, что ты мог быть как-то причастен к нему, но созрел до этой мысли не сразу? – она погладила меня по руке: - Не обижайся, котик, я ведь говорю об искаженной психике Мишеля.
- Камнепад он воспринял как знак судьбы, - возразил я. – Это же он заявил и позднее, во время нашего ужина с… с одним случайным знакомым. - (Черт побери, я едва не проговорился!) - Нет, камнепад тут совсем не при чем. 
- А что за случайный знакомый? – сощурилась она. – Кстати, не от него ли посылка с фруктами?
- Угадала, от него.
- Так, может, в нем всё дело?
- Нет, он появился позднее, уже после того, как произошла эта резкая перемена.
- Значит, у Мишеля был контакт еще с каким-то человеком, которому он, быть может, поручил следить за тобой или же собрать о тебе дополнительные справки, - сказала она после паузы. - Я ведь тебя предупреждала – Мишель не ангел. Не моргнув глазом, он пойдет к цели по головам.
Я молитвенно сложил перед собой руки:
- Клянусь хвостом моего ишака, что я и в мыслях не держал затевать какие-то игры против вашего психованного Мишеля! Его планы и моя роль в его планах вполне меня устраивали на данном историческом отрезке времени. Я перед ним чист как стеклышко. Даже если бы за мной тайно следил сам Шерлок Холмс, он не нашел бы в моих словах и поступках ничего предосудительного.
(Ой ли, а чебуречная?!)
Она какое-то время пристально смотрела на меня, красиво откинувшись на спинку дивана. Вид ее гладкого колена постепенно начинал придавать моим мыслям иное направление.
- Послушай, котик, – она дотронулась до моей ладони. - Мы с тобой ищем не там. Как и все нормальные люди, мы пытаемся объяснить загадку, анализируя реальные события. Но когда имеешь дело с Мишелем, ответы на его бзики надо искать в особенностях его психики.   
- Что ты имеешь в виду?
- Помнишь, еще при первой нашей встрече я тебе говорила: будь с ним осторожен. Он же маньяк. С той только разницей, что у него вроде бы «невинная» навязчивая идея – археология, затонувшие галеоны, древние клады, подражание Шлиману. Он, как капризная избалованная женщина, живет не столько рассудком, сколько эмоциями. Причем, живет в выдуманном мире. Человек со стороны никогда не поймет логику его поступков. Поэтому напрасно гадать, что могло случиться за те двадцать минут в Самарканде. Нам с тобой никогда этого не понять. Потому что событие, которое вас с ним развело, произошло не в гараже самаркандской гостиницы, а в ирреальном мире Мишеля, законы которого нам неизвестны. Не хочу тебя пугать, но этот с виду культурный и вежливый человек способен ради достижения своей навязчивой идеи на самое страшное преступление. – Она затянулась, снова выпустила струйку дыма и продолжала: - Я говорю об этом так уверенно, потому что сама прошла через это. Я ведь тебе рассказывала.
- Но ты говорила, что сумела объясниться с ним, – напомнил я.
- Да, потому что нашла верный подход, а еще потому, что сделала это вовремя. Тебе тоже следовало объясниться с ним немедленно, как только ты заметил, что он смотрит на тебя зверем. Надо было зажать его в углу и спросить напрямик, открытым текстом: «Мишаня, а ну-ка, колись, какая муха тебя укусила?!» Почему ты не сделал этого? Я ведь недаром рассказала тебе свою историю. Я предчувствовала, что и между вами рано или поздно произойдет что-то похожее.
- Я, собственно, и собирался объясниться с ним, но тут появился этот человек со стороны. Притом, если честно, у меня появилось тогда ощущение, что разговорами делу уже не поможешь.
Лариса кивнула:
- Ладно, расскажу тебе еще одну семейную историю. Когда уже после смерти Виктора мой Гарик появился в доме, то у него с Мишелем возникли очень теплые, дружеские, даже сердечные отношения. Мишель осыпал его подарками, охотно общался с ним, не скупился на всякого рода подарки и обещания. Они вроде бы даже стали друзьями, несмотря на разницу в возрасте. И вдруг – как отрезало! Причем, не постепенно, а резко, в какую-то минуту. Мишель перестал замечать моего мальчика, вернее, рычал в его сторону. Я спрашивала у Гарика: «Что такого ты натворил, сынок?» Гарик только пожимал в растерянности плечами. 
Лариса посмотрела мне в глаза:
- Ты, наверное, и сам заметил, что Мишель ненавидит Гарика лютой ненавистью. И ни я, ни Гарик не можем понять, за что?
- Очень похожий случай, – вздохнул я. – Полагаю, однако, что Мишель, как ты его называешь, не устраивал погрома в комнате Гарика?
- Слава богу, до этого не дошло.
- Вот видишь! А со мной он меньше церемонится…
- Ты всё-таки не член семьи, - с мягким укором заметила она.
- Тоже верно… Но что же мне делать? Научи. Подскажи. 
Она на миг прижалась ко мне и поцеловала в мочку уха:
- Есть один способ. Но… Нет, милый. Не хочу, чтобы ты подумал, будто я втягиваю тебя в эскалацию скандала с этим типом.
- Послушай, это всё-таки моя инициатива. Я ведь сам пришел к тебе за советом. И потом, я же не буду слепо следовать твоей подсказке. Я сначала подумаю, подходит это для меня или нет. Это будет моя ответственность и мое решение.
- Хорошо, - согласилась она. – Я тебе скажу, как я сама поступила бы сейчас в подобной ситуации. А ты не торопись с ответом. Тут есть о чем задуматься. Честно говоря, меня встревожил погром в твоей квартире. Я знаю, что он через своего водителя Анатолия поддерживает связь с крутыми ребятами, которые когда-то служили его папаше. Впрочем, за деньги они готовы служить самому черту. Но деньги-то у Мишеля есть. Вот и выходит, что наслать громил на любого неугодного персонажа, для него не проблема. Вопрос заключается в другом: до каких пределов он готов дойти, черпая ненависть в своем ирреальном мире. Не хотелось бы тебя пугать, милый, но, на мой взгляд, погром был предупреждением номер один. А за ним последуют номр два и номер три.
- Что же мне делать? – повторил я, чувствуя, как по моей спине пробежал озноб.
- Нападать! – она вскочила, уперев кулачки в бока. Даже при этом бледном освещении было заметно, как она раскраснелась, то ли от вспышки эмоций, то ли от коньячных паров. – Ты должен предъявить ему ультиматум.
- Какой еще ультиматум?
- Я не собираюсь выпытывать у тебя, котик, какого рода договор вы с ним заключили. Но некий договор заключен, ты сам мне на это намекал, так?
- Предположим…
- Не сомневаюсь, что он взял с тебя слово молчать, верно?
- На все сто! И, заметь, несмотря ни на что, я это слово держу. 
- Вот и сыграй на этом. Сообщи ему, что суть вашего договора ты изложил в заявлении для печати, которое передал в запечатанном конверте в надежные руки. И добавь, что если с тобой что-либо случится, то это письмо немедленно станет достоянием СМИ. Подчеркни, что с твоей стороны эта мера вынужденная, ты просто защищаешь свою жизнь. Пообещай, что если он прекратит нападки, то и ты будешь соблюдать обет молчания. И постарайся обойтись без дипломатических оборотов, иначе он воспримет это как слабость. Твой ответ должен быть лаконичным и резким по форме. Это на него подействует. Точнее, только это на него и подействует. Уж я знаю Мишеля!
- Идея заманчивая, но что-то я сомневаюсь, что он захочет общаться со мной.
- Пошли ему письмо по электронной почте. Насколько мне известно, он заглядывает в ящик по несколько раз на день.
В ее идее был резон!
- Пожалуй, так я и сделаю. Дай мне его адрес.
- Ты имеешь в виду электронный адрес? Извини, но лично я так и не выучилась пользоваться компьютером, как это ни прискорбно для реноме профессиональной журналистки, - призналась она. – Но, полагаю, адрес есть у Гарика. Поскучай еще немного, я сейчас принесу.
- Вряд ли твой парень дома, - высказал я предположение. – Погода на улице просто чудо.
- Я же тебе говорила, он домосед, точнее, добровольный пленник компьютера. Проводит у монитора 24 часа в сутки. Я сначала пыталась увлечь его чем-нибудь другим, а после махнула рукой. Я уверена даже, что он до сих пор мальчик, хотя ему уже двадцать один. Ну, посиди, я быстро, - она поднялась и вышла из кухни. 
Я слышал, как своей легкой походкой она прошла по коридору к дальней двери, соединявшей обе квартиры, и открыла ее.
Затем дверь захлопнулась.
Какое-то время я сидел недвижно.
Чтобы скрасить томительное ожидание, налил рюмку коньяка и выпил.
Честно говоря, совет Ларисы дарил мне определенную надежду. Похоже, она отлично изучила характер «Мишеля». Со своей стороны, я тоже склонялся к той мысли, что с Надыбиным и вправду лучше общаться жестким языком ультиматума.
И тут в коридоре, за углом кухни, я явственно услышал чье-то тяжелое дыхание.
Там кто-то стоял и слушал.
Маша?
Я выбрался со своего места, слыша, как кто-то осторожно и вместе с тем грузно отступает из своего укрытия. 
В коридоре, конечно же, было пусто.
Таинственный фантом исчез, хотя я готов был поклясться, что за секунду до этого где-то скрипнула дверь.
Мне не оставалось ничего другого, как вернуться на угловой диван.
Лариса появилась минут через пять, протянув мне бумажку, на которой были записаны стандартные символы.
Пока я вглядывался в них, она раздвинула полы своего роскошного халата и подняла свою изящную ножку, поставив ступню на мое колено.
- Я тебя утешила хоть немного, зайка?
- Спрашиваешь! Я как птица феникс возродился к жизни.
- Рада слышать это. Но теперь, милый, ты должен утешить меня…
- Послушай, а где твоя суровая Маша? У меня создалось впечатление, что она не прочь подглядывать за своей хозяйкой.
- Не волнуйся, котик. Маша еще позавчера уехала к родственникам в деревню…

ГЛАВА  33.  ПОГРАНИЧНАЯ  РЕКА

Улугбек в нетерпении расхаживал по верхней площадке обсерватории.
Ночь была тихой, безоблачной. Давно пора бы приступить к очередной серии наблюдений, но почему-то в положенный срок не явился ар-Руми, так что мирзе пришлось посылать Кушчи за старым ученым.
Наверное, почтенный «сын судьи из Рума» опять слег, сраженный одним из своих многочисленных недугов.
В последний год он хворал все чаще, но обычно извещал о плохом самочувствии через кого-либо из учеников.
Но сегодня вечером такого рода «гонец» не появлялся.
Далеко-далеко внизу, на лестнице, послышались шаги, слишком быстрые и уверенные, чтобы принадлежать старику.
Очевидно, это поднимается Али Кушчи. Спешит заняться делом. Не хочет терять столь удобное для заполнения звездных таблиц время. Неустанным  и усердным тружеником науки оказался этот бывший сокольничий, добившийся своим талантом чести встать в одном ряду с наиболее прославленными знатоками законов хрустальных сфер.
Шаги все ближе…
Ага, вот и он, верный помощник, коллега, единомышленник, да и просто друг…
Но чем он так взволнован? Почему на его глазах блестят слезы?
- Государь, у нас большое горе! Ар-Руми ушел от нас в сады Творца…
Улугбек замер на месте.
В сегодняшний благостный вечер он никак не ожидал такой «черной вести».
Кушчи рассказал, что нашел ученого бездыханным в его комнате-кабинете, здесь, при обсерватории. Очевидно, смерть его была легкой и мгновенной. Кушчи сообщил также, что оставил у тела Руми учеников медресе, а также послал за родственниками почившего.
- Шесть лет назад вот так же нежданно-негаданно ушел от нас учитель Джемшид Каши, - вздохнул Кушчи.
- И все эти шесть лет нам его не хватало, - скорбно отозвался Улугбек.
- А ведь он, учитель Джемшид, еще не был стар! – воскликнул Кушчи. – Вдобавок, в нем клокотало столько желчи, что мне казалось порой, что он переживет нас всех. А он ушел первым…
- Общение с учителем Джемшидом было не из легких, - кивнул Улугбек. – Но, наверное, талантливый человек и должен отличаться подобной неуступчивостью. Я горжусь тем, что судьба свела меня с этими двумя великими учеными. Без них, скорее всего, не было бы и этой обсерватории, согласись, Али. Это они научили нас любить ежедневную, неприметную работу, научили различать крупицы истинных знаний в хаосе разрозненных случайностей. Они привели в порядок научную часть библиотеки, разыскали в ней ценные книги, нашли рукописи и чертежи Туси, снабженные его личными комментариями… Я все же надеялся, что эту огромную работу по составлению зиджа мы завершим вместе, но, как видим, Аллах рассудил иначе. Я распоряжусь, чтобы нашего учителя Казы-заде ар-Руми похоронили так же достойно, как шестью годами раньше мы похоронили Гиясаддина Джемшида Каши, и чтобы семья покойного не осталась без помощи…
Некоторое время оба хранили молчание.
- И все же нам с тобой, мой друг, придется принять важное решение, - снова заговорил Улугбек. – Сколько лет мы уже ведем наблюдения?
- Около восемнадцати, мой господин.
- Верно, - вздохнул мирза. – До завершения тридцатилетнего цикла еще далеко. Не предпочтительнее ли нам оставить наши исследования и посвятить себя подведению итогов за двенадцать лет наблюдений? Тем самым мы повторим работу Марагинской обсерватории, но внесем в итоговые результаты ряд существенных уточнений, что тоже немало.
- Мой господин, повторить работу великого Туси – тоже большая честь, - почтительно ответил Кушчи. – Однако же, у нас есть возможность превзойти это достижение, и наш долг – воспользоваться ею.
- О какой возможности ты говоришь, благородный Али? – сощурился Улугбек.
- Прежде всего, о факторе времени, повелитель, – ответил тот. – Для завершения тридцатилетнего цикла нам требуется еще чуть больше двенадцати лет. Вам сейчас сорок три, следовательно, к моменту завершения работ вы достигнете пятидесятипятилетнего возраста. А ведь Туси был старше, когда он только начинал свои исследования. Важно и то, повелитель, что у вас вполне крепкая наследственность. Ваш знаменитый дед ушел из жизни в шестьдесят девять лет; вашему отцу сейчас шестьдесят, и он находится в удовлетворительной физической форме. Иными словами, даже без гороскопа ясно, что время в запасе у вас есть.
- Ты забыл добавить магическую формулу: если на то будет воля Аллаха, -  с грустной улыбкой заметил Улугбек.
- Эта формула подразумевалась, - в том же духе ответил Кушчи.
- Как, очевидно, подразумевалось и то, что ты, мой верный друг и спутник, моложе меня на восемь лет, и потому должен пройти этот временной промежуток еще увереннее…
- Мне бы хотелось надеяться, повелитель, что мы вместе пройдем его уверенно, - в манере опытного царедворца, но искренне ответил Кушчи. – Так или иначе, но мы, в отличие от великого Туси, приступили к решению звездной задачи в гораздо более раннем возрасте, и, тем самым, как бы взяли на себя обязательство решить более широкий круг научных проблем. Далее, мой господин, продолжая аналогию с Туси, нельзя не отметить, что астрономы из Мараги целиком зависели от воли своего ильхана. Вы же, государь, в силу своего положения, не связаны никакой зависимостью, и вольны принимать важные финансовые решения самостоятельно. Ни одна великая обсерватория мира не знала еще столь благоприятного сочетания факторов, – голос обычно выдержанного Кушчи зазвенел: - Мы должны это сделать, государь! Ибо никто другой в течение, быть может, еще нескольких столетий не совершит ничего подобного.
- На эту ситуацию можно взглянуть и с другой стороны, - печально ответил Улугбек. – Человеку часто кажется, что он успеет завершить задуманное, но, посмотришь, уже назавтра его несут на кладбище. Вот и Джемшид, и Казы-заде – оба наших достойных учителя рассчитывали на более продолжительную жизнь. К сожалению, никому из нас не дано знать, увидим ли мы свет завтрашнего дня. Кроме того, благородный Кушчи, есть еще одно обстоятельство, которое сильно затрудняет наше движение к цели. Я имею в виду мое положение правителя Междуречья. Ты ведь и сам видишь, что я не могу целиком отдавать свое время науке. Я обязан заниматься государственными делами, изыскивать средства на текущие расходы, содержать войско и общественные здания, пресекать злоупотребления эмиров и вельмож, которые так и норовят залезть в казну… Каждую зиму я ожидаю набега кочевников с севера и вынужден находиться с войском в одном из пограничных городов… Подумать только! Хан Борак, казавшийся нам исчадием ада, погиб всего через год после той бесславной для нас битвы, но кочевники все равно нападают, и эти набеги с каждым годом становятся все более дерзкими. Да ты и сам отлично помнишь, что всего три года назад они разграбили Хорезм. Кочевники уже проходят через все Междуречье и нападают на Северный Иран, – вздохнул Улугбек и добавил не без упрека: - А ты твердишь, что мы должны завершить тридцатилетний цикл. Я и сам рассчитывал на это, когда нас было четверо, я не терял надежды, когда мы работали втроем, но теперь, когда нас осталось только двое, притом, что мои возможности участвовать в наблюдениях остаются ограниченными, я уже не чувствую былой уверенности. Оттого и предлагаю удовольствоваться двенадцатилетним циклом и подвести его итоги, что само по себе немало. Тем более что замену нашим великим учителям мы найти не сможем, как это ни прискорбно.
Кушчи, однако, не спешил соглашаться со своим царственным собеседником.
- Государь, наши учителя ушли, но они успели передать нам основы своих знаний и привить любовь к науке. Далее мы сами должны идти во главе каравана на пути к высокой цели. Джемшид Каши оставил нам свои удивительные астрономические инструменты, точнее которых в мире еще не придумали. Казы-заде воспитал целую плеяду учеников медресе, способных работать с этими инструментами и вести со знанием дела звездные  таблицы. Я не сомневаюсь, что некоторые из этих ребят вырастут в крупных астрономов и со временем продолжат то, на чем остановимся мы. Если вы позволите, государь, то в те дни, когда вы будете заняты срочными государственными делами, я приму на себя руководство обсерваторией. Я верю, что у нас достанет сил довести работу до конца.
- Ты умеешь убеждать, Али, - кивнул Улугбек. – Да будет так, мой друг! Продолжим наш труд, а Всевышний, быть может, позволит нам завершить его.
Тут Улугбек с братской нежностью взглянул на соратника и проговорил уже другим тоном:
- Хочу поделиться с тобой сокровенной мыслью, Али. Ты – единственный, кому я делаю это признание… Суть в том, что меня с некоторых пор тяготят государственные обязанности. Как правитель, я, вероятно, слаб…
- О, мирза!
- Погоди, не перебивай! Страсть к науке заняла в моей душе более высокое положение, чем стремление к власти и славе. Когда-то я мечтал стать вторым Тимуром, но это уже в прошлом, и сожалений о крахе той юношеской мечты у меня не осталось. Я пережил это в себе. Я охотно передал бы престол более достойному претенденту, а сам посвятил бы себя целиком астрономии, но ты ведь знаешь, что у нас так не принято. Уступить престол сегодня, пусть даже с самыми благими целями, означает лишь то, что назавтра тебя обвинят во всех смертных грехах. Но все же я нашел выход. Мое спасение – это мой старший сын Абдулатиф. Ему всего двенадцать, но посмотри, как он развит и находчив.
- Ваш старший сын непременно войдет в историю как великий правитель! – воскликнул Кушчи. – В нем уже сейчас проявляются задатки и будущего полководца, и поэта, и ученого.
- Я опасался, что в Герате его избалуют, но нет, у мальчугана оказался крепкий характер. Теперь уже ясно, что у меня, как у отца, есть все основания возлагать на него большие надежды. Через двенадцать лет, когда мы завершим длинный цикл по Сатурну, Абдулатифу будет двадцать четыре. Он достигнет того возраста, когда его прадед уже совершал свои первые ратные подвиги. Вот тогда-то я рассчитываю добровольно передать Абдулатифу престол. Мы с тобой, друг Али, будем заниматься чистой наукой, будем путешествовать по мировым культурным центрам и встречаться с прославленными мудрецами. А главное, мы создадим в Самарканде настоящую астрономическую школу, укореним традицию непрерывного научного поиска. Что же касается Абдулатифа, то он будет оберегать наш покой от посягательств со стороны всякого рода недобрых и бесчестных людей. Уверен, что и отец мой, и мать поддержат мое решение, ведь они оба души не чают в Абдулатифе. Полагаю, что со временем он утвердиться правителем не только в Самарканде, но и в Герате. Отец сам говорил мне, что составит завещание в его пользу.
- Царевич Абдулатиф – всеобщий любимец, - кивнул Кушчи. – Тем более удивительно, что вы держите себя с ним так строго, во всем потакая младшему - Абдуазизу.
- Мне просто хочется, чтобы Абдулатиф научился обуздывать свои порывы. Я уверен, что, в конце концов, это у него получится. Абдулатиф сильный, а вот его младший брат слишком слаб для строгого воспитания.
*    *    *      
Улугбек по-прежнему оставался вассалом отца, и по первому же его слову направлял в Герат подкрепление.
Вместе с тем, Самарканд и Герат, Мавераннахр и Хорасан – две части единой державы – отдалялись друг от друга все определенней.
Шахрух специальным указом ввел в Хорасане законы шариата, отменив многие традиции Чингисхана. Отказавшись, в частности, от подставного хана, он правил уже от своего имени.
В Междуречье же шариат по-прежнему уживался с монгольскими обычаями и верованиями. На престоле, как и при Тимуре, числился номинальный хан. Улугбек же был лишь «“представителем обладателя престола», хотя все подданные знали, что это – пустая формальность.
В Хорасане подданные платили те же привычные налоги, что и при Тимуре.
А вот Улугбек ввел в своих владениях особый и весьма высокий налог тамга, который платили купцы, лавочники и ремесленники.
Поскольку значительная часть населения Самарканда как раз и состояла из торговцев и ремесленников, то недовольных фискальной политикой Улугбека в столице было предостаточно.
Шахрух вел почти праведный образ жизни. Он совершал все предписанные шариатом обряды, регулярно посещал мечеть, строго соблюдал пост, охотно общался с богословами и дервишами.
Шахрух дал большие полномочия мухтасибам – особым чиновникам, которые имели право войти в любой дом и проверить, насколько полно хозяин и домочадцы выполняют предписания шариата.
Шахрух сам не пил вина и запретил его пить другим.
Когда главный мухтасиб Герата доложил ему, что вино в городе осталось только в доме Джуки, сына правителя, и что он, мухтасиб, не осмеливается войти в этот дом, то Шахрух сам отправился к сыну и велел вылить все его вино в канаву.
В Самарканде же, в Голубом дворце, пиры были самым обычным делом, и вино лилось рекой, причем за дастарханом присутствовали и высшие священнослужители города, которые смотрели на этот грех сквозь пальцы.
А вот простые люди относились к светским развлечениям Улугбека с неодобрением.
Особенно порицали за это правителя дервиши, которые были объединены в орден накшбандиев и представляли собой довольно влиятельную силу, поскольку к ним прислушивались многие из правоверных.
С некоторых пор Улугбек перестал отсылать в Герат часть собранных налогов, ссылаясь на то, что вынужден много тратить на укрепление северной и восточной границы.
Шахрух вынужден был смириться с потерей этого источника доходов своей казны.
Разделявшая Мавераннахр и Хорасан река Амударья, которая при Тимуре являлась лишь естественным препятствием, сейчас фактически превратилась в пограничную.
На каждом из ее берегов путника встречала своя пограничная стража, требовавшая разрешения на проезд, а также уплаты немалых таможенных сборов.
 

Глава 34.  КОМПЬЮТЕРНАЯ  АТАКА

Сказать по правде, от Ларисы я ушел поздно.
Если быть точным, то на следующий день, после полудня, где-то около двух.
Просто в ее жилище, на уютном диване в ее большой, просторной кухне мне было весьма комфортно. Несмотря даже на таинственные шаги, то ли действительно прозвучавшие в темном коридоре, то ли ставшие плодом моего богатого воображения.
Я согласился бы провести в этом убежище еще пару-тройку дней, тем более что и сама Лариса не возражала.
Но прятаться от опасности у женщины, вдобавок, подвергая риску ее саму, мне не позволяли мои принципы.
Только поэтому я и ушел.
Впрочем, возвращался я к себе домой в приподнятом настроении. 
Всё же советы Ларисы зажгли передо мной свет надежды в конце мрачного тоннеля.
Я поверил, что теперь смогу отбиться от безумных наскоков Надыбина.
А может, и не будет никаких наскоков?
Может, я преувеличиваю опасность?
Надыбин припугнул меня основательно, насытил свою жажду мщения (вот только знать бы, за что же он мне мстит?), да и угомонился на этом…
Почему бы и нет?
Будь проклят час, в который я связался с этим сумасшедшим типом!
Добравшись до дома, я взялся за капитальную уборку, попутно оценивая ущерб от погрома.
Компьютер, по большому счету, не пострадал, часть дисков уцелела, и это меня порадовало.
Вываленные в кучу газетные и журнальные вырезки всё же не были перемешаны, что обещало сделать работу по их пересортировке не такой уж и нескончаемой. Но заниматься ею сразу я не стал, а просто сложил аккуратно все бумаги на полках.
Долго вертел в руках осколки глиняной фигурки, но склеить их было невозможно, и мне не оставалось ничего другого, как присоединить свой былой талисман к общей куче мусора, которая заполнила большой полиэтиленовый пакет, такой же черный, как совесть моего преследователя.
Наведя окончательный порядок, я принял душ, и после чашки крепкого кофе (все необходимые компоненты вручила мне перед уходом заботливая Лариса) включил компьютер, намереваясь набросать тот самый сюжет о лошади, заблудившейся в загородном саду великого эмира, а также увязать это происшествие с подземными тайниками. 
Однако, поразмыслив немного, я решив набросать сначала черновик ультиматума в адрес Надыбина.
Кто знает, может, меня вынудят прибегнуть и к этому шагу, который, по правде говоря, мне совсем не хотелось совершать.
Открыв на рабочем столе чистую страницу нового файла, я набрал обращение  – «Многоуважаемый Михаил Викторович!» и задумался над первой фразой.
Что же такое написать, чтобы этого типа проняло до печенок?! 
Вдруг экран погас, затем загорелся снова. В его центре появился небольшой черный круг, который, бешено вращаясь, быстро расширялся, заняв всю площадь страницы.   
Затем в этой черноте появилась растущая светлая точка, которая вскоре превратилась в портрет почтенного усатого господина.
Трудно было не узнать это лицо.
Археолог-самоучка Генрих Шлиман, собственной персоной!
Между прочим, то самое его изображение, что висело в гостиной Надыбина.
Затем, сменяя друг друга, на экране начали появляться всё новые картинки: мавзолей Гур-Эмир, нижний зал гробницы, саркофаги с поминальными плитами. Появились скульптурные портреты Мираншаха и Улугбека, созданные Герасимовым. Вот только шеи у них были не гипсовые, а словно из плоти и кровоточили.
Жуткие изображения сменила репродукция картины Верещагина «Апофеоз войны»: гора черепов с пустыми глазницами, вороньё вокруг.
Затем неведомый оператор дал увеличение картины, сосредоточивая фокус на вершине страшного холма.
В какой-то момент я понял, что там, среди выбеленных непогодой и временем черепов, лежит одна «свежая», совсем недавно отрубленная голова.
Замелькали кадры, постепенно приближавшие жуткий «объект».
Вот он ясно возник передо мной, и я с ужасом осознал, что там, на макушке этой пирамиды, покоится моя собственная голова с навсегда опущенными веками! 
Внизу появилась подпись: «Майский сон Абдулатифа. С наилучшими пожеланиями! Теперь уже скоро!» 
Эта картинка продержалась секунду-другую и исчезла.
На сероватой поверхности экрана оставалось лишь набранное мной обращение – «Многоуважаемый Михаил Викторович!» 
Должен сказать, что не считаю себя знатоком компьютерной премудрости.
Графикой, играми, музыкой и всякими прибамбасами почти не занимаюсь, а о секретах хакерских приемчиков и вовсе не осведомлен.   
Все мои познания сосредоточены, в основном, в сфере набора и редактирования текстов.
А вот Надыбин, как мне сейчас припомнилось, считал себя мастером по компьютерной графике. Сам же не без бахвальства сообщил мне об этом. Я не знаю, как он это сделал, какие технологии применил, но в том, что присланная страшилка – дело именно его рук, я не сомневался ни на йоту.
Каждый кадр этого послания, растаявшего, как дым, и не оставившего после себя ни малейших следов, имел глубокий подтекст, понятный лишь мне одному. И автору послания, разумеется.   
Именно Надыбин - он, и только он - мог придумать в качестве персональной угрозы этот издевательский  видеоряд.
«Многоуважаемый Михаил Викторович!»
Что ж, теперь мне не оставалось ничего другого, как сделать ответный ход и подготовить текст ультиматума, причем в самых жестких выражениях.
Но чем дольше я вглядывался в эти три слова на экране, тем яснее понимал, что сейчас, вот в эти самые минуты, не смогу выжать из своих мозгов ничего путного.
Мой взгляд упал на исчерканный черновик, что лежал на моем письменно-обеденном столе.
Ах, да, это же та самая статья, которую я поднял с пола еще вчера, перед уходом к Ларисе, моя старая статья об убийстве Улугбека его родным сыном.
Я придвинул ее к себе и пробежал глазами, освежая в памяти детали.
В статье приводилась версия, принятая многими историками еще лет двадцать назад.
Именно их материалы я брал за основу при подготовке своего сочинения.
Начиналось оно так:

СОН  В  ГОЛУБОМ  ДВОРЦЕ
Уже под утро молодому правителю Самарканда Абдулатифу приснился кошмарный сон. Будто бы некий лукавый царедворец, почтительно склонившись, но, пряча при этом свое лицо в тени, протянул ему золотое блюдо, на котором покоилось нечто округлое, накрытое шелковым платком.
Абдулатиф во сне же сдернул платок и, к своему ужасу, увидел на блюде… собственную отрубленную голову.
Проснувшись в холодном поту, молодой государь некоторое время лежал  недвижно, вслушиваясь в мертвую тишину ночных покоев дворца Кок-сарай (Голубой дворец).
По бархатным занавескам тревожно колыхались смутные тени.
Затем он поднялся и взял со столика томик стихов своего любимого поэта Низами, по которому имел обыкновение толковать свои сны и предчувствия. Раскрыл книгу наугад и прочитал при слабом свете ночной лампы такие строки:
«Отцеубийце не может достаться царство, а если достанется, то не более чем на шесть месяцев».
Как раз шел шестой месяц его, отцеубийцы, правления…

Что тут скажешь?
Тот, кто направил мне издевательски-угрожающее послание, неплохо изучил мои журнальные публикации.
А изучал их всё тот же Надыбин.
Маньяк! И почему только он выбрал меня…
Мои мысли нежданно приняли странное направление: я задумался о судьбе старшего сына Улугбека.
Не знаю почему, но у меня возникло вдруг стойкое ощущение, что всё, происходящее сейчас и здесь, каким-то таинственным образом является зеркальным отражением событий, связанных с убийством государя-астронома.
И если мне удастся проникнуть в тайну это трагедии, то я найду объяснение всем тем загадочным событиям, что хороводом завертелись вокруг меня, начиная с момента возвращения нашей «экспедиции» из поездки в горы.
Тайна убийства многовековой давности существует, несмотря на сотни публикаций, в каждой из которых делалась попытка подвести черту под этой темой. 
В тот период, когда я готовил эту свою статью, Абдулатиф виделся мне грубым, заносчивым, невежественным, завистливым, властолюбивым, недалеким эгоистом, самодуром,  достойным презрения и забвения. 
Но по мере того, как наполнялась копилка отрывочных знаний, мое мнение об этом историческом персонаже начало меняться.
Правда, я еще не успел обобщить свои выписки и выстроить собственной гипотезы, но почему бы не сделать это сейчас?
Вдруг экспромт-анализ подскажет мне неординарный шаг в моих попытках разгадать тревожные изгибы в поведении Надыбина?
Я разыскал свою рабочую тетрадь (хорошо, что записи по этой линии делались не на отдельных листочках) и раскрыл ее на нужном месте.
Итак, был ли старший сын Улугбека виновен в убийстве своего отца, и если да, то какими мотивами он руководствовался, и насколько велика была степень его вины?   

Глава  35.  ТЕМНАЯ СТОРОНА ЛУНЫ

В качестве первого государственного лица Улугбеку приходилось, согласно восточной традиции, лично вести прием просителей и разбирать всякого рода тяжбы, порой весьма запутанные.
Наиболее яркие примеры этой стороны деятельности мирзы описал в своей книге «Удивительные события» таджикский историк и писатель Зайниддин Махмуд Васифи, живший в ту же историческую эпоху (1485 – 1551, по другой версии 1566).
Васифи еще застал в добром здравии некоторых из тех, кто получил в свое время реальную помощь от Улугбека в защите своих прав.
Свидетельства этих людей и легли в основу ряда сюжетов, вошедших в сборник «Удивительные события».
Васифи подчеркивает, что до Улугбека «на троне не восседал падишах, подобный ему в справедливости, проницательности и столь же сведущий в науках и знании».
Вот лишь одна история из «судебной практики» государя-астронома, пересказанная Васифи. 
*    *    *
Как-то раз на прием к Улугбеку пришел один человек и сказал:
- О шах! У меня появилось затруднение, и решить его неспособен не только мой ум, - растерялись и опешили даже ученые мужи. А дело вот в чем. Я шел из Ирака и присоединился к каравану, направлявшемуся в Самарканд. Когда караван достиг берега Джейхуна, я отошел в сторону и снял с себя одежду…
Далее проситель рассказал, что у него был при себе крупный лал, зашитый в кожаный мешочек, который он постоянно носил под одеждой, привязанным к руке.
Ни один человек в караване не знал об этой драгоценности.
Прежде чем войти в воду, путник снял мешочек с руки и положил его поверх своей одежды.
Купаясь, он иногда поглядывал на берег, но тот по-прежнему оставался пустынным.
Но когда он вышел из воды, то увидел, что мешочек с лалом исчез.
- Вот что со мной случилось, и только ты, шах, с твоей мудростью можешь мне помочь, - закончил свой рассказ проситель.
- Это непростое дело, - ответил Улугбек. – Придется тебе набраться терпения на один год. Если за это время ты сам найдешь свой камень – хорошо, если нет, то я выплачу тебе стоимость лала из своей казны, поскольку пропажа произошла в моих владениях.
Человек поблагодарил государя и ушел.
Минуло несколько месяцев…
Как-то раз Улугбек просматривал поименный список податей, внесенных каждым жителем одного из уделов, и сравнивал его с таким же списком за прошлый год.
Внезапно он обнаружил, что некий житель селения Каракул сдал в прошлом году в виде налога пятьдесят таньга, а в этом уже внес целых пятьсот.
Улугбек велел разыскать этого человека и привести к нему.
Когда подданный предстал перед мирзой, тот спросил:
- У тебя по налогам весьма значительная разница. Надо полагать, ты получил крупную сумму по наследству или же обогатился каким-то другим путем. Поведай нам правдиво, в чем источник твоего благосостояния?
Подданный ответил:
- Я ткач и живу в Каракуле. Некоторое время назад, когда я занимался своим ремеслом на свежем воздухе, на ветку дерева напротив меня села ворона, державшая в клюве какой-то предмет. Я замахнулся на нее, и птица улетела, уронив свою добычу к моим ногам. Я поднял ее и увидел, что это кожаный мешочек, сшитый в виде талисмана. Внутри оказался крупный лал, сверкавший подобно солнцу. Случившееся я воспринял как божий дар и тут же поехал в Самарканд, чтобы показать свою находку ювелиру. Едва ювелир взглянул на камень, как его лицо засияло от радости, словно найденный мною лал. И тогда я понял, что мне досталась дорогая вещь. Мы долго торговались, и, наконец, я уступил камень за полторы тысячи таньга чистого золота. На эти деньги я обустроил свое жилище и хозяйство. Соседи, видя, что я избавился от нищеты, стали расспрашивать меня: «Откуда пришел к тебе достаток?» Я отвечал: «В Самарканде жил мой богатый родственник. Он скончался и завещал мне свое имущество».
- Я поведал всю правду, о, государь! – завершил свой рассказ ткач. – Совесть моя спокойна, ибо камень мне подарили небеса, а требуемый налог я уплатил сполна.
Васифи повествует далее, что наказание понес ювелир, так как он не только утаил от казны сделку по купле крупного драгоценного камня, но еще и обманул простодушного ткача, вручив тому сумму, много меньшую истинной цены лала.
Камень же Улугбек передал настоящему владельцу.
Надо полагать, речь в этой истории шла о налоге тамга, который составлял, исходя из приводимых цифр, примерно треть от суммы сделки.
Понятно, почему торговцы и ремесленники на все лады кляли этот налог.   
*    *    *   
Описаний подобных «расследований» можно найти немало в средневековых хрониках.
Присущие им удивительные совпадения наводят на мысль об искусственности сюжетов.
И все же подобные фантазии вряд ли родились на пустом месте.
Надо полагать, дедуктивным методом мирза владел в достаточной степени и сумел распутать не одно заковыристое дельце, став героем соответствующих легенд.
Но в средневековых хрониках описаны и другие, темные, стороны взаимоотношений Улугбека с системой тогдашнего правосудия.
…Длительное время казием Самарканда был Мухаммад Али Миск;ин, которого уважали не только за его ученость и знание законов, но и за принципиальность.
Именно к нему обратился однажды Улугбек через одного из своих придворных.
Дело было достаточно деликатное, и, похоже, государь стремился к тому, чтобы решение по нему вынес судья, славящийся неподкупностью.
Суть заключалась в том, что Улугбек вручил одному купцу драгоценный камень из своей сокровищницы с тем, дабы тот продал его, деньги пустил в торговый оборот, а всю прибыль, или ее значительную часть, передал бы в казначейство.
Вероятнее всего, на деловой связи с правителем находилось множество купцов.
Это был достаточно надежный способ для пополнения государственного бюджета.
Улугбек не мог ведь следовать примеру своего деда, который захватывал очередную страну, грабил ее, вычищал до донышка, а затем великодушно освобождал самаркандцев на несколько лет от уплаты всяких налогов.
Удачливого полководца из Улугбека, как мы уже видели, не получилось.
А казну надо было как-то наполнять.
Собранные налоги, даже с учетом тамги, не покрывали всех расходов.
Имелся, конечно, золотой запас, созданный еще Тимуром, но тратить его на текущие дела было бы верхом глупости.
Поэтому приходилось изыскивать иные источники звонкой монеты.
Одной из статей было ростовщичество, которым, надо полагать, активно занимался и мирза. 
На беду, купец, получивший драгоценность, вскоре умер, а камня при нем не нашли.
Тогда Улугбек, не желавший нести убытки, вознамерился подать иск и вернуть свое через суд, пускай даже за счет имущества покойного.
В результате иск оказался у казия Миск;ина.
Через того же придворного Миск;ин передал Улугбеку следующий ответ, придерживаясь витиеватого судейского стиля, ответ, который заслуживает того, чтобы привести его:
«Предъявление иска и выставление свидетелей в этом деле не принесет Вам пользы, поскольку истинные обстоятельства мне известны.
Если хотите, чтобы я написал постановление на Вашем иске в Вашу пользу, то теперь же, немедля, когда на дворе очень холодно, прикажите связать мне руки и ноги и погружайте меня в воду до тех пор, пока я, потеряв терпение, не соглашусь, что имущество купца надлежит передать Вам взамен пропавшей драгоценности».
Получив этот вердикт, Улугбек, к его чести, понял, что он может вернуть свои деньги, лишь уронив свой авторитет среди подданных, поскольку ростовщичество осуждалось шариатом. И он отказался от иска, оставив семью купца в покое, да еще похвалил казия за его неуступчивость.
*    *    *   
Восточные законы гостеприимства, как и неукоснительного соблюдения данного кому-либо слова, являлись законами, скорее, по умолчанию, непрописанными в указах, однако молва однозначно осуждала их нарушителей, невзирая, как говорится, на лица.
Улугбек не раз переступал эту черту, причем с непостижимой для восточного менталитета легкостью.
Когда ферганский царевич Ахмед отказался признавать над собой власть молодого Улугбека, мирза пригласил того на «важный совет» в Самарканд, дав «братишке» гарантии безопасности, но одновременно распорядившись схватить строптивца и убить его. Ахмед спасся лишь потому, что в последний момент отказался от этого приглашения, хотя поначалу собирался в дорогу.
А вот вожди некоторых племен из Моголистана, доверившись Улугбеку, поплатились за свою наивность головами. Гостей со всеми почестями пригласили войти в ворота крепости, якобы отведенной им для жилья. А за крепостной стеной их сразу же поволокли на плаху. Весть об этой кровавой расправе докатилась неведомыми путями до Моголистана, где Улугбека прокляли и назвали величайшим злодеем.
Нередко государю приходилось выносить смертные приговоры буквально в перерыве между пирами и охотой, при этом он не всегда успевал вникнуть в детали обвинения, вверяясь собственной интуиции.
Однажды возле военного лагеря задержали человека зрелого возраста, показавшегося страже подозрительным. За пахузой у него нашли лист бумаги с планом укреплений.
Напрасно арестованный кричал, что пришел навестить сына, который начертил ему этот план для облегчения поиска.
Улугбек приказал пытать задержанного, а затем повесить его на воротах лагеря, как шпиона. 
Через две-три недели мирзе доложили, что на базаре в старом городе был замечен молодой батыр с саблей на перевязи, который громогласно заявлял в торговых рядах, что рано или поздно рассчитается с правителем за смерть своего невинно повешенного отца.
Стража пыталась схватить его, но этот удалец, выхватив саблю и ловко фехтуя ею, ранил двух стражников и скрылся в толпе.
Удалось, однако, установить его имя – Аббас Саид, недавний воин, а ныне дезертир.
Быть может, следовало пустить в погоню за ним остроглазых сыщиков, устроить на него облаву?
Улугбек только махнул рукой: сколько шуму из-за какого-то несносного крикуна. Наверное, он уже давно на пути в Золотую Орду, где нашли приют многие разбойники и убийцы.
Но это имя – Аббас Саид – прочно улеглось в памяти правителя.
 


Рецензии