Две любви одной юности. Повесть. Одним файлом

     Часть I. Влад приходит и уходит.


     Эта повесть написана по рассказам
     родного мне человека. К мемуарам не относится.
     Реалии того времени воссозданы с помощью рассказчицы.
     Судите сами, насколько точно.
     Очень хотелось написать о несовременности
     и сберечь память о хорошем человеке.



     1. Новенький

     Урок уже начался.
     Майя помедлила, переводя дыхание. Спешить теперь не имело смысла: из переулка, где было школьное здание, веяло тишиной, особенно ощутимой по контрасту с обычным гулом голосов. Вот и угол, за которым школьный двор - разумеется, пустой. Вновь ускоряя шаг, Майя вздохнула. Угораздило же родиться не только тощей и нескладной, но и без всякого чувства времени! Она, конечно, опаздывала не в первый раз, но, упаси боже, не на математику - математичку школа единодушно величала "язвой".
     Длинный коридор с улицы выглядел до неприличия пустым. Майя взлетела на второй этаж и заскреблась в дверь с табличкой "10А", заранее надев на лицо покаянную маску.
     - А, Майя! - Полная молодая женщина с улыбкой повернулась от доски. - Как всегда, с опозданием? Ладно, садись и включайся в работу. Сегодня новая тема.
     Химия вместо математики? Неужто "язва" заболела? Вот здорово!
     Майя пронеслась к своему столу и плюхнулась на стул. Лида, соседка и подруга, тут же сунулась к ней и зашептала:
     - У нас новенький!
     - Да что ты? Где?
     - На "камчатке", где ж еще? Обернись потихоньку - потом скажешь впечатление.
     От любопытства даже не выждав паузы, Майя покосилась через плечо.
     Взгляд! Это был просто взгляд узковатых глаз, четко очерченных ресницами. Но показалось, что её резко оттолкнули.
     - Видала! Как ежами! Ничего себе кадр!.. а вообще-то он симпатичный, высокий...
     - Меркулина!
     Лида отпрянула. Майя покраснела так сильно, что пришлось уткнуть голову чуть не в стол. "Поймет, что его обсуждали. Вот неловко-то!" Способность краснеть по любому поводу была еще одним качеством, которое она в себе терпеть не могла и пыталась изжить, отчаянно и безуспешно. Хорошо хоть, со спины не видно! Что же еще интересного в новеньком, кроме глаз и взгляда? Как он выглядит? Во что одет?
     Любопытство, как стена, отгородило от происходящего у доски. Химичка что-то объясняла, тыча указкой в изображение доменной печи, но её слова, что называется, летели в бездну. Поражаясь собственной смелости, Майя обернулась, глянула - и уселась снова, осмысливая увиденное.
     Новенький склонялся над тетрадью. Как-то сразу напрашивалась мысль, что он просто рисует там каракули. Длинные прямые волосы - густые, рыже-каштановые - свесились вперед, заслонив лицо. "Ну вот, теперь одни волосы! Что, целый урок вертеться?"
     Майя тихонько фыркнула и сумела наконец переключиться на урок.
 
     Школьный день продолжался. Выяснилось, что новенького зовут Владимир. Вернее, так назвали его родители, потому что он сразу поставил условие:
     - Я бы хотел, чтоб меня звали Владом. Или по фамилии.
     Химичка, добрая и уступчивая, улыбнулась и кивнула.
     - Влад меня вполне устроит.
     - Спасибо, - серьёзно сказал новенький.
     Голос у него был низкий, странно мужской, он гармонировал с этим отчужденным взглядом. Майе новенький симпатичным не казался: черты лица у него были резкие, угловатые, и длинные прямые волосы это подчеркивали. К одежде, похоже, он относился с полным равнодушием. Влиться в коллектив он тоже не рвался, но странное дело - парни скоро начали стягиваться в кружок вокруг его высокой фигуры. Оставалось гадать, что они в нём нашли.
     Наконец закончился последний урок.
     На улице сильно похолодало, и, похоже, начиналась метель. Кое-где уже застыли отлогие снежные волны с острыми гребешками, местами дорога стала гладкой, как стекло. Но ветер дул в спину, идти было легко. Вообще было легко на душе. Майя вполуха слушала Лидину болтовню, изредка невпопад кивая, пока что-то не зацепило внимания.
     - ...и, ты заметила? Алка явилась на смотрины на последней перемене. Всем видом показывала, что и это слишком большая честь. - Лида хихикнула. - А потом небось жалела, что надела не самую короткую юбку - не ту, где зад видно.
     - С чего ты взяла?
     - Что-то в нём есть, в этом Владе... что-то взрослое... опытное!
     - Да? Лихо ты опытное чуешь. Откуда такие способности?
     - А вот чую! - И Лида добавила голосом пифии. - Помяни мое слово: все девки за ним бегать будут. Ладно, мне пора. Чава!
 
     К восторгу Майи, которая терпеть не могла обедать одна, мама оказалась дома. На столе уже стояли салатнички с чем-то зелёным. Сумка немедленно полетела в угол дивана, а одежда - на сумку.
     - Ну да, ну да! - Мама появилась из ванной, завязывая пояс халата. - Давай-ка, размести составные части этой кучи по положенным местам. Я не собираюсь всё это сортировать, если вдруг захочется прилечь.
     Майя скорчила гримасу, но принялась разбирать "эту кучу".
     - Вы, взрослые, все одинаковые!
     - Как и вы, дети.
     Обмен любезностями повторялся по нескольку раз в день, но никому не надоедал.
     - А у нас новенький, - чуть позже сообщила Майя с набитым ртом.
     - Прожуй. Как зовут?
     - Влад.
     - Как?!
     - Влад. Вообще-то он Владимир, но что-то его в этом не устраивает.
     Мамины ухоженные брови приподнялись.
     - Мм... личность, значит. Если человек сам выбирает себе имя... ну а в остальном?
     - Да я особо не разглядывала. Длинный весь: и рост, и волосы, и глаза. Ничего особенного. Хорошо хоть, не урод и не придурок. То и другое у нас уже имеется. Лидка считает, что он опытный.
     - Ну, раз Лида считает, значит, так оно и есть.
     - Мам, ты невозможная!
     - Правда? - забеспокоилась мама. – Это ужасно! Надо срочно что-то делать...
     Майя засмеялась. На душе было всё так же легко, и она подумала вдруг, что завтра в школе будет интереснее. Завтра... Уже невозможно было предсказать, как всё пойдет завтра, с появлением этого нового фактора.


     Всю следующую неделю жизнь параллельных классов была прямо или косвенно связана с Владом. Где бы он ни находился, его всегда окружала группа ребят, и разговор не умолкал ни на минуту. Отзывался он только на укороченный вариант своего имени, и школа быстро это усвоила. Учителей оно явно коробило, поэтому все, кроме химички и молоденькой "англичанки", предпочитали фамилию. Увы! Новенький оказался "англичанином". Майя изучала немецкий и потому прозевала массу интересного. Поговаривали, что "англичанка" беззастенчиво завышает ему оценки.
     Новость об «англоязычности» Влада Лида принесла уже на следующее утро, добавив многозначительно:
     - Может, он со мной сядет. А что? Я одна за столом.
     Но Влад выбрал всё ту же "камчатку", и Майя тактично не стала делать из этого вечер юмора. Её начинала по-настоящему интриговать такая тяга к одиночеству.
     В конце недели появилась "язва". К ее обычному кислому виду добавилась нездоровая желтизна после долгого пребывания в тесном и непроветриваемом помещении. После расправы с классными козлами отпущения она углядела на "камчатке" рыже-каштановую шевелюру Влада. Поняв, что назревает, класс замер в ожидании.
     - В чем дело, Юрасов? Школьные правила едины для всех. Чтобы завтра я эти лохмы не видела! Ясно?
     Наступила пауза. Влад не спеша поднялся.
     - Сожалею, Нина Яновна.
     - То есть... в каком смысле?
     - Эти лохмы я поклялся носить в день смерти отца. Дал обет, понимаете? Так что, подстричься не могу. Придется бросать школу. Жаль, я уже успел к ней привыкнуть.
     На сей раз это была не просто пауза - стало буквально слышно, как растет мох на карнизе под окнами. Влад стоял, опершись ладонями о стол, спокойный до безразличия. Желтоватое лицо математички пошло красными пятнами. Она была в нерешительности (впервые на памяти Майи). Класс напряжённо ждал развязки: в их маленькой провинциальной школе было не принято так свободно разговаривать с учителем.
     - Ну, если обет... - наконец выдавила математичка и тут же продолжала в обычной своей вздорной манере. - Насколько я знаю, больше никто обетов не давал, так что, других исключений не будет! К делу!
     Майя перевела дух. Она сразу сообразила, что пресловутый "обет" - выдумка. Скорее всего, это поняла и математичка, просто не сумела справиться с ситуацией. Вот это самообладание! Почему-то вместо восхищения возникла неясная тревога.
     "Как случилось, что ты стал таким, Влад?" подумалось вдруг.


     2. Тайна

     - Майка, сегодня пятнадцатое декабря.
     - Ну и что?
     Майя неохотно отложила тетрадь со стихами Асадова и потянулась.
     - Как что? Новый Год скоро! Какие будут предложения, пожелания?
     - С ума сойти! У нас же вечер в школе! Мне нужно платье!
     - Иди сюда. Смотри, что будут носить за границей в 72-м. Ну, как? По-моему, очень миленько.
     - А мне пойдет? У меня и груди-то почти нет.
     - Она тут и не нужна. Новый стиль, всё с напуском. Я думаю... так... здесь коротко... не слишком широко...
     - Мам! Мам! А шить из чего?
     - Есть у меня один кусочек...
     - А получится? Девчонки все расфуфырятся!
     - Да? - рассеянно спросила мама, что-то прикидывая на полях журнала. - Взрослые совсем...
     - Нет, просто теперь есть для кого.
     - Ах да, этот ваш новенький... который опытный.
     - Ну, мама! И какой он новенький? Месяц прошел.
     - И что же он, замечает?
     - Трудно сказать. Так, скользнёт взглядом... но как-то кажется, что замечает. За ним все девчонки бегают.
     - И ты?
     - Мама!
     - Ты же сказала "все".
     - Ну, все... которые бегают. И, ты знаешь, ребята с ним как-то повзрослели. Эти-то точно замечают!
     Майя задумчиво перелистнула несколько страниц в журнале.
     - Алка носит уже не юбку, а пояс какой-то. Дает же бог ноги некоторым! Как у манекенщицы!
     - Твои ноги тоже не из худших, - заметила мама.
     - Какая разница? Они же тощие!
     - Были бы кости - мясо нарастёт.
     - Да когда оно нарастет!
     - К Новому Году не успеет, конечно. Значит, и Алла ваша не устояла? Ну, а он?
     - Да говорят, видели их вместе.
     Майя тихонько вздохнула, не замечая этого. Мама заметила, но промолчала.
     Как хорошо было расстилать на столе жемчужно-серую ткань, завороженно следить за появлением контуров будущего платья, складывать в мягкую кучку приятные на ощупь обрезки, подавать одну за другой булавки! И наконец впервые повернуться перед зеркалом в будущем новогоднем наряде!
     Все светильники в комнате сияли, что-то негромко играл транзистор, и Майя - в который раз! - благодарно подумала, до чего же у нее удивительная мама! Едва освободившись от непривычных шёлковых тисков, она выразила свои чувства, бросившись на шею "удивительной маме" в самый неподходящий момент. Коробка английских булавок разлетелась по всей комнате, а мама свалилась на диван вместе с повисшей на ней Майей.
     - Майка! Задушив меня, лишишься всех своих радужных перспектив! Ой, я уже на что-то накололась!
     Последовала долгая свалка с хихиканьем, визгом и мольбами о помощи. Потом обе притихли, тяжело дыша и вытирая слезы.
     - Нет, это совершенно невозможно! Я не переношу щекотки! - возмущалась мама.
     - А я переношу? Ты тоже щекоталась! Вот, оцарапала меня своим когтем.
     - Не я первая начала, - резонно заметила мама, обретая привычное прохладное спокойствие, и вдруг хихикнула. - Видели бы меня коллеги в эдаком-то качестве!
     - А что, не видели?
     - Майя!
     - Ой-ой-ой, какая неприступная, высокомерная дама! Мам, а платье получается.
     - Что ж, значит, и ты расфуфыришься. Хватит быть только отличницей.
     - Ну-у... - протянула Майя с сомнением, - я для всех отличница есть и буду. Вот увидишь, никто моего платья не заметит.
     - Посмотрим, посмотрим... а пока давай собирать булавки.
     ...По дороге в школу, вспоминая воскресный вечер, Майя улыбнулась и счастливо вздохнула. Все было так хорошо, так отлично все было! Странное облачко, парившее с некоторых пор на горизонте ее солнечного мира, исчезло, и не нужно было больше просыпаться задолго до будильника, пытаясь понять, что же такое происходит.

     Четверть часа до первого урока прошла в обычной сутолоке мелких происшествий. Для начала Лида (впервые за десять школьных лет) явилась не в форме, а в юбке и кофточке, и чувствовала себя до того не в своей тарелке, что пришлось успокаивать. Прибежали девчонки из редколлегии и так уговаривали написать новогоднюю заметку, что Майя согласилась, только чтобы отвязаться. Кто-то попросил что-то списать.
     Слава Богу, звонок! И снова по Майину душу.
     - Золотарёва, что-то ты давно не отвечала. Расскажи-ка нам...
     Майя не боялась отвечать у доски и, благодаря суровому опыту отличницы, говорила механически, не задумываясь. Класс тоже витал в облаках, все сидели расслабленные, томные... впрочем, не все. И среди тех, кто смотрел на нее и слушал, был - бог его знает, почему - Влад. Майин рассеянный взгляд только на мгновение столкнулся с его прищуренными внимательными глазами, но она тут же запнулась. "Сейчас покраснею, как последняя дура, и он вообразит невесть что!" подумала она с отчаянием. "Если покраснею, никогда себе этого не прощу!" Она до хруста сжала зубы и ненадолго отвернулась к окну, к сияющему зимнему дню. Пауза скользнула и исчезла. Она снова говорила плавно, а в душе все радостно пело: "Так-то вот! Значит, могу? Значит, умею!"
     Получив одну из бесчисленных пятерок, Майя направилась к своему месту, зачем-то покосившись в сторону "камчатки". Влад сидел, свободно откинувшись на стуле, как умел он один, и по-прежнему смотрел на нее. Странная улыбка была у него на губах.
     - Ты что? - спросила Лида с нескрываемым удивлением. - Сбилась... и вид чудной. Не учила?
     - Учила. Мы с мамой вчера допоздна платье шили к вечеру.
     - Аа... и моя портнихе заказала. Такое, знаешь... длина вот так, здесь рюшечки, рукавчик вот так и так...
     - Меркулина!
     Лида притихла. И слава богу, потому что Майя всё равно не слышала ни слова из ее торопливого шепота. Улыбка Влада... он никогда еще не улыбался при ней. Конечно, не улыбался, иначе она бы помнила. Он был совсем другой с этой улыбкой, и улыбался нет, не просто при ней. Не ей, конечно. Но - о ней!
 

     Четверть стремительно мчалась к финишу под вопли и стоны равно учеников и учителей. Кто-то лихорадочно исправлял оценки, кому-то - аж журнал трещал - вытягивали очередной трояк, кто-то с олимпийским спокойствием игнорировал всю и всяческую суету. Среди этих последних был, конечно же, Влад. Некоторые предметы давались ему легко, на остальные он обращал мало внимания, предоставив учителям решать судьбу четвертных оценок. И всё, конечно же, утряслось. Никогда еще класс не видел такого набора твердых пятерок и хилых троек в табеле.
     К концу года школа сдалась без боя. Не претендуя на место лидера, Влад стал лидером так естественно и просто, словно много лет школа ждала - и дождалась наконец того, кем могла восхищаться, кому могла подражать. Сам он как будто и не замечал лидерства, не отвергал его и не выставлял напоказ, как какой-нибудь наследный принц, получивший корону в свой срок. Возможно, он в нём и не нуждался, просто не мешал школе иметь кумира... потому что это воистину был кумир! Всё: и непривычная раскованность, и невероятные познания в истории музыки, и новые слова "поп" и "рок", и пластинки Битлз в ярких конвертах, и уж совсем потрясающая электрогитара - было из другого, необыкновенного мира.
     Постепенно что-то оформилось из стянувшегося вокруг Влада кружка ребят. Как результат, вечерами его соседи не могли уснуть под всепроникающее гудение электрогитар. Старшее поколение не одобряло, но что оно могло поделать с волной обожания, захлестнувшей посёлок?
     Из девчонок ни одна не могла похвастаться победой. Ни даже местная королева Алла. Ее и правда видели с Владом в кино, но поселок был так мал, что все знали, кто проявил активность. Девчонки взахлёб пересказывали друг другу её возмущённый рассказ: "Проводил до подъезда - и ничего! Даже в щёчку не чмокнул! Деревяшка какая-то!"
     Майя живо представила себе это. Она была уверена, что Влад улыбался, уходя, - насмешливой улыбкой. Девчоночий ажиотаж смешил его. И был ему нисколечко не нужен.
     В приступе интуиции Майя угадывала, что понимание не меняет ничего. Сделав один шаг, пусть самый крохотный, уже не сумеешь остановиться. И она, едва ли не единственная из девчонок, не сменила ни прическу, ни обычный свой скромный наряд, не начала подкрашиваться. Она даже не смотрела в сторону Влада. Смотреть хотелось... хотелось делать всё, что делали другие. Но что такое была она, худенький невзрачный птенчик, среди этой лебединой стаи?
     Ей, Майе, много чего недоставало. Зато гордость у неё была. Вполне сформировавшаяся, взрослая гордость.

     В самый канун новогоднего праздника случилось сразу два происшествия.
     Итак, вторая четверть стала прошлым. Утром предстояло окончательно проводить ее в последний путь, очистив кабинет от всего, что о ней напоминало (обрывков шпаргалок, обломков ручек и карандашей из столов) и украсив окна чем-нибудь новогодним. Лида была ветераном по части рисования на окнах, а Майя ее подругой, поэтому трижды прОклятая миссия каждый год взваливалась на них. Надо было ещё добраться через этот день до праздника.
     Она сидела на диване, подшивая подол нового платья. Было еще не поздно, но звонок в дверь удивил. После девяти лет непрерывной дружбы она могла сейчас поспорить на что угодно, что это не просто Лида, а Лида в крайней степени возбуждения. Интересно, какая новость не может потерпеть до утра?
     Лида не вбежала, не влетела - а впрыгнула боком в открывшуюся дверь. Серые глаза лезли на лоб, вязаная шапочка сбилась на одно ухо.
     Майя вдруг взволновалась тоже.
     Лида открыла рот... но тут из кухни появилась мама с тарелкой и полотенцем в руках, и пришлось некоторое время вести светскую беседу. Прохладное спокойствие, исходившее от мамы, как от других женщин аромат духов, было невероятно заразительным. Раздевшись и переобувшись, Лида не только успокоилась, но и как будто забыла о цели своего визита. Проводив маму взглядом, она вздохнула с откровенной завистью.
     - Мама у тебя - с ума сойти! Подумать только, ведь и ты такая будешь!
     - Я бы не против. Нас иногда за сестёр принимают. Но пока я - два мосла и ложка крови.
     - Ну тебя! А я зато буду толстуха, как моя... ой, какое платье!
     Лида приложила к себе серебристо-серую ткань. Пританцовывая перед зеркалом, рассеянно похвасталась:
     - Моё тоже ничего, я мерила. Сегодня должны принести... ой, Майка!
     Что-то вспомнив, она поспешно перекинула платье через спинку стула и увлекла Майю к окну, подальше от кухни.
     -Даже не знаю, с чего начать, - зашептала она, впадая в прежнее волнение. - В общем, Влад здесь живёт у тётки, а тётка шьет у той же портнихи, что и моя мама. Она ей такого понарассказывала... по секрету, конечно! А мама-то болтушка, как и я. Чтоб язык не чесался, надо хоть кому-то пересказать. Папа у нас молчун, ему можно. Они вчера разговаривали, а я подслушала.
     - Да что подслушала-то? - закричала Майя страшным шепотом.
     - Сейчас, сейчас! Короче, ты знаешь, что Влад к нам из Казахстана прибыл. А вот почему прибыл, а?
     - Почему? Переехал, наверное.
     - Один, без матери? Помнишь, мы ещё удивлялись... так вот, он тут в ссылке!
     - Ты что? В какой ссылке?
     - Любовь у него была, настоящая! Она из казахской семьи, но сама наполовину русская, во время войны эта семья её мать удочерила. И вот её - не поверишь! - в пятнадцать лет выдали замуж за какого-то сорокалетнего старикашку! С выкупом и всё такое! Насильно!
     - Ерунду ты городишь, вот что. Влад из Алма-Аты, это столица. Не может там быть таких диких обычаев.
     - А вот и может, а вот и может! Приехала родня из глухой деревни и сосватала. Увезли вроде в гости, а потом...
     - А мать?!
     - Что мать! Мать всё и затеяла.
     - А Влад?!
     - Не поняла толком. Не то искал, не то нашел... в общем, что-то там ужасное было. Отправили его сюда - всё равно ведь ничем не поможешь.
     - Как это - не поможешь?
     - А чем? Это мы тут живем - свободные, равноправные...
     Они еще долго шептались, пытаясь домыслить полную картину, а когда Лида ушла, Майя осталась притихшей и подавленной. Она не вполне понимала, что такого страшного в браке сорокалетнего мужчины и шестнадцатилетней девочки, влюбленной в другого, но чувствовала исходящее от этого нечто тёмное, жуткое. За ужином она молчала, но мама не лезла с расспросами. Это была, на самом деле, удивительная мама.
 
     Наступившее утро смыло большую часть тёмного осадка, но, встретившись в школе, подруги посидели ещё, перетряхивая подробности и снова домысливая.
     - Лидка, не вздумай болтать! - с силой сказала Майя. - Если Влад узнает, что это от тебя пошло, он тебя возненавидит.
     - Не дураки, понимаем, - откликнулась Лида с достоинством.
     Она вот именно понимала: перспектива приобрести в лице Влада смертного врага не понравилась бы даже последней идиотке.
     - Ладно, неси гуашь, а то не успеем и переодеться к вечеру.
     Лида ушла, и как раз тогда Майя обнаружила в столе Влада тетрадь. Это был черновик, сплошь исчёрканный каракулями и забавными фигурками. Майя бросила тетрадь в мешок для мусора, но промахнулась. Упав, та раскрылась на последней странице, где было громадное, старательно обведённое и подтушёванное слово "Майя".
     Сразу вспомнилась недавняя жуткая новость.
     "Значит, ее тоже звали Майей... ту, казахскую. Вот почему он так посмотрел в первый день! Злился, конечно. И сравнивал. Она-то уж точно была красивая - иначе он бы не влюбился. Нельзя, чтобы это увидели."
     И Майя решительно отправила тетрадь в мешок.


     3. Чары

     - Я опоздаю!
     - Не опоздаешь. А волосы досушить придётся, потому что зимой на улицу с мокрыми не ходят.
     Майя едва не плакала от досады: ни один враг не выдумал бы такой пакости, как лучшая подруга, извозившая ей полголовы в красной гуаши! Да и сама хороша! Надо было в сторону прыгать, когда кисть полетела!
     Она топталась на месте, как стреноженный конь при виде бегущего табуна.
     - В парикмахерскую бы тебя, под колпак... ничего, немного запоздаешь... появишься, как Золушка, в разгар бала.
     - Мам, перестань меня терзать! Наверное, я лысая уже!
     - Успокойся, - сказала мама ласково, но твердо. - И запомни: твоё от тебя не уйдет.
     - Но я хочу концерт посмотреть!
     Мама только вздохнула.
 
     Действительно, концерт был так себе. Лида, полная раскаяния, сумела удержать соседний стул свободным. Она окинула Майю одобрительным и слегка ревнивым взглядом, особенно пушистую копну свежевымытых волос - и ехидно заметила:
     - С тебя рубль за облитую голову.
     - Ну, знаешь ли! - возмутилась Майя.
     Лидино платье тоже было модным и хорошо сшитым, но девчоночьи-романтическим, зато майино оказалось настоящим шедевром, строгим и женственным. Оно не только шло ей, но и по-настоящему взрослило. Еще при входе в зал Майя поймала пару-тройку заинтересованных взглядов и с трудом смогла сохранить независимый вид. Алла сидела в окружении обычной свиты, в ярко-красном платье, по длине больше похожем на рубашонку. Ее великолепные волосы (тёмные, густые, слегка волнистые) были стянуты на затылке в роскошный "хвост" и перекинуты на грудь. На красном фоне они выглядели еще черней. Зрелище этой победоносной красоты что-то омрачило в действительно праздничном настроении.
     Рассеянно поддерживая разговор с Лидой, Майя отвлеклась.
     - Слышала?
     - Что?
     - Оглохла? Только что объявили: Влад будет петь!
     - Серьезно?!
     - Нет, шучу! Вон он, смотри.
     Трое, Влад в том числе, уже стояли на низкой сцене малого актового зала. Худощавый и нескладный Сергей тоже учился в десятом "А", как и Юрка, который больше остальных подходил к понятию "друг Влада". Они успели настроить гитары, потому что звук раздался чистый, слаженный, несмотря на неважную акустику. Это ничем не напоминало дребезжащие аккорды, которыми молодое поколение обычно терзает друг другу уши. Мелодия была мягкой, неторопливой, смутно знакомой. Потом Влад запел.
     Обработанная почти до неузнаваемости, забытая песня из тех, которые нравились, наверное, еще маме в ее школьные годы... глубокий низкий голос... глаза! Он словно видел кого-то за спинами сидящих на последнем ряду и пел для него одного. Для неё одной. Почему-то в сердце возникла короткая острая боль. Майя встрепенулась, стряхивая то, что когда-то называли - "чары". Оказалось, это было не только с ней - чуть правее, подавшись вперед, застыла молоденькая "англичанка", не замечая, что смотрит с откровенным девчоночьим обожанием. Майя сочувственно вздохнула.
     Раскланявшись в ответ на "бурные, продолжительные аплодисменты", троица удалилась, и Майя, совсем опомнившись, решила веселиться вопреки всему. Едва начались танцы, ее (впервые в жизни) начали приглашать наперебой. Потом появился Юрка. Он оттеснил прыткого девятиклассника и увел Майю на какой-то невероятно медленный и долгий танец. Заметив, что она украдкой озирается, бесстрастно отрапортовал:
     - Лидера здесь нет. Если и явится, то к шапошному разбору. Опасается поклонниц.
     - Ехидничаешь, да? Но он ведь классно пел!
     - Классно. Но не для наших девчонок.
     - Это точно, - задумчиво согласилась Майя.
     Юрка отстранился и внимательно ее оглядел.
     - Соображаешь или что-то знаешь?
     - Не важно. Я не трепло.
     Он усмехнулся и прижал ее крепче. Чёрт, это было приятно! Майя вдруг поняла, что (опять же впервые в жизни) не завидует Алле, которая, разумеется, блистала. Музыка гремела, смех становился всё громче, учителя не вмешивались.
 
     Совершенно запыхавшись после очередного шейка, Майя проскользнула в тёмный "10А" и уселась на ближайший от доски и окон стол. Сквозь Лидины художества с улицы пробивался свет редких фонарей, было прохладно и тихо. Незаметно для себя она принялась напевать что-то забытое, мамино любимое, пока не продрогла в лёгком шелковом платье.
     Неожиданный шорох заставил ее соскочить со стола.
     - Кто здесь?
     - Не пугайся. Это я, Влад.
     Вот когда она испугалась по-настоящему! Значит, он сидел и слушал ее жалкие потуги? Слушал - и ухмылялся?
     - Это нечестно! Раньше надо было шевелиться!
     - Тише. Услышат, заявятся. А нас тут и так слишком много. И потом, ты неплохо пела.
     - Врёшь, да?
     - Я никогда не вру, если дело касается музыки.
     Голос звучал серьёзно, без тени насмешки. Майя только начала успокаиваться, когда Влад поднялся со своего места на "камчатке" и пошёл вдоль прохода. Она сделала шаг к двери.
     - Лучше я уйду - замёрзла.
     - Не спеши. Вот, возьми. Давай посидим.
     Она настолько не ожидала ничего подобного, что безропотно позволила накинуть на плечи пиджак, пахнущий незнакомым, мужским запахом. Это был для неё даже не пиджак Влада, а первый пиджак, накинутый на плечи.
     Последовало долгое молчание.
     - Ты умеешь молчать, - заметил, наконец, Влад. - Редкое качество!
     - Я просто ошалела от счастья!
     - И у тебя есть чувство юмора.
     - Хотя откуда ему взяться у отличницы!
     - Да, я такой. Что ни скажу, всё ни в склад ни в лад.
     - Не замечала.
     - Да ты и меня-то не замечала.
     - В смысле, потому что отличница? Знаешь, я лучше пойду. По-моему, ты просто издеваешься...
     Влад усмехнулся.
     - Ты со всеми такая злая или только со мной?
     - А! Так значит, ты допускаешь, что слабый пол может быть на тебя зол?
     - Допускаю, конечно.
     - Раз уж речь не о музыке, ты, скорей всего, врёшь. А на деле привык ко всеобщему поклонению!
     - Так я - идол? Ну, спасибо! Вот отберу пиджак, и примёрзнешь к столу!
     Странно, но Майе вдруг стало легко. Она засмеялась.
     - Конечно, идол! Если узнают, где и с кем ты был во время танцев, меня прикончат.
     Она ожидала продолжения дружеской пикировки, но Влад вдруг спросил:
     - Это ты убиралась сегодня в классе?
     Чувство лёгкости ушло, вернулось смущение.
     - Да, я нашла твою тетрадь, - сказала Майя с усилием. - Я её выбросила. И я всё понимаю. Ее звали Майей, твою девушку?
     - Значит, знаешь... и все остальные знают?
     - Нет.
     Влад соскочил со стола, повернулся и стоял, касаясь ее ног, очень близко.
     - Самое странное, что её звали так же, как тебя.
     - Что ж тут странного?
     - Это очень странно, Майя, очень.
     Он наклонился. Это не был поцелуй, просто короткое и лёгкое прикосновение губ.
     - Мне давно хотелось поцеловать еще кого-то с именем Майя.
     Он вышел, и только тогда сердце запоздало и бешено застучало. Майя сидела в прохладной тишине тёмного класса, тихонько дрожа и не веря в то, что случилось.
     Господи, пиджак!
     Она выскочила за дверь, едва не сбив с ног Юрку, подходившего по коридору.
     - Слушай, ты не видела Влада... это что, его пиджак?!
     Чувствуя, как загораются проклятые щеки, она сбросила тёплую тяжесть Юрке на руки.
     - Отдай ему, ладно?
     - Майя, подожди!
     Но она даже не оглянулась.


     Каникулы плавно катились вперед в сиянии холодного январского солнца. Снега было невероятно много, лес казался сказочной страной, и хорошо накатанная лыжня петляла среди похожих на сугробы ёлок и кружевных от инея берез. Майя предавалась лыжным прогулкам истово, как выпущенный из каземата узник. В лесу Влад вспоминался редко – по крайней мере не так часто. Это были хорошие, яркие дни, далекие от вечера и от школы, но всё это снилось ей ночами в дурацких романтических снах. В этих снах она и Влад время от времени целовались, но, проснувшись, она не могла вспомнить деталей. Какая разница? Он был в её снах, а значит, в её жизни. На этом первом этапе еще не нужно было взаимности, не нужно было даже слов. Каникулы летели в направлении новой четверти, неизбежной и желанной. Первый школьный день приближался.
     "Ну и что?" - спрашивал рассудок.
     "Ничего. Я его увижу."
 
     Лида, старавшаяся сбросить снежный ком Майе на голову, наконец угомонилась.
     - Слушая, пошли сегодня в кино, а? Новый фильм, "Король Лир".
     - Это который мрачный? Где глаза выдавливают?
     - Ну и что? Зато новый.
     - Не хочу, он двухсерийный.
     - Ну, Майка-а... - заныла Лида по хорошо усвоенной привычке, - ну, пошли-и...
     - Ну пошли, пошли, горе мое!
     Майя не пожалела, что согласилась, хотя фильм и впрямь был на редкость мрачный. В последние дни было так много солнца и снега, что его унылая атмосфера казалась даже приятной. Шекспира в фильме уважали. Майя прониклась - и с досадой отмахнулась от Лидиного шёпота:
     - Смотри, смотри, на Влада похож!
     Нет, конечно. И всё же что-то такое было в мужчине на экране: взгляд? Поворот головы? Женщина бросилась вперед и прильнула к его ноге, к мягкой коже сапога на конском боку, глядя вверх с обожанием, как "англичанка" на поющего Влада.
     И тогда это случилось. Горячая волна прокатилась внутри до звона в ушах, до покалывания в коже губ, до дрожи. Ненадолго Майя ощутила разом всё свое тело. Волна медленно растаяла внизу живота, в том месте, которое раньше никак о себе не заявляло. И в этот короткий промежуток времени Майя со всей полнотой ощутила, что это она прижимается к человеку на коне, стремясь проникнуть сквозь ткань его одежды, испытать прикосновение к коже и замереть так. Человек на коне не был даже Владом - он был мужчиной, мужчиной вообще.
     Она сидела, ничего не видя перед собой. Что это было? Что-то, вспоминать о чем было теперь неловко. Но всё прошло, думала Майя с облегчением.
     Она не знала, что это уже не важно. Да, всё прошло. Но и всё случилось. Она проснулась.


     4. Непонятное

     То, что Влад встречается с Аллой, выяснилось в первый же день новой четверти. Майя приняла новость спокойно, просто пожала плечами. Дотошная Лида захотела знать, что значит "встречается".
     Угловатая Лариска, чья жизнь заключалась в пересказе кусочков новостей из чужих жизней, придвинулась ближе:
     - Ну, в кино ходили, гуляли вечером в обнимку, целовались взасос! Танька Мурашова из окна видела: встали прямо под фонарём...
     Майя незаметно отвернулась. "Взасос под фонарём»? Это совсем не подходило к Владу! А вот к Алке - да, к Алке подходило. Жадное, чавкающее слово! Как она, должно быть, прилипла к нему - как пиявка!
     - Майка, ты что? Садись!
     Она опомнилась. Класс вместе с химичкой смотрел на неё удивленно. Майя села.
     Дома, вернувшись из школы, она немного поплакала на диване, ничего особенного не чувствуя. Ну разве что смутное ощущение, что её предали. Почему, ну почему он должен был оказаться до такой степени как все? Пусть бы кто угодно, но Алка... это походило на насмешку.
 
     И третья четверть потянулась, теперь уже бесцветная, пустая. Неинтересно было просыпаться по утрам, неинтересно входить в класс. Ах, как она тащилась, как еле ковыляла, эта дурацкая третья четверть! А Майе хотелось, чтобы она пронеслась метеором и исчезла, исчезло всё постылое второе полугодие... вместе с Владом. И чтоб уехать. И чтоб всё забыть.
     Иногда, свернувшись в углу дивана, она тешилась мыслями о каких-то далеких городах, о людях, не имеющих четкого облика в этих видениях - но разумеется, мужчинах, молодых, и красивых, и в тысячу раз лучших, чем Влад! Здесь обычно испускался долгий вздох: что толку в воображаемых красавцах, если они далеки и бесплотны, а проклятый Влад день за днём маячит поблизости?
     Вначале школа насторожилась и как-то затаилась, узнав о новоиспеченном романе. "Ага, идол, теперь-то ты слетишь со своего пьедестала!" - злорадствовала Майя. Она ждала... и ничего не случилось. Наверное, Владу было позволено всё. Она одна выразила своё отношение, и выразила открыто. Было даже не важно, замечает ли Влад её презрение, замечают ли другие и что думают по этому поводу. Предатель! Из-за того, что она носила имя далёкой, незнакомой и несчастной девушки, Майе казалось, что предали её.
     Если раньше она вела себя с намеренной прохладцей, то теперь уделяла школьному кумиру не больше внимания, чем плевательнице возле мужского туалета. Так было лучше, достойнее, чем гадать, как другие девчонки, кого Влад выберет, когда ему надоест Алла. Дурёхи! Разве Алка может надоесть? Такие ноги увидишь не во всяком французском журнале мод, а уж их-то Майя навидалась. Правда, она смутно угадывала, что Аллино совершенство безлико. Что с того? Влад всё равно выбрал безликую, но совершенную Аллу. В своих предельно коротких юбках она появлялась в "10А" по несколько раз на дню, снова и снова закрепляя обретённые права. Как же коробила её намеренная фамильярность! И уж конечно, на губах Влада мелькала насмешливая улыбка, которую Майя чувствовала всей спиной. Она дала себе слово не оглядываться, что бы ни происходило в районе "камчатки", и нарушила его только однажды: когда Алла, особенно игриво настроенная, вдруг сказала: «Владик».
     Впрочем, обернулись все. Влад перестал улыбаться. Алла как-то сникла. Майя поспешно отвернулась. "Не может быть! У нее что, НЕТ никаких прав? Он что, смеётся НАД НЕЙ? Но тогда зачем это начал?"
     И всё постепенно стало хуже, болезненней, всё стало приниматься близко к сердцу. Странно, но по пятерке-другой в день Майя продолжала исправно получать - так никакие передряги не помогают толстухе сбросить хоть килограмм веса (возможно, дело в инерции). И держаться она ухитрялась так, что даже Лида не лезла с расспросами, а значит, ни о чем не подозревала.
 
     Так проволокся серый метельный февраль. В первых числах марта, дожидаясь после физкультуры копушу Лиду, Майя невольно задержалась с кучкой злостных сплетниц. Разгоряченная и усталая, она сидела не слушая, но когда Лида застыла с вытаращенными глазами, ничего не осталось, кроме как обратить внимание.
     - Да ладно тебе! Это уж слишком! - отмахнулась Лариска, хотя лицо у нее от любопытства обострилось почти в линию.
     - Ничего не слишком! Я от Мухиной слышала. Она же Алкина подруга! Не верите? Тогда ничего больше не скажу.
     Симпатичная Люба притворно отвернулась, теребя разбросанные вещи.
     - Ну уж нет! Говори, раз начала!
     - Ладно, так и быть...
     Люба понизила голос до шёпота. Лида придвинулась ближе. Понимая, что ничего хорошего не услышит, Майя придвинулась тоже.
     - Это было, когда Алкины родители уезжали на похороны - ну, вы знаете, той бабки из Вологды. Влад ночевал у Алки, и они... понятно, чем занимались.
     - Враки! - не выдержала Лида.
     - Почему это враки? - вспыхнула Люба. - Алка сама призналась!
     - Да ну их, Майка, пойдём! Сдурели совсем со своими сплетнями. Враньё ведь, правда?
     Лида говорила жалобным голосом, но глаза у неё блестели, и видно было, что в душе она верит. Майя отозвалась не сразу.
     - Правда то, что Мухина бы такого не разболтала. Она Алке хорошая подруга.
     - А ты веришь?
     - Даже не знаю... в каждой сплетне есть доля правды.
     Ночью Майя лежала, даже не пытаясь уснуть, и медленно погружалась в странные, непривычные фантазии. Тот фильм, с мужчиной на коне... Алла и Влад, голые... острая боль в сердце - в ней даже что-то приятное. Как он выглядит голым, Влад? Снова они! Сознание отпрянуло от подробностей, вычитанных в книгах и услышанных от подруг, но картина вернулась, и Майя начала думать дальше, пока не заметила, что руки трогают тело под рубашкой. Она в ужасе спрятала их под поясницу. Но видение не уходило, тела двигались, и скоро стало так жарко, так душно, и это она была в руках Влада, в руках мужчины! А руки снова принялись за своё - и она отказалась от борьбы.


     Проснувшись, она сразу всё вспомнила, и лежала пристыженная и испуганная. Что это было с ней ночью? Ужас какой! Неужели с другими девчонками случается такое - с Лидой, например? Невозможно! Ведь и у неё никогда раньше не возникало таких странных желаний. Может быть, она больна?
     Стиснув зубы, Майя легко провела по животу вниз. Нет, ничего не чувствуется. И не хочется. Но ведь это было!
     За завтраком она сидела молчаливая и задумчивая, как в тот день, когда узнала историю жизни Влада. Мама не приставала, как всегда в случаях затяжного молчания. За чаем, вдруг решившись, Майя спросила:
     - Мам, а это больно, когда женщиной становишься?
     Чашка в маминой руке накренилась, но и только.
     - Ты что же, собираешься стать женщиной?
     - Теоретически подковываюсь, - ответила Майя, не дрогнув.
     - Больно ли? Насколько мне известно, немножко.
     - А вообще быть женщиной приятно?
     - Это зависит от многого. А что случилось?
     - У нас одна девчонка и один парень... ну, ты понимаешь, - неохотно пояснила Майя.
     - У них любовь или просто так?
     Майя в восхищении повела плечами. Никто из одноклассниц (она знала это наверняка из жалоб девчонок) и помыслить не мог завести с мамой разговор на такую тему.
     - У неё... не знаю, понимает ли она, что такое любовь, но он ей небезразличен. А он - просто так. По-моему, - добавила она, чтобы быть честной.
     - Тогда очень жаль, что они это затеяли. Это ведь может быть чудесно, а может быть кое-как.
     На этом этапе Майя расспросы прекратила, боясь ляпнуть что-нибудь лишнее. Вот если бы можно было рассказать маме о том, что было ночью! Она на миг разрешила себе вспомнить судорожное, сладкое ощущение - и отшатнулась с отвращением и смутной благодарностью: ведь когда это случилось, все видения рассеялись, и она снова стала собой, уснув сразу и без снов.
     Это было долгое воскресенье, полное раздумий и опасений, но ночью ничего не случилось. А утром наступило Восьмое марта.


     Оттепель серебристо капала с крыш, и очень хотелось весны. С этим новым беспокойством в себе Майя удивлённо озиралась по дороге в школу: всё было не так, не так даже дышалось. Сырой воздух ощущался сладким, густым, и пахло мягкими, вкусными запахами - так ещё никогда не было весной!
     Ради праздника она надела в школу голубое платьице-клёш с широким поясом, а мама, заговорщицки подмигнув, протянула ей безумно красивую и совершенно импортную коробку.
     - Что это?
     Боже, это были колготки - мечта всех девчонок! Целая упаковка маленьких коробочек!
     - Откуда?!
     - От папы, подарок к Восьмому Марта.
     Майя скорчила было привычную гримаску, но не сумела ее удержать и улыбнулась.
     - Передай ему "спасибо".
     - Уже не успею.
     - Ну когда вернётся, передай. Правда, спасибо!
     В дверях класса она лоб в лоб столкнулась с выходящим Владом. Он приостановился и оглядел ее с головы до ног, без улыбки, задумчиво.
     - Здравствуй, Майя. С праздником!
     - Здравствуй, Влад. Спасибо, - ответила она бесцветным голосом.
     Он отступил в сторону, давая дорогу. "Не покраснею, ни за что не покраснею! Ну что я за дура! Откуда ему знать про мои ночные мысли?" Паника была такой мощной, что Майя так и не поняла, покраснела или нет. Зато она уловила запах, которым пахнул тот наброшенный ей на плечи пиджак: запах его кожи, волос, его тела.
     Когда ритуал поздравлений завершился и она уселась за стол, на нем оказалась пушистая, как цыплёнок, веточка мимозы. Почему-то она повернулась туда, где сидел Юрка. Тот как раз смотрел на неё и, поймав взгляд, медленно кивнул. Всё еще взволнованная, возбуждённая, слегка растерянная, она улыбнулась в ответ.
     Через минуту её тронули за плечо. Юрка осторожно поставил мысок ботинка на перекладину Майиного стула и наклонился, опираясь локтем о колено.
     - Ты сегодня красивая.
     - Это что, намёк? Что обычно я некрасивая?
     Юрка усмехнулся.
     - Тебя надо заметить. Для того, кто заметил, ты красивая всегда.
     - И для кого же это я всегда красивая? - фыркнула Майя, упорно отказываясь вести разговор всерьез.
     - Для меня.
     - С сегодняшнего дня?
     - Нет, с Новогоднего вечера. Пойдем сегодня в кино? На "Слуг дьявола"?
     - Так уже был...
     - Чудачка, какая разница? Это только так называется, "в кино".
     - Понимаю. - Майя перестала улыбаться. - Мне полагается подумать?
     - Если хочешь, но недолго.
     Юрка направился к своему ряду под истошный аккомпанемент звонка.
     - Чего он хотел? - тут же подсунулась Лида.
     - В кино пригласил.
     - Ох! - задохнулась Лида, округляя глаза. - Везёт тебе! Самый красивый парень в обоих десятых!
     - Как? А Влад? - не удержалась Майя.
     - Ну, Влад! Влад - это... это...
     - Бог, - подсказала Майя ехидно.
     - Да что ты вредничаешь, честное слово? Сама знаешь, что Юрка самый красивый! Скажешь, нет?
     - Меркулина!
     Лида притихла. Тихо сидела и Майя, размышляя. Лида была права насчёт Юрки. Смуглый, темноволосый, стройный. Усы он не брил, и они ему невозможно шли - мягкие, тёмные, ещё негустые. И глаза у него тёмные, мягкие. Не то, что у Влада. Влад, всегда Влад! И долго это будет продолжаться?
     Чувствуя себя слегка пьяной от весны, от праздника, от всего, что случилось в последние дни, Майя повернулась к Юрке, который по-прежнему на неё смотрел, и так же, как недавно он, медленно кивнула.


5. Взрослый поцелуй


      Прошёл почти весь март. Вернулись метели и прекратились, снова закапало с крыш. Класс привык, что Майя и Юрка появляются в школе вместе. У этого было по крайней мере одно положительное следствие: Майя перестала опаздывать. Жизнь ее, против ожидания, впала в спокойную колею, и то ночное безумие больше не повторялось. Иногда они бывали в кино, в теплые вечера гуляли между посёлком и близлежащим городком, разговаривая, много смеясь, валяясь, как маленькие, в снегу. Юрка шёл рядом, обнимая ее за плечо, иногда слегка прижимая, и Майе казалось, что ничего нет лучше этого тёплого покоя на душе. Было приятно, что Юрку считают её кадром, и смешно - думать, как вытянулись бы лица девчонок и особенно ребят, узнай они, что она и Юрка так ни разу и не поцеловались. Не то чтобы она не позволяла, просто до этого как-то не доходило. Майя считала, что Юрка бережёт то, что возникло между ними - ведь всё изменилось бы с первым же поцелуем, и - кто знает - к лучшему ли? Да и что в них такого, в поцелуях? Она уже прижималась губами к губам, и ничего потрясающего в этом не обнаружила. А взасос, наверное, ещё хуже. Что приятного, если всю обслюнявят? Думать так было смешно и чуточку грустно: хотелось, чтобы было чего ждать, а разве ждут чего-то слюнявого?
     Вечер был неожиданно морозный, и Майин смех прозвучал звонко и далеко.
     - Ты что? - удивился Юрка.
     - Так, ерунда одна пришла в голову.
     Они подошли к подъезду, в котором оба жили.
     - Зайдешь к нам? - спросила Майя.
     - Поздно уже. Постоим немного между этажами.
     В тёмном подъезде было тихо и тепло. Улица искрилась в свете редких фонарей, особенно красивая сейчас, когда было ясно, что снег уже ненадолго.
     - Ох и замёрзла я... - пожаловалась Майя, хватаясь за круглый бок радиатора.
     - Давай руки.
     - А ты не замёрз разве?
     - Только ноги.
     Юркины руки, и правда, были горячими. Майины пальцы сразу заныли. Бог знает о чём рассеянно думая, она смотрела в окно, когда Юрка вдруг наклонился и поцеловал ее. Внутри его губ было тепло, даже горячо, и каким ласковым оказалось это втягивающее движение!
     - Ты никогда толком не целовалась, да?
     - Смешно?
     - Хорошо. Хочешь, научу?
     Некоторое время она с примерным усердием училась, а потом они целовались так долго, что заболели губы. Майя обеспокоенно потрогала их кончиком пальца. Юрка улыбнулся.
     - Не бойся, я не оставляю синяков.
     - И хорошо. Все решили бы, что синяки не от тебя.
     - Это почему?
     - По-твоему, они знают, что мы до сих пор не целовались?
     - Точно! Как просто всё получилось... а я чёрт знает что себе представлял!
     - Ты представлял?
     Майя вдруг заволновалась. Что он представлял себе? И что делал при этом? Если с парнем происходит то же, что с ней... что он делает тогда? Она вдруг осознала, что там, под одеждой, у Юрки есть тело.
     И подалась назад.
     - Ты что? - спросил он смущённо.
     Майя хотела ответить, но в горле пересохло, и вырвался только сдавленный звук. Совершенно ясно, что они подумали об одном и том же, что Юрка сейчас представляет её тело под одеждой! Но она не сопротивлялась, когда он вновь притянул её к себе и поцеловал. Всё было иначе в этот раз: ноги вдруг ослабели и закружилась голова. Рука торопливо, неловко расстегнула пальто, и Майя не противилась. Ладонь легла на ткань блузки, и почему-то это казалось неправильным, почему-то хотелось соприкосновения кожи с кожей!
     "Кто это дышит так громко? Неужели мы оба?"
     Она просунула руку под шарф и за ворот Юркиной рубашки, изумляясь тому, что его кожа обжигает.
     Внизу хлопнула дверь. Они отскочили друг от друга, прижавшись к противоположным стенам.
     - Как странно... - после долгого молчания сказал Юрка.
     - Что странно?
     - Как это было...
     - В смысле... целуются не так?
     - Получается, что и я толком не целовался до тебя. С тобой... с тобой я бы ни за что не ручался!
     - Ты о чем?
     - Да так, ни о чем.


     В ту ночь с Майей снова случилось то, чего она так боялась. Хуже всего, что это был не Юрка, а Влад. Она пыталась, пыталась прогнать наваждение, но становилось только хуже, а тело вело себя, как отдельное своенравное существо, оно не желало подчиняться! Измученная, плача от бессилия, от ненависти и презрения к себе, она сделала ЭТО снова. Потом ненадолго стало легко, пока не пришло отвращение. Майя уснула с мокрым от слёз лицом.
     Но утром всё неприятное исчезло, растаяв вместе с ночью, осталось лишь воспоминание о долгом поцелуе в подъезде. На уроке острое ощущение взгляда заставило повернуться в Юркину сторону. Да, он смотрел на неё, низко склонившись над тетрадью. Так он никогда ещё на неё не смотрел.
     Несколько раз за урок, сама того не замечая, она поворачивалась - и каждый раз Юрка смотрел этим новым взглядом. Она словно стала одним оголенным нервом, и знала, что Влад замечает, как они переглядываются, и что это почему-то не нравится ему.
 
     Но прошло немало дней, а встречи с Юркой (к великому Майиному облегчению) оставались прежними, словно того вечера в подъезде вообще не было. Так закончился март. Шло время весенних каникул.
     Трудно сказать, почему во время одной из неспешных прогулок по поселку они решили забрести на танцы. Там уже начинался "шапошный разбор", и кто-то из закоренелых танцелюбов попросил медленный на дорожку.
     Они не танцевали с самого Новогоднего вечера и теперь медленно переминались в полутёмном зале, пока Юрка не начал поглаживать там, где лежали большие пальцы его рук. Это было хорошее, незаметное движение, но потом грудь, которой так ласково и легко касались кончики пальцев, стала больше, стала чужой, и маленькая батистовая клетка стала ей тесна. Там, где она касалась юркиной груди, появились две твёрдые вершинки.
     - Юрка! - взмолилась Майя чуть слышно. - Не делай так! В тот вечер мне потом было...
     Она до боли закусила губу. Ласкающее прикосновение исчезло.
     - Ладно, не буду. Тебе неприятно потому, что это я?
     - Нет, просто это кажется как-то неправильно...
     Юрка остановился.
     - Тебе нравится Влад, да? С ним это будет правильно?
     - Пошли! - она решительно зашагала к выходу. - Здесь не место для объяснений.
     Они уже довольно долго шли по прохладной апрельской улице, свежей после недавнего дождя, когда Майя наконец заговорила.
     - Я не знаю, как это было бы с Владом - я не пробовала. Может быть... может быть, просто слишком рано... никто ведь не объяснял мне, что правильно, а что нет. Но как-то кажется, что потом не должно оставаться чувства вины.
     - Со мной, значит, остаётся?
     Она промолчала.
     - Ты странная. Как Влад. Вы подошли бы друг другу. Я всегда удивлялся, зачем ему эта курица Алка.
     - Почему ты говоришь мне это?
     - Просто потому, что теперь можно. Все равно у нас не получается. Было здорово тогда, до подъезда, но дальше я так не могу. Если будем и дальше встречаться, я буду целовать тебя и прикасаться к тебе. Выбирай.
     Майя судорожно глотнула. Зачем? Всё было так хорошо!
     - Сейчас выбирать?
     - Нет, просто вообще выбирай.
     - И если я скажу... если... то мы никогда не встретимся больше вот так?
     - Нет! А, чёрт, глупость какая! Встретимся, конечно. Ты ведь мне нравишься...
     Майя облегченно вздохнула и неожиданно для обоих обхватила Юрку за шею. Поцелуй был долгий, как тот, но совсем иной - просто ласковый. И ничего страшного не случилось с ней ни в эту ночь, ни позже.


     Вечер Весны по традиции назначался на последнюю субботу апреля. Мама предалась подготовке к нему с энтузиазмом едва ли не бОльшим, чем сама Майя, и без всякого сожаления изрезала почти новую блузку, превратив ее в сногсшибательный верх для чёрной юбочки-клёш. На вопрос "И тебе не жалко?" она  помотала головой:
     - В какой-то мере это и мои шестнадцать лет, поэтому не жалко.
     Майя отступилась.
     Было удивительно тепло, деревья успели обзавестись крохотными листочками, а под ними на окраине леса всё было покрыто медуницей и фиалками.
     Лида забежала за Майей за целый час до вечера, зная, что Юрка репетирует и провожатым быть не сможет.
     - Они что же, весь вечер будут играть?
     - Да нет, сыграют несколько песен.
     - Слушай, я уж и не помню, когда заставала тебя одну. Из-за этого Юрки до тебя не достучаться.
     - Глупости какие! Как мы с тобой виделись, так и видимся.
     - Только в школе. Нет бы, посидели, ты бы мне рассказала, как у вас что... и вечно ты теперь с экскортом.
     - Эскортом.
     - Я и говорю - экскортом.
     - Так ведь мы живём в одном подъезде! Не бегать же мне от него.
     - Как же, побежишь от такого! Девки себе все локти обкусали, особенно Любка. Письмо, говорят, писала ему. Но побоялась, что он тебе расскажет, и не отправила.
     - Да неужто? - театрально изумилась Майя. - Я думала, все на Владе помешаны.
     - Да что ты так вскидываешься, стоит Влада помянуть?
     Лидино лицо приобрело то странное, совершенно несвойственное ей выражение, с которым она обычно выдавала глубокие и взрослые сентенции.
     - Влад здесь никому не по зубам, о нём мечтать только можно. А Юрка - это что-то реальное, это можно получить. Ох, Майка, я бы не отказалась побыть денёк-другой на твоём месте!
     Лицо её снова расплылось в обычной мягкой улыбке.
     - Май, скажи хоть, целуется он как? Забойно?
     - Забойно, забойно.
     - Ой, опять краснеешь!
     - Да ну тебя!
 
     Вечер чем-то напоминал Новогодний - впрочем, все школьные вечера были похожи друг на друга. Алла пришла в том же красном платье и оглядела Майю, поджав губы. Та не заметила: она отчего-то очень волновалась.
     На сей раз мероприятие проходило в большом актовом зале, где испокон веков барахлило отопление, поэтому помещение закрывали на всю зиму. Вот где были и объём, и акустика! Слегка потустороннее гудение электрогитар заполнило пространство под высоким потолком, как невидимый водопад. Песня, которую выбрали ребята, появилась недавно и как раз была на пике популярности. Майя не меньше ста раз прослушала ее на своем проигрывателе и, казалось бы, не могла уже получить сколько-нибудь сильного впечатления, но странное предчувствие, не оставлявшее с утра, и голос Влада, и весна - всё это вдруг сработало, как выпитый залпом бокал шампанского. Она сидела, опустив голову, рядом с восторженной Лидой, и кто-то невидимый шептал на ухо: "Посмотри... посмотри..."
     Она подняла глаза. Они оба смотрели на неё, Юрка и Влад. Юркины глаза были мягкие, грустные, а у Влада... это был напряжённый, повелительный взгляд, как у гипнотизёра. И вот тут Майя покраснела сразу за все моменты, в которые сумела побороть проклятую привычку. Горячая мягкая кисть коснулась лица, шеи, рук - кажется, даже груди! Она снова уткнулась взглядом в колени, чувствуя вместо себя один малиновый костёр. Глянула украдкой. Господи, вот дура-то! Конечно, он смотрел не на нее, а чуть выше и левее - как обычно, в никуда. Злость на себя и на Влада, горькая насмешка над собственной наивностью - чего только ни закопошилось в голове под медленный грустный аккомпанемент песни.
     - Май, ты что, заснула? - затормошила ее Лида, как только закончилась последняя песня. - Я чуть не заревела, честное слово! Мало ему всего остального, так еще и голос потрясающий! Эх, и почему я не Алка?
     - Ты вроде мной хотела быть полчаса назад, - ядовито напомнила Майя.
     - А я влюбчивая и изменчивая!
     Лида идиотски захихикала.
     - Да ну тебя!
     - Ты куда?
     - В туалет. Пошли вместе, сунем твою голову под холодную воду.
     Не обижаясь, Лида беспечно махнула рукой.
     - Зато я страдать не умею. Иди одна, мне Лариска обещала что-то ЭДАКОЕ рассказать. Вернёшься - перескажу.
     Начинались танцы. Пронырливые шестиклашки, чтобы быть допущенными к зрелищу, расставляли стулья вдоль стен. Лавируя между ними, Майя направилась к выходу. Она так резко повернула из коридора к лестнице, что поскользнулась и едва не упала. И только поэтому, осторожно выпрямляясь, заметила. Дверь под лестницей обычно бывала заперта, её приоткрывали только во время мероприятий, чтобы неофициально дать старшеклассникам возможность покурить. Сейчас у двери стояли Юрка и Влад. Что-то было не так, что-то угадывалось в их напряжённых позах, и хотя слов не было слышно, Майя сообразила, что это не просто лёгкий трёп во время перекура. Неужели выяснение отношений? Или, может, обмен признаниями? Она стояла в тени за колонной, лихорадочно решая, как поступить: пройти мимо, сделав вид, что не замечает, или вернуться в зал? Потом Юрка зло стукнул по стене сжатым кулаком, и она малодушно бросилась назад в коридор.
     Что же теперь? Вернуться на танцы? Что могло случиться между Юркой и Владом? Ссориться им вроде не из-за чего... неужели обсуждают её? Как какая-нибудь Лариска, Юрка выкладывает подробности, детали? Нет, невозможно!
     Щёки горели, руки были, как лед, и она вся дрожала слегка, поэтому пришлось пробраться в единственное доступное убежище. Не все из класса (тем более, не учителя) знали, что замок в двери открывается нажатием любого острого предмета. Бесшумно защёлкнув его за собой, Майя вздохнула с облегчением.
     Было совсем светло за чисто отмытыми окнами - вообще всё было иначе, чем в тот далёкий вечер. Из открытой фрамуги тянуло тревожными весенними запахами. Шестиклашек выставили из зала, и они понеслись вокруг школы, оглушительно вопя. Майя отвлеклась, наблюдая, как они возятся в песке для прыжков в длину.
     - Я так и думал, что ты здесь, - раздалось за спиной.
     Каким-то чудом ей удалось не подскочить и не вскрикнуть.
     - Опять мешаем друг другу уединяться? Не волнуйся, я уже ухожу.
     Она направилась к двери, но Влад остановил её, поймав за запястье.
     - Презираешь меня?
     Майя молча попыталась вырваться.
     - Ответь!
     - За что мне презирать тебя? - Она снова начала дрожать.
     - Ты знаешь. За Алку.
     - Меня это не касается.
     - Майя... сколько можно играть в эти игры?
     - Ты о чём?
     - О Юрке. Вы ведь просто друзья. Вернее, ОН для тебя просто друг.
     - А вот это уже не касается тебя!
     Влад неожиданно отпустил ее, но тут же с силой схватил за плечи.
     - Ты не с ним должна быть, а со мной!
     Руки его были, как тиски. Юрка никогда не схватил бы её так! Странно, она не только дрожала, но и онемела вся, особенно губы, которые с трудом шевельнулись, отвечая:
     - Ты первый начал. Пусти, мне больно!
     Тиски ослабели, но он всё так же крепко держал её за плечи, не прижимая и не отпуская.
     - Да, я начал первый. Когда-нибудь расскажу, почему. А пока...
     Этот поцелуй был так же не похож на Юркин, как Юркин - на первые неумелые прижимания губами. Он не имел ничего общего с тем, как целуются в шестнадцать лет, и даже не из-за того, как скользнул внутрь рта язык - это был берущий, взрослый, мужской поцелуй, и что-то в ней сразу встрепенулось, отвечая.
     - Нет! - прошептала Майя. - Юрка...
     - Юрка знает.
     Ярость вспыхнула так, что всё вокруг на мгновение почернело. Майя вырвалась, с силой толкнув Влада в грудь.
     - Что он знает? Что ты берёшь то, что хочешь, и когда хочешь, даже у друзей? Ненавижу тебя!
     Она стояла, сжав кулаки и задыхаясь, впервые покраснев не от смущения, а от злости. Странно на нее посмотрев, Влад вышел, и дверь за ним приоткрылась с неприятным скрипом. Майя начала плакать, сперва молча, потом всё громче и наконец навзрыд, усевшись за первый попавшийся стол и уткнув в ладони мокрое лицо. Тело мучительно ныло, словно избитое.
     - Плачешь, - сказал Юркин голос. - Значит, это серьезно. Прогнала?
     Майя кивнула, размазывая слезы ладонью.
     - Только не думай, что он исподтишка... что бы тут у вас ни случилось. Мы с ним поговорили.
     - А я? Меня кто-нибудь спросил? Или не обязательно?
     - Ты хороший друг, Майка, но ведь это правда, что он тебе нравится.
     - Он тоже это знает? Откуда, интересно? Может, ты ему и сказал?
     - Не кидайся еще и на меня. Ничего я ему не говорил, и понятия не имею, что он знает и откуда.
     Заплаканные глаза сверкнули.
     - Зато я знаю! Он возомнил, что все по нему с ума сходят, что каждая только и мечтает, что о его знаках внимания!
     - Но ведь он тебе нравится.
     Майя только вздохнула.
     - Вот что, пошли-ка домой. Не в зал же тебе идти в таком виде!
     Юрка помог ей подняться.


     6. Что ему нужно от тебя?

      Майя плохо помнила остаток вечера и последующее воскресенье. Заходила удивленная Лида, узнать, куда исчезла Майя с Вечера Весны. Она посидела рядом, предложила пройтись, не встретила энтузиазма и тихо удалилась, явно подозревая какую-то жуткую ссору между Майей и Юркой.
     В какой-то момент мама молча укрыла ей колени пледом и погладила по голове.
     - Спасибо, мам. - Майя вымученно улыбнулась в ответ. - Всё будет в порядке. Ничего такого страшного не случилось. Я расскажу... потом. Посижу немного - и расскажу.
     "Немного" растянулось почти на всё воскресенье, но постепенно оцепенение прошло. Вялость ещё длилась, и Майя сидела за столом, бездумно рисуя в блокноте контуры деревьев и людей. Раздался звонок в дверь.
     - Майя! К тебе.
     - Юрка? Пусть пройдет.
     - Это не Юра. Мне кажется, это тот молодой человек, который называет себя Владом.
     Майя поднялась.
     - Это невозможно, - глупо сказала она.
     - Почему? Он что, не существует?
     - Существует, но...
     - Тогда выйди. - Мама вдруг улыбнулась. - Дело ведь в нём, да? Вот и поговорите.

     Влад стоял, опершись плечом на дверь. "Ой, джинсы!" это было почему-то первое, что подумала Майя при виде него. "Какие потёртые!"
     - Мне уйти? - спросил он.
     - Проходи, - вздохнула она. - Только чтобы рассмотреть твои джинсы.
     Четверть часа назад казалось, что она уже никогда ничего не сможет  чувствовать, но вот он стоял рядом, этот невозможный Влад со своими узковатыми зелёными глазами и гривой рыже-каштановых волос, с уже загорелым лицом, и руками, которые могли сжать, как тиски - и она чувствовала, чувствовала ещё как!
     - Сядем? - спросил он, словно это она пришла к нему в гости.
     Они сели.
     - Злишься. - Он сидел не слишком близко, и всё же Майя звериным каким-то чутьём уловила ему одному присущий запах. - Злишься. Обижаешься. Ненавидишь меня. Презираешь. Чистый минус. А в плюсе есть что-нибудь?
     - Что, беспокоит брешь в рядах поклонниц?
     - Беспокоит. Я привык к абсолютному поклонению.
     - Этого никогда не было! - вспыхнула Майя.
     - А я счастливо заблуждался.
     Его улыбка снова была на месте - насмешливая, лёгкая. Майя хотела сказать что-нибудь резкое, но неожиданно для себя спросила:
     - А джинсы чьи?
     - Американские. Левис. Показать лейбл?
     - Что?!
     - Знак фирмы. Зад только придётся выставить, а это неприлично. Вдруг твоя мама войдет?
     - Мама не входит, если дверь закрыта.
     Улыбка исчезла, глаза сузились ещё больше.
     - А за закрытой дверью - ты с Юркой?
     - Не твоё дело!
     Что-то случилось вдруг с Майиной способностью краснеть. Наоборот, побелели даже губы. Никогда, ни за что она не скажет ему, что в тех немногих случаях, когда Юрка бывал в квартире, дверь бывала всегда открыта!
     - Пожалуй, мне лучше уйти, - мрачно сказал Влад, поднимаясь.
     - Самое время, - она поднялась тоже.
     Он сделал пару шагов к двери и повернулся.
     - Ты так никогда и не скажешь мне "не уходи"?
     Что он об этом знал! Больше всего на свете ей так и хотелось сказать, но что-то - упрямство, гордость, обида? - не позволяло.
     Влад вернулся с мрачной усмешкой, качая головой. Положил обе ладони ей на шею. Пальцы зарылись в волосы, лицо наклонилось, приблизилось. Майя закрыла глаза, ожидая поцелуя с испугом и жадностью, но губы просто начали медленно поглаживать ей рот от уголка к уголку, и ощущение отдалось во всем теле. Не зная, как реагировать, она просто часто, мелко дышала, пока не притянули за плечи. Тела столкнулись, её окутало облако исходящего от него жара, мужского запаха, и комната кружилась, кружилась, кружилась...
     Майя не сразу заметила, что прижимается бёдрами, вцепившись обеими руками в пояс джинсов. Она отдернула руки, и Влад сразу ее отпустил.
     - Пожалуйста, не тешь себя надеждой, что ещё не всё между нами решено.
     На его лице было странное жёсткое выражение, глаза казались незнакомыми, пьяными, но голос звучал ласково - наверное, то, что он говорил, не было для неё обидным.

     Когда Влад ушел, Майя сделала усилие, чтобы не думать и не вспоминать. Он словно взял её за руку и собирался повести во взрослый мир, в котором жил сам и который был ей совсем незнаком. Это пугало, но и тянуло, и фыркать дальше означало бы то, что она ненавидела - выделываться.
     Майя прошла на кухню, где мама читала, попивая кофе.
     - Я горжусь тобой, - сказала она.
     - Мама!
     - А ведь Лида права... - мама помолчала. - Он очень взрослый. Этому есть причина?
     - Да.
     - И ты её знаешь?
     - Знаю.
     - Впервые в присутствии человека настолько молодого я чувствовала себя с ним на равных. Это необычно. И он, в самом деле, очень привлекательный. Ему нравится быть кумиром?
     - По-моему, ему безразлично. Просто он прирожденный лидер.
     - Да, это налагает обязательства.
     Майя покосилась на маму, но та была серьёзна.
     - А что ему нужно от тебя?
     - Ну... встречаться.
     - Встречаться! - Мама вздохнула. - По-твоему, это хорошая идея?
     - Я что, совсем урод? - возмутилась Майя.
     - Вы не равны в другом. Ты - сама наивность, а он...
     - Я - не сама наивность, мама, - тихо возразила Майя (когда-нибудь всё равно пришлось бы это сказать).
     - Да? Какие же мы слепые, взрослые дурочки! Ну-ну, не смотри с таким укором. Я только хочу сказать, что, дай нам волю, мы оставили бы вас детьми на всю жизнь. Я сказала бы : "Будь осторожнее!", но кто знает, где истина? Даю "добро", если мое мнение кому-то интересно.
     - Мама!
     - И когда же вы начнёте встречаться?
     - Завтра, после демонстрации.
     - Почему "после", а не "на"?
     - Потому что на демонстрацию ходят только примерные ученики вроде меня. Ребята будут репетировать, пока соседей нет. Кстати!..
     - Ты куда?
     - К Юрке зайду. Нельзя же так...
     Некоторое время спустя, сидя рядом с Юркой на скамье у подъезда, Майя вдруг сказала:
     - Странно! Сегодня последний день апреля и наш с тобой последний день.
     - А почему такой погребальный тон? Надеюсь, тебе не хочется, чтобы я умер от горя? Или хочется?
     - Собираешься наговорить обидного на прощанье?
     Юрка пожал плечами.
     - Был бы ангелом - крылья бы росли. Хочешь честно? Я был бы рад, если бы у вас ничего не вышло. Ко мне ты за утешением не придёшь - и всё равно.
     - Что ж, спасибо за правду.
     - Может, погуляем напоследок?
     - Пошли.


     Едва заметно шевелились водоросли на песчаном дне, разморённые стрекозы проплывали медленно и тяжело, почти не порхая - только длинные ивовые ветви, перебираемые течением, казались свежими и прохладными. Всё вокруг оглушительно пахло в тишине безветренного знойного дня. Запах воды и травы, примятой лежащим велосипедом, запах нагретого солнцем металла... какой он жаркий, этот последний школьный май! И сколько успело случиться за две его первых недели!
     Сюда, на согнутую к воде старую иву, Майя приезжала, когда хотелось побыть совершенно одной. В корявой развилке было удобно сидеть, привалившись спиной и опустив ноги в воду. Искупаться бы! Многие купались, но не здесь, на реке (куда пришлось бы тащиться полем, по солнцепёку да еще и после уроков), а в тёплой воде старицы, глубокой и длинной, заболоченной и постепенно зараставшей в местах перекрытого русла, но ещё похожей на медленную реку. Настоящая река оставалась для лета, на неё уходили на весь день, заполняя песчаные пляжи, устраивая пикники. На старице пляжей не было - только купальни - зато она была почти рядом с посёлком. Там раздавался шум, смех, плеск воды, а здесь было тихо и безлюдно.
     Жарко!.. и ещё назад ехать... зато как хорошо!.. только треск кузнечиков и негромкое журчание воды на перекате у берега...
     Влад третий день в Москве, с тёткой. Майя не спрашивала о цели поездки. Какие-то покупки... тётка собирается в Алма-Ату. Так или иначе, Влада нет и можно побыть одной, можно опомниться и вспомнить.
 
     Какие глаза были у Алки, когда они столкнулись на тропинке, ведущей через сосны к новой части поселка - туда, где жил Влад!
     "Ты что, не сказал ей?"
     "Сказал, конечно. А она, конечно, не поверила."
     "И что теперь?"
     "Теперь? Наше с тобой "теперь" уже происходит."
     Какие глаза были у Лиды, когда она спросила:
     "Так это правда? Девки говорят, ты встречаешься с... с..."
     "С Владом? Да, это правда."
     "Как тебе удается? Ты что, ведьма? А мне ничего не сказала."
     "Я не думала, что так случится... и не хотела."
     "Не хотела? Ну, это ты брось! Каждая из нас хотела бы! Все теперь дохнут от зависти."
     "И ты?"
     "Я? Не знаю. Мне здесь не перепало бы, хоть из кожи выскочи. По секрету скажу, Любка тоже не дохнет, а развивает бурную деятельность, чтоб Юрку захомутать."
     "А... он?"
     "Тебе теперь что за дело?"
     "Не хочется, чтобы с ней."
     "Нечего было его бросать!"
     "Это так называют? "Бросать?""
     "Так и называют. А как назвать? Но на тебя девки не в обиде: ты теперь слишком высоко летаешь."
     "Лидка!"
     "Не обижайся, я же так не думаю."
     Майя переживала этот разговор тяжело, но недолго, потому что уже на другой день Лида влетела к ней совсем не похожая на себя, похорошевшая, нарядная. Она не затараторила, как обычно, от самого порога, а некоторое время смущённо молчала.
     "Май, знаешь что", сказала, наконец, "Юрка... он... мы с ним... он меня ждёт у подъезда, я на минутку только. Сказала: журнал отдать. Вот, держи."
     "А он что?"
     "Усмехнулся."
     "Привет передай. Ты даже представить не можешь, Лидка, как я рада!"
     "Правда?"
     "Клянусь! Если б ведьмой была, так бы и наколдовала."
     "Ой, Майка!"
     Лида неистово стиснула ее в объятиях и унеслась счастливым метеором.
 
     Если б она сама могла чувствовать себя такой безмятежно счастливой! Сколько тревог, волнений, раздумий принёс в ее жизнь Влад! Она боялась его, боялась себя - ещё больше оттого, что он так редко и осторожно прикасался к ней, словно боялся спугнуть. Он не обнимал её даже тогда, когда шёл рядом, а целовал только на прощанье. Встречи с ним были неспокойными, напряжёнными, но, оставшись одна, она начинала тосковать. Он был непохожим, Влад, он был непредсказуем. Он был очень странным, и потому с ним было легко и интересно, но он был также очень, очень взрослым, и это пугало. Пугало то, что могло случиться, но не случалось и потому пугало особенно...


     7. Маленький пляж

     - Майя!
     Она так вздрогнула, что чуть не свалилась в воду.
     - Ты же в Москве!
     - Утром вернулся. Встретил Лиду, и она выдала место твоего нахождения. Уфф, ну и жара! Пока доехал, едва не испёкся.
     Он пристроил свой велосипед в тени, отнес туда же её велосипед и повалился рядом, облегчённо выдохнув. Джинсы у него были закатаны до колен, грудь под расстегнутой рубашкой влажно блестела. Майя отвела взгляд.
     - Купаться будем?
     - Хорошо бы, только я без купальника.
     - Не важно. Что-то же на тебе надето.
     - Ну, я не знаю... увидит кто-нибудь.
     - Погоди, погоди! Помнишь, ты рассказывала про то место - маленький пляж?
     - Ой, и правда!
     Но пока они медленно шли через ржаное поле, ведя велосипеды, Майина радость сменилась беспокойством.

     Маленький пляж она обнаружила случайно, прошлой осенью, когда класс ездил на уборку турнепса. От речки, обманчиво близкой, поле отделяли непролазные джунгли кустарника вперемешку с ежевичником. Ежевика уже поспела - крупная, чёрная - но по бокам её быстро общипали, а распинаться на колючках никто не рвался. Майя решилась. После нескольких съеденных ягод хотелось ещё, и притом много.
     Когда древесная мышь свалилась ей на плечо, она уже объелась, вся ободралась и медленно пробиралась обратно, шипя и чертыхаясь. На миг остолбенев, она взвизгнула и вслепую ломанулась через кусты. Берег оказался неожиданно близко, не свалиться в воду удалось только чудом. Майя стояла, балансируя на невысоком склоне, по пояс в ежевичных кустах, а напротив был маленький песчаный пляж, и травянистый отлогий островок, и заросли кувшинок у берега. Постояв с горящими от царапин руками и лицом, она передумала сразу рассказывать о находке. Когда царапины зажили, а ежевичные джунгли перестали пугать, она нашла пляж по ориентиру - сухому дереву, похожему на асимметричную рогатку. Он принадлежал теперь ей, как и дерево, на котором её нашел Влад. Она и дерево не хотела ни с кем делить, и Лида узнала о его существовании чисто случайно. С Майей такое бывало. Почему-то казалось, что никто, кроме неё, не сможет оценить всю прелесть находок...
 
     И вот теперь она шла к маленькому пляжу с Владом, который понятия не имел, до какой степени этот уголок оторван от мира, до какой степени уединён - как необитаемый остров, на котором они окажутся совсем одни. Было очень жарко, но на висках вдруг проступила холодная испарина. Она могла бы сказать, что не помнит, где пляж, но это был один из тех моментов жизни, против которых нельзя, не нужно бороться.
     Здесь не было никакого подобия тропинки. Ржаное поле вплотную примыкало к зарослям ивняка, каких-то других деревьев и кустов, и всё это выглядело непроходимым.
     - Велосипеды придётся оставить, - сказала Майя, как могла беспечно. - С ними нам не пролезть.
     Влад спрятал велосипеды в зарослях, отметив место сломанной веткой.
     - Куда теперь?
     Как легко он улыбался - словно они собирались войти в школьную дверь! Может быть, она зря волнуется?
     Но она боялась, и боялась сильнее, чем когда бы то ни было. И всё же не согласилась бы повернуть назад. Ожидание было слишком долгим. Она устала ждать и бояться.
 
     Добраться до пляжа было несложно: несколько поворотов в зарослях - и вот оно, русло пересохшего ручья, в дожди стекавшего с поля. Пляж скоро открылся впереди, весь золотистый от солнца, и маленький, чуть больше классной комнаты. Влад одобрительно присвистнул.
     - Здорово, правда? - чувство гордости первооткрывателя ненадолго пересилило страх.
     - Интересно, почему река здесь такая узкая? Где остальная вода?
     - Это не берег, а остров. Чуть выше по течению плавать можно - там затон.
     - А что на другом берегу?
     - Ежевичники, - ответила Майя и добавила, не подумав, - непроходимые.
     - Правда? - спросил Влад и вдруг, сбросив рубашку прямо на песок, начал расстёгивать джинсы.
     Майя быстро отступила. Он засмеялся.
     - Я просто хочу искупаться.
     Она так и стояла, не решаясь раздеться, пока он не пошёл к воде, бросив одежду на ближайший куст. Обернулся.
     - Считай, что меня уже здесь нет, - и с шумом бросился вправо, на глубину.
     Вода была настоящим чудом после перехода через поле - прохладная, чистая, зелёная из-за прибрежных зарослей и водорослей. Майя выбралась на берег первой, охрипшая от смеха, с мокрыми волосами, свежая и успокоенная. Теперь прикрыть просвечивающее белье...
     Она наклонилась за халатиком.
     - Это всё надо высушить, иначе простудишься. Переоденься.
 
     Когда она вышла из зарослей, Влад лежал с закрытыми глазами, закинув руки за голову. Бесшумно развесив вещи с глаз подальше, она нерешительно повернулась. Какой он загорелый! И когда только успел? Она пыталась убедить себя, что смотрит на его лицо, волосы, плечи... но взгляд упорно возвращался к этой выпуклости на плавках. Она знала, что там, потому что смотрела картинки в медицинской энциклопедии, но никогда не видела, только у детей.
     Как жарко сегодня! Ей показалось вдруг, что выпуклость на плавках шевельнулась.
     - Не смотри на меня так долго, Майя, - сказал Влад, не открывая глаз. - Я чувствую твой взгляд.
     Она не успела провалиться сквозь землю - успела только отчаянно, малиново покраснеть, когда он повернулся на бок, опираясь на локоть.
     - Ты меня боишься. Почему? Ты же не думаешь, что я затащил тебя сюда, чтобы обидеть? Садись. Видишь, я не кусаюсь.
     Он сдернул с куста рубашку и бросил ей. Майя усаживалась долго, тщательно подтыкая под себя халат со всех сторон, и он не мешал, по-прежнему лёжа с закрытыми глазами. Он был очень близко, ещё влажный после купания - весь в капельках воды, как в росе, и так близко была его загорелая кожа, что Майя вдруг протянула руку и положила ладонь на прохладное плечо. Провела вниз по груди, стирая капли воды, коснулась впадинки между ключицами, щеки, губ. Влад не шевелился, но как только она убрала руку, открыл глаза и сел.
     - Ты всё-таки первая прикоснулась ко мне, как я и хотел. А теперь моя очередь.
     Он легонько толкнул Майю в плечо, опрокидывая на спину. Возможно, её прикосновения были ключом, или талисманом, или чем-то ещё... во всяком случае, страх исчез. Исчез стыд, которого она опасалась больше всего. Взрослые поцелуи казались правильными, как и непривычные прикосновения, как и взгляд, которому она была теперь открыта вся. Ей тоже хотелось смотреть, хотелось увидеть, наконец... но она не могла разжать стиснутых век и только часто дышала. Солнце было очень горячим на голом животе, и на груди, и на бедрах, но ветерок ощущался прохладным - оттого, наверное, что пробегал по влажной коже. Влага была подмышками, в каждой складочке и сгибе, влага была между ног, где её трогал Влад. Постепенно сквозь возбуждение пробилось неприятное, отрезвляющее чувство узнавания.
     - Не делай так! - Майя вцепилась в запястье его руки. - И... сделай что-нибудь!
     Ощущение было мучительным в своей сладости, а напряжение - невыносимым, она дрожала всё сильней, чуть не плача и по-прежнему крепко зажмурившись.
     - Хорошо, - послышалось над ухом. - Только не мешай мне.
     Горячее тело, тоже влажное, осторожно опустилось сверху, ладонь сильнее развела ноги, и там, уже внутри нее, у самого входа (где и так всё сводила  сладкая, какая-то неоконченная судорога), появилось мягкое, неритмичное нажатие. Поняв, что это, Майя вскрикнула и извилась, плача уже по-настоящему от наслаждения и счастья. Влад резко отпрянул. У нее не было сил даже приподняться, и она перекатилась на бок, чтобы посмотреть.
     Он стоял на коленях в прибрежном мелководье, запрокинув блестящее, чужое лицо. Зрелище было бесстыдное и прекрасное.
 
     Шаги по воде, всплеск. Она снова приподнялась, потому что хотела еще раз посмотреть на дымку в мелкой прибрежной воде. Словно кто-то пролил молоко.
     Шорох песка рядом.
     - Вот, значит, как это бывает...
     - Конечно нет, глупая! Ты всё ещё девушка. Это просто игра, чтобы стало легче, когда хочется друг друга. Мне тяжело играть с тобой, трудно не сделать ничего большего, понимаешь? Да не отворачивайся! Посмотри на меня.
     - Разве можно смотреть друг на друга после... после ТАКОГО?
     Влад засмеялся. Это был не обычный его смех.
     - А разве можно не смотреть?
     Майя повернулась. Его лицо было странным - незащищённым, красивым - и она вдруг подумала: и правда, разве можно не смотреть на того, с кем было так сладко? Она знала, что запомнит это, как правило, на всю жизнь.


     - Майя, я ухожу. Смотри, опять опоздаешь!
     Мама открыла дверь, замешкалась, донеслись неразборчиво голоса.
     - К тебе пришли! Да проходите! Всё, до вечера.
     Дверь захлопнулась. Майя вышла в коридор. Там, сунув пальцы за пояс джинсов, стоял Влад.
     - Привет!
     - Ты как здесь оказался?
     - Мне вдруг очень не понравилось, что ты и сегодня пойдёшь в школу с Юркой. Как думаешь, почему?
     Стало неловко. Нет, только не вспоминать вчерашнее, особенно сейчас, когда он стоит и смотрит!
     - У тебя очень красивая мама. Вы похожи.
     - Что ты! Я рядом с ней просто воробышек!
     - Ты давно не смотрелась в зеркало, - сказал Влад серьёзно. - Кстати, как сегодня спалось?
     - Хорошо, - рассеянно ответила Майя, размышляя над замечанием про зеркало.
     - А мне вообще не спалось. Я вспоминал и вспоминал.
     Зачем он пришёл? Посмотреть на её реакцию при этих намеках? Разве можно говорить о таком, как о чём-то обыденном?
     - Влад, - попросила она, отворачиваясь, - не говори об этом просто так...
     - Просто так?! Знаешь, что со мной делается, когда я об этом говорю или думаю?
     - Перестань! - взмолилась она, не зная, как объяснить, что имеет ввиду. - Ты добьешься того, что я начну жалеть!
     Как он смотрит! Несносная краска начала заливать лицо и шею.
     - Пройдет совсем немного времени, Майя, и ты перестанешь краснеть по утрам после того, что случилось накануне.
     - Влад!
     И в ту же секунду она оказалась изо всех сил прижата к нему, к его рубашке, пахнущей им, рекой, песком и, может быть, ею.
     - Всё неправильно, что ты думаешь сейчас и как реагируешь... но ты научишься. Ты - маленькая женщина, и мне повезло. То, что было вчера, просто хорошее начало того, что у нас может быть. Но если хочешь, я никогда больше не скажу тебе ничего подобного.
     - Нет, - возразила она, поднимая голову, - ты лучше знаешь, что правильно, а что нет. Я тебе верю.
     - Майя... - вдруг сказал Влад и уткнулся ей в волосы.
     Они шли в школу очень медленно и все-таки ухитрились не опоздать. Одновременно шагнув в дверь "10А", они столкнулись, и Майя заволновалась от неожиданного прикосновения. Этот его запах... она не могла его спокойно воспринимать. Она сидела беспокойная, разгорячённая, слегка возбуждённая, и совсем забыла, где находится, подумав вдруг, что всё повторится уже сегодня. А может быть, будет что-то ещё, что-то совсем уж неизвестное, но не менее сладкое! Она улыбалась с полузакрытыми глазами, пока не опомнилась от ощущения пристального взгляда.
     Юрка смотрел на неё, прищурившись и закусив губу. Лицо его было очень бледным. Ненадолго их взгляды встретились, и Майя подумала: он знает. Не конкретно, конечно, но знает.
     Подумала без смущения... и всё-таки чуточку виновато.


     8. Вдребезги

     Позади остались экзамены, а с ними и школьные годы.
     Необычно жаркое и засушливое лето на сей раз не могло предложить бывшим десятиклассникам беспечности каникул - все куда-то устраивались или поступали. Лида уезжала в Калугу учиться на медсестру, Юрка отправлялся в Киев поступать в институт. Майя не стала выяснять, почему именно в Киев. Скорее всего, потому, что Киев находился достаточно далеко от Москвы, где собиралась учиться она.
     Внешне отношения с Юркой оставались прежними, но всё изменилось с тех пор, как он понял насчет неё и Влада. Майя чувствовала, что это знание мучает его - не оттого ли, что Влад занял его место и рядом с ней, и в её мыслях, и на маленьком пляже? Не то, чтобы он что-то знал про маленький пляж, но разве дело в деталях? Он знал (и этого хватало!) что между ней и Владом существует близость. И ещё - Влад изменился. Давний и близкий приятель, Юрка видел перемены, как никто. Не обязательно было клеить красивые ярлыки, достаточно было сказать совсем просто: Влад выглядел, как человек счастливый. И как раз поэтому Юрка не мог быть счастлив.
     А вот Лида была беззаботно весела. Ей нравилось гулять с Юркой, его молчание скрадывалось её болтливостью. Нравилось целоваться с ним, и Майя подозревала, что, особенно упорно думая о ней, Юрка особенно пылко целуется с Лидой. Она была в курсе всех подробностей этой кадрёжки, хотя о своей молчала, как партизан. Лида не обижалась - возможно, это свойство было ей просто не дано. Так или иначе, та пара за прошедшие недели тоже не распалась, к досаде других претенденток на Юрку.
     Что до Майи, она удивлялась лишь тому, что сумела сдать выпускные экзамены на всё те же круглые пятёрки. Ездить на маленький пляж было далеко, не ездить - невозможно. Порой ничего не происходило и там, они просто купались, возились, загорали, разговаривали или лежали рядом, не прикасаясь друг к другу. Прикасаться хотелось всегда, но отсрочка (прямо как это и сказано) усиливала удовольствие.
     Майя была бессовестно, откровенно счастлива. Где-то далеко в будущем были мудрые мысли о том, что не стоит искушать судьбу, что счастье надо дозировать. Она была счастлива взахлёб и даже не обиделась на Аллины слова, доведённые до её сведения всезнающей Лариской: "Ничего, пусть наша примерная ученица потешится! Да ему просто забавно погулять с отличницей! Он уедет и забудет, что на свете такая есть!" Уж Майя-то знала, что Влад уедет и вернётся. Он трезво оценивал свои способности, но считал, что сумеет поступить на мехмат в тот же институт, что и она. Но всё это: и приезд Влада, и даже его отъезд - было ещё за горизонтом, и каждый день длился долго, как и положено летнему дню.
     Майя жила в бесконечном счастливом сне, ни о чем не беспокоясь, ничего не опасаясь.


     В один из вечеров она уже собиралась ложиться, когда в дверь позвонили.
     - Что случилось?
     Она окинула взглядом хмурое лицо Влада, с которым рассталась всего час назад. Поспешно отступила, пропуская его в квартиру.
     - Вот, читай, - он протянул ей листок бумаги.
     "Володя, мне предложили на работе билеты, вразнобой. Я уже выехала, а твой на завтра, на вечер. Собирайся. Надеюсь, ты выспишься, вместо того чтобы тратить время на всякую ерунду.
     Тётя Оля"

     - Значит, ты уезжаешь уже завтра?
     Влад мрачно кивнул.
     - Терпеть не могу, когда не оставляют выбора! Выйдешь ненадолго? Мама отпустит?
     - Мама уехала к папе. Вернётся поздно. Я записку оставлю.
     Они шли по пустынному посёлку медленно, молча и слегка подавленно. Оба не ожидали, что разлука случится так скоро, и с трудом смирялись с неизбежностью. Влад заговорил первым.
     - А где твой папа? Давно хотел спросить.
     - Папа? Он маме не муж.
     - Как это?
     - Он всегда был женат. Но нас он не забывает. Я даже знаю его дочь. Он капитан. Сейчас он ненадолго в Москве, а потом уходит в Китай.
     Они снова умолкли. Возле своего дома Влад спросил:
     - Зайдём? Там сейчас никого нет. Будем заниматься всякой ерундой. Согласна?
     - Хорошо, что ты предложил. Было бы обидно расстаться просто так... ну, без прощания.
     Он невесело засмеялся в ответ.
     Квартира была типичная, стандартная "хрущёвка", но за порогом комнаты Влада всё было иначе. Майя стеснялась тётки, и потому в этот вечер впервые ступила в его мир, мир ярких красок и необычных вещей.
     - Ты говорила, что никогда толком не слышала рок. Хочешь, поставлю?
     - Конечно, хочу. А что это?
     - Стерео.
     Музыка заполнила небольшую комнату, и Майе вдруг невыносимо захотелось плакать - до того это было хорошо. Они впервые остались вдвоём в комнате с диваном, на котором можно было лежать, но еще долго сидели, слушая и изредка переговариваясь. Спешить было некуда. Никто не мог помешать им сегодня.
     Майя успела привыкнуть к ласкам, которые казались постыдными в собственном исполнении. С Владом всё было правильно и всё было чисто. Музыка струилась через комнату, как река (то медленная, то бурная), появляясь ниоткуда и исчезая в никуда, и с ней было особенно хорошо просто лежать тихо-тихо, принимая прикосновения.
     - Влад... ты ждёшь, да? Я чувствую.
     - Сегодня у тебя хороший день для настоящего начала, можно ни о чём не беспокоиться. Но всё будет так, как захочешь.
     - Я очень хочу, очень! Почему-то кажется, что это будет правильнее, чем и дальше просто играть друг с другом.
     - Играть слаще... для тебя, по крайней мере. И потом, тебе может быть больно.
     - Ну и что? Боль пройдёт.
     Приподнявшись на локте, она окинула голое мужское тело взглядом, в котором давно не было предписанного смущения.
     - Влад! Скажи, что ты этого очень хочешь.
     - Ты же видишь.
     - А ты скажи.
     - Я этого очень хочу.
     - Вот и всё. Это был пароль.
     Влад засмеялся и повернул ее на спину.
     - Только... - Майя слегка отстранилась, - ты уверен, что всё это уместится?
     Он снова засмеялся и продолжал улыбаться, когда всё началось. Странная улыбка, больше похожая на гримасу, на его лице с полузакрытыми глазами - почему-то это было красиво, и боль почти не была похожа на боль, а скорее на неловкую ласку. Он оказался прав: было не так сладко - но в конце концов слабое, нерешительное ощущение появилось, как эхо осторожных толчков и качаний. И на несколько секунд стало очень сильным под аккомпанемент его хрипловатого выкрика...


     В довольно унылый день позднего июля, полный моросящего дождя, едва ли не первого за всё лето, Майя сидела на диване, вспоминая.
     Первые дни разлуки, слившиеся в памяти в один безрадостный день. Не сразу, но это прошло. Стало ожиданием. И нетерпением, нараставшим день ото дня. Она мысленно прошла этот путь снова и осталась довольна собственной выдержкой. Теперь можно было разрешить себе вспомнить то, ради чего и приходили воспоминания: ту ночь.
 
     ...Она узнала, что это может быть не один раз. Наконец, в полусвете раннего утра, сказала еле слышно и удивлённо, сквозь частое дыхание:
     - Как сладко!.. а ты говорил...
     - Я говорил, что ты маленькая женщина.
     И он ещё что-то шептал ей на ухо, бессовестное и чудесное, и она смеялась почти неслышным смехом, похожим на всхлипывание.
     А потом дымилась, пофыркивая, сигарета, и Майя примостилась на влажном плече, бессознательно приняв извечную женскую позу.
     - Я хочу рассказать.
     - Рассказывай. О чём?
     - Когда я приехал в ваш посёлок, мне хотелось стереть его с лица земли. Как я ненавидел его! Впрочем, я ненавидел тогда всё. А тебя, когда ты появилась, возненавидел особенно - за имя. Целых несколько дней я ненавидел тебя. А потом просто не мог поверить, потому что всё случилось очень быстро. Может, потому, что ты одна защищалась, как зверёныш, когтями и зубами. Я был против всех, а ты - против меня. Словом, я едва успел оглянуться... та "Майя" в тетради - это уже была ты. Но ты поняла всё не так, а я не решился сказать правду. Я думал, всё пройдет, когда появится Алла. Может, и прошло бы, если б не Юрка. Ревность - страшная штука.
     - Сейчас ты спросишь, что у меня с ним было!
     - Какая разница? Всё равно ты была моя, с самого начала. Ты всегда будешь моя.
     ...Открывая дверь квартиры, Майя спокойно готовилась к объяснению. Она чувствовала, что права, и ничего не боялась. Но объясняться оказалось не с кем. Её записка по-прежнему белела на столе. Пошатываясь от сонливости, она вышла на лестничную площадку.
     - Влад!
     Он появился из-за поворота лестницы и вопросительно поднял бровь.
     - Мама тоже в загуле, так что всё в порядке. Нет! Не подходи! Мы и так перепрощались. Оставь что-нибудь на потом, на "после приезда". Счастливого пути!..

 
     Как каждый раз, когда приходили воспоминания, она сидела над раскрытыми учебниками, забыв о них, со слабой улыбкой на губах. Поэтому мама остановилась в дверях и долго стояла в нерешительности, неслышно переступая с ноги на ногу.
     - Майя! Тётка Влада вернулась.
     Она нехотя повернулась. Некоторое время улыбка оставалась, потом исчезла.
     - Ты хочешь сказать, что он... не вернулся с ней? Он что-нибудь просил передать?
     Мама молчала, закусив губу.
     - Говори! - сказала Майя резко.
     - Они были в горах, в палаточном городке, когда случился обвал. Вертолёты не успели.
     - То есть... он погиб? Совсем? Его больше нет?
     - Майя! Куда ты?
     - Я должна сама всё узнать!
     Дверь не хлопнула, а закрылась беззвучно и оттого жутковато.
 
     Возвращаясь, Майя шла медленно, как во сне.
     Тётка Влада плакала и всё повторяла, что Влад был хороший мальчик, один ребёнок на две семьи. Слёзы так часто капали из её совершенно распухших глаз, что Майя вдруг подумала: “Она плачет за нас обеих.”
     Сама она даже не пыталась плакать. Внутри тупо ныло - и только. Всё стало каким-то не важным, бесцветным. Раньше, читая романы, она иронически фыркала, если несчастная героиня сидела, как истукан, не в состоянии есть и пить, не в состоянии разговаривать. И вот это происходило с ней самой. Сквозь тупую боль и пелену она холодно, жёстко размышляла о том, как мало знала раньше о настоящем горе. Горе было уродливо, и врали те, кто изображал его возвышенным и прекрасным. Ей казалось - стоит шевельнуться, и она начнёт кататься по полу и выть и в конце концов разобьёт голову об стену. Оставалось сидеть тихо и неподвижно, не давая уродливому горю ни единого шанса.
     Мама приходила и уходила, но молча, только с лицом всё более тревожным. Время шло. Однажды, уже повернувшись к двери, она услышала за спиной:
     - Подожди...
     Голос был хриплый, невнятный, едва узнаваемый.
     - Посиди со мной. Ты ведь знаешь, что мы любили друг друга, да? Я хочу сказать, что у нас было всё. Всё, понимаешь? И я не жалею.
     - Что ты! - сказала мама, и её спокойное лицо исказилось. - Разве об этом можно жалеть?
     Тогда, впервые за много дней, Майя начала плакать.

     ***



     Часть II. Не самый достойный.


     1. Кошкины глаза

     Комната общежития не казалась тёмной. Несмотря на высокий этаж, с улицы попадало достаточно света, чтобы читать всю ночь. Или всю ночь думать.
     Соседки давно спали. Они не слишком жаловали Майю, с молоком матери впитав уверенность, что порядочная девушка не может так хорошо выглядеть. Город пугал их и отталкивал - большой город, с его смелыми нарядами, раскованными женщинами и разборчивыми мужчинами. Должно быть, в душе они жаждали вернуться в благословенную глушь, где правила и нормы не меняются столетиями, где женщину выбирают за скромность и добродетель.
     А может, дело вовсе не в этом, размышляла Майя, лёжа без сна на узкой и жёсткой кровати. Может, дело в ней самой. Она было не своей, слишком непохожей. Он ведь тоже был непохожим - тот, кто её изменил и, может быть, создал.
     Влад.
     «Откуда ты взялся?» думала она без боли, но с бесконечной горечью, «и где твой мир, в котором тем, кто любит, позволено всё? Ты ушёл, и как теперь жить среди тех, кто даже издалека туда не заглядывал?»
     Это были тягостные мысли, приходившие почти каждую ночь. А днём Майе казалось, что она затеряна в чужом, безрадостном краю, полном убогих, одинаковых людишек. Наверное, люди вокруг были всё-таки разными, но она ещё не научилась их различать, как медленно прозревающий слепой.
     Первое время ночи были ненавистны, но постепенно стали даже желанны. Она ничего не забыла и носила своё знание тайно, как драгоценность, лишь изредка осмеливаясь вынимать для короткого жадного взгляда. Поцелуи и прикосновения Влада вспоминались с благодарностью и грустью, но без волнения, словно внутри всё умерло. Тело превратилось в бесчувственную оболочку и молчало, словно и не просыпалось. Потому-то не страшно было вспоминать ночами. Ночи были теперь реальнее дней, похожих на однообразный сон.

 
     ...Конец июля. Он был невыносимо жарким, но Майю постоянно знобило. Мама предложила на год отложить поступление в институт. "Я не смогу здесь больше", - ровно ответила Майя.
     Ни на одном из вступительных экзаменов ей не задали дополнительных вопросов - наверное, из-за очень взрослого, очень замкнутого взгляда. К концу августа она снова научилась улыбаться: редко, скупо, быстро тающей улыбкой.
     Лида поступила тоже. Перед тем как разъехаться, они виделись несколько раз, но встречи получились короткими и натянутыми. Многолетняя дружба не выдержала - в слишком разных мирах они теперь обитали. Последний раз Лида забежала перед самым отъездом в училище, и они обменялись адресами, уже понимая, что не станут писать друг другу. Уходя, она обернулась в дверях.
     - Завидую тебе. А чего? Тебе было что терять! Может, это жестоко звучит, но вашей лав-стори уже ничего не испортит.
     Майя промолчала, надеясь, что так бывшая лучшая подруга скорее уйдет.
     - А я знала, что Юрка не меня, а тебя целует. Он о тебе только и думал, потому и со мной начал. Но я на тебя зла не держу. Ладно, чава!
 
     ...Потом в жизнь вошёл институт. Темноватые гулкие коридоры, запутанные, пересекающиеся под неожиданным углом. Короткие металлические лесенки между площадками плохо стыкующихся корпусов. Шумные ватаги молодёжи. Первая знакомая, Марина, сбитая с толку суматохой, но активно нащупывающая точку опоры.
     - Май, ты список группы видела? Пятеро болгар - умереть не встать! Одного - не поверишь! - зовут Ангел. Скорее всего, на чёрта похож. Ты раньше живого иностранца видела?
     - Да я и мертвого не видела.
     Марина хохотнула.
     - А я вчера иду - вдруг из-за угла негр! Как зыркнет на меня!
     - Укусил? - со слабой вспышкой прежнего юмора поинтересовалась Майя.
     - Нет, но зубы выпялил. И бормочет что-то по-своему.
     - Наверное, приставал.
     - Да ну тебя! - отмахнулась польщенная Марина.

     ...В первый день в аудитории она уселась на свободное место рядом с белокурым светлоглазым парнем.
     - О, соседка! - обрадовался тот. - Как зовут?
     - Майя.
     - А меня Яша. Ты уже всех тут знаешь? Что значит «почти никого»? Видишь ту фемину? Это Ольга, москвичка... я, кстати, тоже москвич.
     Майя глянула и криво усмехнулась: Алла номер два! Попышней и поразвязней, но тип совершенно тот же.
     - А это Нина, тоже ничего нимфа. Имена прямо княжеские, а замашки как у дворовых девок!
     Майя покачала головой, и Яшкино лицо расплылось в ухмылке незлого насмешника. Как-то сразу поверилось, что их свяжет просто дружба. Может, потому, что она желала, ох как желала себе пять лет покоя! Ничего похожего на недавно отшумевший ураган. Может быть, через пять лет она будет готова начать что-то новое. Может быть, за пять лет всё окончательно отболит...

 
     Теперь, через месяц, студенческая жизнь больше не ошеломляла. Стали привычны лица болгар и их странно звучащая, порой неправильная речь. Несколько раз на лекции, с бесцеремонностью избалованного ребёнка, к Майе подсаживался Ангел. На чёрта он похож не был, но на ангела и того меньше. Женское внимание он принимал как должное и озадаченно поднимал бровь, встречая её отчуждённый взгляд. История повторялась пародией на саму себя. Словно она, выучив трюк с любимым, теперь использовала его на том, кто безразличен.
     "Еще один кумир!" думала она с холодной насмешкой. "Но этот - не лидер. Зачем ему? Проще сесть на всю толпу сразу и ехать, свесив ноги"...
     - Не мешаю?
     Майя неохотно повернулась. Раньше она не подозревала, что бывают такие красавцы - с таким беззастенчивым сознанием своей красоты. Этому предстояло пять лет мелькать у неё перед глазами, потому что иностранцев не отчисляют.
     Тёмно-карие глаза были главным и неоспоримым достоинством Ангела. Какую бы ерунду он ни нёс в ответ на заигрывания однокурсниц, глаза оставались бархатно-ласковыми и задумчивыми.
     - А если я скажу, что мешаешь, ты уйдешь?
     - Нет.
     - Тогда и спрашивать нечего.
     - Я стараюсь быть вежливый. Хочешь, нарисую тебя?
     - Я хочу послушать лекцию.
     - Зачем? В учебнике можно находить.
     - И откуда ты взялся, такой умник?
     - От Варна. Город такой.
     Майя вспомнила песню, которую они переделали в школе: "В Варне ходят голые парни..." - и неожиданно для себя улыбнулась.
     - Ты всегда... так мало улыбки?
     - А ты всегда так много вопросов?
     - Очень злая Мая. Вот, это ты.
     На странице ее блокнота красовалась сиамская кошка. Ангел усмехнулся как-то совсем иначе.
     - Это почему же я - кошка?
     - Кошкины глаза. Темперамент.
     Майя вздохнула.
     - Кто про что, а вшивый всё про баню.
     - Вшивый?!
     Ангел в ужасе схватился за свою великолепную шевелюру.
     - Это всего лишь оборот речи.
     - Ещё одна улыбка! Я считаю.
     - Ты мне дашь лекцию слушать?
     Майя решительно начала писать в блокноте, но сиамскую кошку обошла стороной, заключив в аккуратный квадрат.

     - Терентьева, посчитайте-ка вот этот неопределенный интеграл. Идите, идите!
     Нина без всякого энтузиазма направилась к доске. Подтянутая брюнетка лет сорока следила за ней с заметной иронией во взгляде. Доцент Томилина была женой "очаровательного старого негодяя", профессора  Тренёва, но этот факт настолько не афишировался, что упоминать о нём считалось неприличным. Резкая, очень умная, всегда подчёркнуто вежливая, Томилина едва ли не единственная никогда не имела любимчиков среди студентов. И всё же... всё же что-то носилось в воздухе, если на семинаре отвечал Ангел. Он так и не получил ни одного замечания, независимо от того, как справлялся с заданием.
     Вообще этот Ангел!.. Женщины-преподавательницы откровенно им любовались, студентки заигрывали, а великолепная Ольга всячески старалась приручить...
     - Майя... - раздался шёпот, и она вернулась к действительности.
     - Майя, - повторил Яшка, - мы тут в кино собрались: Соколов, Семёнов и две Маринки. Ищем шестого. Пошли?
     - Я хотела чертить...
     - Ничего ты не хотела! Сказала бы «собиралась». Пошли лучше с нами, в "Белый медведь" заскочим, сухого тяпнем.
     - Ну, если тяпнем... постой, что у тебя с рукой?
     - Ободрался. Полез в стол, а там гвоздь.
     - Давай сюда.
     Майя достала носовой платок и принялась осторожно промокать выступающую кровь. На смешливом Яшкином лице появилось выражение довольства.
     - Больно?
     - Хорошо...
     - Тоже мне, Яшка-цыган, "неуловимый мститель"!
     Майе показалось вдруг, что её тронули за плечо. Она обернулась. Ангел снова смотрел на неё, как бывало теперь очень часто. Она ответила вызывающим взглядом, и он отвернулся.
     «Наверное, у меня теперь колючие глаза», - подумала Майя. – «Как когда-то у Влада».


     2. Наверное, зря

     - Не нравится мне эта затея, - вздохнула Майя.
     Марина вертелась перед зеркалом. Короткая узкая юбка подчёркивала мужские пропорции ее тела: низкий плоский зад, литые ноги, едва развитые бедра. Широкие плечи выдавали загребную со стажем. На миловидном лице красовался могучий нос. Оглядев тоненькую, правильную Майину фигурку, Марина поджала губы.
     - А чем плоха затея поехать на интервечер? И что ТЕБЕ может в ней не нравиться? Таким статуёточкам везде рады!
     "Только сначала придётся торчать на «вахте», отвечая на вопросы и чувствуя себя так, будто вышла на панель", - могла бы ответить Майя, но махнула рукой.
     - Ладно, поехали, чтоб макияж зря не пропадал.
 
     Трамвай покачивался на стыках, навевая дремоту, поэтому Майя не заметила, когда в нём появился Ангел.
     - Вы не к нам?
     - К вам, к вам! На интервечер, - оживлённо и нервно ответила Марина.
     Спутник Ангела, массивный молодой человек, откровенно и радостно ухмылялся, разглядывая её круглые коленки.
     - Если мы провожаем, пропустят быстро, - многозначительно заметил Ангел.
     Майя пожала плечами, но ощутила облегчение.
     И точно, процедура на «вахте» оказалась очень короткой. В вестибюле витала, смешиваясь, сплошь нерусская речь, и это очень нервировало. Вдобавок на Майю восхищённо уставился какой-то мулат. Она с тревогой спросила себя, не лучше ли сбежать, но тут появились обе болгарки с потока.
     - Сначала к нам, - предложила одна из них, Светла, и милостиво кивнула Ангелу и его приятелю. - Вы тоже можете.
     - Нет, к нам! - отрезал Ангел.
     - А вы имеете?
     - Имеем, имеем.
     Они направились по длинному коридору, мимо одинаковых, недавно выкрашенных дверей. Марина что-то шептала на ухо, но Майя не прислушивалась. "Что-то случится сегодня... и, наверное, зря." Она попробовала отвлечься, но мысль назойливо крутилась в голове.
     В комнате Ангела на столе красовалось несколько бутылок венгерского вермута и около дюжины гранёных стаканов.
     - Откуда столько? - хором изумились болгарки.
     - Брали в столовой, - самодовольно объяснил Ангел. - Думали, будут гости.
     - И вам давали?
     - Брали тихо.

     Когда вермута изрядно поубавилось, Марина робко напомнила про танцы. Она явно начинала перебирать и инстинктивно искала способ покинуть пирушку. Майе тоже не приходилось пить без закуски. Окружающее постепенно подёрнулось дымкой, но ощущение не было неприятным. Впервые за многие месяцы она ощутила, как отступает привычное напряжение, как меняется угол восприятия. Показалось даже нелепым, что она так долго ждала, чтобы наконец расслабиться.
     Они спустились в зал всей компанией, сейчас одинаково непринужденные и весёлые. Марина тут же затерялась в толпе вместе с массивным спутником Ангела, исчез и сам Ангел, но Майе было всё равно. Её  приглашали, и с каждым из партнёров она танцевала одинаково - полностью подчиняясь, бездумно. В зале было жарко, выпитый вермут набирал силу. Когда в полумраке неожиданно появился Ангел, Майя подумала: "Какой он красивый!"
     - Почему ты ушёл?
     - Давал время привыкать. Как тебе нравится здесь, Кошкины Глаза?
     Не дожидаясь ответа, он поцеловал её в шею. Не так уж давно Майю целовали в последний раз, но казалось, это было в другой жизни, и ничто не откликнулось на поцелуй. Она отстранилась, заранее ожидая обиды, но Ангел промолчал. Он держал её в танце странно: на расстоянии, касаясь только ладонями. Так они танцевали ещё и ещё, пока не появилась Светла и не заговорила на своем непривычном для Майиного слуха языке.
     - Нас зовут к себе, - пояснил Ангел.
     - А почему не по-русски?
     - Много градусов. Трудно подбирать слова, - усмехнулся он, и получил от Светлы тычок под рёбра.
 
     Комната, куда они попали на этот раз, была почти тёмной, только из-под стола пробивался свет настольной лампы. Музыка звучала негромко и, после какофонии в зале, приятно.
     - Танцуем?
     Они втиснулись в толпу танцующих, и Ангел тут же прижал Майю к себе. Движение было мягким, медленным, и так же медленно раздвинула ноги и прижалась к ней там его нога. Он был горячим, этот мужчина... но главное, главное - это было так неожиданно, что отреагировал не рассудок, а инстинкт. Майя вспыхнула, как смолистая ветка. Их губы встретились с силой, до боли, и мужское бедро бесцеремонно тёрлось между ног...
     ...После короткого горячего провала Майя ощутила свои ладони под расстёгнутой рубашкой, и он весь дрожал, и зубы сладко, больно прикусывали кожу на шее.
     Она опомнилась и отпрянула - потрясённая, испуганная и возмущенная. Ангел отпустил её без сопротивления.
     - Видишь, я прав: кошкины глаза...
     Он потянул её за руку к какой-то кровати в углу, едва различимой в полумраке. Никто уже не танцевал, сидящие парочки угадывались на остальных трех кроватях. Различить, чем они там заняты, было невозможно. Майя приготовилась к отпору, но Ангел просто бросил подушки к стене и уселся рядом, держа её руку в своей. Пальцы двигались, трогая ладонь и впадинки между пальцами. Прикосновение отдавалось во всем теле, даже между ног. Она попробовала отнять руку.
     - Слушай! - негромко сказал Ангел, не открывая глаз. – Это Джейн Биркин.  «Je t’aime». Mой любимый блюз.
     Как отличалась эта музыка от всего, что ей приходилось слышать! Да и не музыка это была вовсе, а что-то невероятно интимное, какой-то постельный диалог, перемежающийся стонами и двойным дыханием, и мелодия вилась сквозь него протяжной волнующей нитью.
     В запрокинутом лице Ангела не было теперь ничего неопределенного, ничего мягкого и юношески-простодушного. На нём было выражение желания, на этом незнакомом лице...
 

     Муки похмелья вытряхнули из Майиной головы всякую память об интервечере. Совершенно разбитая, она еле дотащилась утром до Марининой комнаты. Та, на подгибающихся ногах и с зеленым лицом, как раз появилась из туалета.
     По стечению обстоятельств Марину поселили в одной комнате с пятикурсницами, которые тут же взялись её опекать. В основном это означало знакомство с изнанкой жизни. Одна из соседок, "смуглянка-молдаванка" Элла, ещё одевалась.
     - В таких случаях похмеляются, - заметила она, глянув на страдалиц.
     Обе синхронно содрогнулись. Элла засмеялась.
     - Ничего, это придёт! А пока можно хватить горячего чаю с лимоном.
     - Так ведь нет лимона... - промямлила Марина.
     Элла порылась в шкафу, выудила лимон и звучно шлёпнула в трясущуюся Маринину ладонь.
     - Держи. Отдашь два. Ладно, ладно, дарю! Потом душ примИте. Повезло вам, что сегодня воскресенье. Вы, первотура, потащитесь в институт даже со смертного одра. Ничего, одно придёт - другое пройдёт. Всё, мне пора.
     Через пару часов обе оклемались достаточно, чтобы выйти на прогулку, и теперь брели по золотым сентябрьским улицам, местами по щиколотку в палой листве.
     - Представляешь, я вчера с тем типом целовалась, - призналась, а вернее похвасталась, Марина. - В первый же вечер!
     - И, скорее всего, в последний, - вяло откликнулась Майя.
     - Да ты что?! Я ему записала номер своей комнаты!
     - Подумаешь! Это же Запад. У них всё легко и просто: кто по пьянке подвернулся, с тем время и проводят.
     - Ты думаешь? Девки мои мне то же самое сказали. А жаль... - Марина испустила вздох сожаления. - Слушай, а куда вчера ТЫ запропастилась? Я на «вахте» минут пятнадцать торчала, пока ты не вырулила.
     - Мы ходили к Светле.
     - Ходили? С кем?
     - С Ангелом.
     - Во дает подруга!
     Майя пожала плечами. Привычка краснеть по любому поводу как-то незаметно исчезла, и она больше не боялась подначек.
     - Ну, и что было? Целовались?
     - Один раз.
     ...Самое странное, что это и был один раз, тогда на танцах внизу. А пока звучала песня, так поразившая Майю, Ангел не делал попыток перейти к чему-то более интимному... нет, вздор! Его прикосновения были сама интимность! С последним аккордом она опомнилась достаточно, чтобы глянуть на светящиеся циферки его часов и сразу вскочила.
     "Что?"
     "Как поздно! А нам ехать ещё!"
     "Я провожу?"
     "Нет, что ты!"
     "Я провожу."
     "Я же сказала, нет! И не настаивай, потому что иначе..."
     "Иначе что? Не будешь больше здесь? Так не хочу. Иди, я останусь"...
     Майя очнулась. Марина смотрела вопросительно, видимо, в ожидании ответа на какой-то вопрос.
     - Что ты сказала?
     - Я не сказала, а спросила. Этот Ангел, он что, холодный?
     - Как покойник.
     - Я серьезно!
     Майя вспомнила, как он дрожал под её прикосновениями. Некстати подумала: "Как породистый конь, чувствуя шпоры", - и усмехнулась с вялым сарказмом.
     - Знаешь, я как-то не успела разобраться. У меня ведь нет такого опыта, как у тебя.
     Марина хохотнула, снова польщенная.
 

     Интервечер промелькнул яркой бабочкой и исчез, стал просто воспоминанием. Майя сделала для этого всё. Её не устраивала простота отношений, присущая гостям с Запада. Они словно шли дорогой жизни, пОходя срывая приглянувшийся цветок и бросая его, как только аромат терял прелесть новизны.
     Он разбудил её, Ангел, который был совсем не так прост, как она думала, и её тело, выходит, не превратилось в пустой ствол. Как он догадался, что она не всегда была такой отстранённой и холодной? Но ради чего он, к услугам которого были все цветы мира, лез в чертополох, обдирая руки о колючки? Для остроты ощущений? Доступность порождает пресыщенность... не потому ли и Влад когда-то добивался её?..
     Подумав так, Майя надавала себе мысленных пощёчин. Что это с ней? Откуда такой цинизм? Влад любил её! От их близости он до самого последнего дня получал не так много удовольствия и готов был продолжать в том же духе, он берёг ее, и только угроза разлуки изменила это! Нет, Влад никогда не пытался ею пользоваться, а разве не этого хотел сейчас Ангел? Они были безразличны друг другу и не имели ничего общего, кроме темперамента. Возможно, он бы и внимания на неё не обратил, если бы не сопротивление, которое так влечёт...
     Но тогда что же впереди? Тот чёрный провал, который она перешла после смерти Влада, он что же, был межой? Границей, разделившей жизнь на прошлое, в котором её любили, и будущее, в котором ею будут пользоваться? Как гадко! Но если отгородиться от жизни, то как быть с этой новой жаждой: жаждой поцелуя, прикосновения, жаждой мужского тела? Что с того, что в ночных горячечных видениях она по-прежнему видела Влада и только Влада? Его не было больше, а тело жило и жаждало...
 
     И всё же Майя резко пресекла первую же попытку Ангела к фамильярности. Он не настаивал и как будто скоро утешился, но порой из-под маски, которую он так ловко носил, выглядывало иное лицо. Тот, другой, знал, что с ней происходит, и он ждал.


     3. Ловушка

     Октябрь, к общему удивлению и восторгу, продолжил вереницу тёплых, золотых от солнца дней. В один из таких дней приехала мама. Не неожиданно, конечно. Майя регулярно писала, но с самого отъезда не бывала в поселке. Она не была ещё готова вернуться туда. Понадобилось два месяца, чтобы обрести равновесие, и кто знал, насколько оно устойчиво? Может быть, достаточно знакомого лица, улицы, школьного здания, чтобы мучительная тоска выбралась из глухого угла души, куда была в конце концов оттеснена. Майя не забыла страшное ощущение лежащих на горле холодных рук, и по-настоящему боялась, что оно вернётся.
     Она никак не объясняла маме причину. Зачем? Все было ясно и так.
     Когда мама сочла, что можно безболезненно нанести визит, она просто явилась, и очень кстати. После третьей пары они поехали в "Аракс", маленькое кафе на Новослободской.
     - Запомни это заведение. Здесь вкусно кормят, - сказала мама, наливая в высокие бокалы болгарский "Бисер".
     Разговаривать оказалось легче, чем опасалась Майя. Знакомые имена не вызывали радостного трепета души, но и не мучили, словно имена из полузабытого сновидения. Это было странно и вызывало облегчение. Мама не спеша выкладывала новости, Майя слушала - внимательно, но молча. Даже то, что касалось Лиды, не вызвало вспышки интереса, но когда наступило молчание, она вдруг спросила:
     - А Юрка? Ты о нём ничего не сказала.
     - Разве? Очень странно.
     Мама подняла бровь, хотя ничего странного в этом не было. Она намеренно умолчала о Юрке, надеясь по Майиной реакции понять, на какой стадии выздоровления та находится.
     - Юра прислал мне письмо. Он спрашивает, можно ли тебе написать.
     Майя усмехнулась. Это была именно усмешка, а не улыбка - понимающая и довольно равнодушная. Мама сдержала естественный порыв потрепать Майю по руке. Рано, подумала она, просто ещё очень рано. Нужно время, чтобы это прошло. Потому что всё проходит.
     А Майя думала о том, как естественны и Юркино письмо, и его просьба. Влад не стоял больше у него на пути, можно было сделать попытку.
     - Отдать тебе письмо? Оно у меня с собой.
     - Зачем? Написано тебе, ты и ответь. Ответь, что... скоро мне можно будет написать. Например, в начале нового года. Если не передумает.
     - По-твоему, он может передумать?
     Еще одна усмешка.
     - Не думаю. То, что нам не нужно, никуда не денется...
     Они допили "Бисер". Майя выглядела лишь самую малость под градусом, и мама сочла возможным это прокомментировать.
     - Вижу, Москва тебя кое-чему научила.
     - Что ты! - возразила Майя с почти прежней улыбкой. – Этому пять лет учатся.
     - А как насчёт других наук? Расскажи о себе.
     Но лишь много позже, прощаясь у электрички, мама задала тот единственный вопрос, который её по-настоящему волновал.
     - У меня никого нет, мама, - спокойно ответила Майя. - Только не подумай, что я храню верность. Я просто не могу.
     - Я скажу совсем не то, что полагается говорить в таких случаях, - начала мама, тщательно подбирая слова. - Но это истина и если я её не выскажу, всё пойдёт неправильно. Майя! Кто бы ни оказался сейчас рядом с тобой, это будет не то, что нужно - потому что тебе, тебе самой, будет так казаться. Это болезнь души, от которой выздоравливают очень медленно. И что самое ужасное - чтобы выздороветь, нужно рано или поздно переступить порог. Понимаешь? Ты не сможешь вечно быть одна, но тот, кто появится, не получит ни крупицы твоей души. Ты будешь думать, что предаёшь прошлое, и это будет сильнее тебя. Ты можешь обидеть того, кто совсем этого не заслуживает. Мой совет: выбери не самого достойного, чтобы не раскаиваться потом.
     Она помолчала. Майя ждала, чувствуя, что это не весь разговор.
     - И вот ещё что. Возьми-ка номер телефона.
     - Чей?
     - Одной моей хорошей знакомой. Она гинеколог. Мне совсем не хочется, чтобы ты каждый месяц нервничала.
     - Мама!
     - Это жизнь, Майя. Это твоя молодость. Очень скоро ты поймешь, что она не вернётся, и кто-то появится. Твой мужчина. Что ты так смотришь? Я дорого заплатила за умение называть вещи своими именами. Лучше не пробуй этого с другими.
     ...Возвращаясь в общежитие, Майя не поехала от метро на трамвае. Она медленно шла переулками, обдумывая мамины слова. Что ей пытались сказать? Что придётся, вот именно придётся начать что-то новое, иначе она никогда не выздоровеет? Что ее избранник должен быть таким, чтобы безразличие к нему не было жестокостью?
     Но тогда, подумалось вдруг, кто же подойдет на эту роль больше, чем Ангел?
 

     Майя захлопнула книгу и с облегчением откинулась на спинку стула. Читальный зал был почти пуст, вполне естественно для этого времени дня. Даже странно, что удалось хоть что-то откопать для такой идиотской темы! Однако ж реферат готов, и это ей, без сомнения, зачтётся. Но на английский уже не хватит сил. Придётся что-то врать. Глупо как вышло с языком! Теперь и от немецкого ничего не останется, и в английский не врубиться с этими тошнотными техническими текстами.
     Она передёрнула плечами, стряхивая утомление. Слишком много занималась в последние дни, словно в виде покаяния за то, что всё-таки побывала у маминой знакомой. Таблеточка в день (импортная, надёжная) – и никаких проблем. Наверное, правильно сделала, но почему мысли об этом приносят смутную тоску? Откуда это чувство обречённости?
     Кому-то будет удобно... она стала удобной... да ладно! Она ведь не обязана. Можно просто забыть, выбросить таблетки...
     “Это твоя молодость, она не вернётся.” Молодость! Ей сто лет, и всё лучшее уже случилось...

     - Майка! Вот ты где!
     Марина бухнулась на соседний стул. Майя с интересом оглядела её: блестящие глаза, пылающие щёки, расхристанный вид.
     - Ты что, стометровку бежала?
     - Я тебе сейчас такое скажу! Помнишь моего здоровенного кадра на интервечере? Ты ещё сказала, что, мол, первый и последний раз. Так вот, ваша ошибочка! - Марина щёлкнула пару раз замком сумки, но не сумела выдержать эффектную паузу и выпалила с торжеством. - Представь, он выплыл!
     - Как выплыл?
     - Ну, появился. По мою душу! Ох, аж поджилки трясутся!
     - Когда ты с ним виделась?
     - Еще не виделась, но увижусь. Майка, ты ведь меня не бросишь?
     - Здрасьте! Я-то с какого боку припёка?
     - Он сегодня приедет в общагу к иностранцам. Сам он из меда, приятель Ангела. Очень просил меня встретиться!
     Майя медленно сложила книги в стопку, аккуратно подровняла, отодвинула в сторону и, не глядя на Марину, спросила:
     - Это тебе Ангел сказал?
     - Он самый. Едем, прошу! Одна ни за что не поеду. Ты же не лишишь меня такого шанса?
     - Ладно, едем. Во сколько?
     - В пять. Успеем поесть и марафет навести.
     Да он прямо телепат, этот Ангел! Знаток человеческих душ! Интересно, сколько ему пришлось уговаривать своего приятеля? Хотя, может, и недолго: у Марины такие круглые коленки... Но как он догадался, что момент настал и дело только в толчке извне? О чем, интересно, он думает сейчас? Да ни о чем он не думает, просто ждёт, когда всё само приплывет прямо в руки.
     Ну нет, подумала Майя со злостью. Это не будет для него так легко! Придётся подождать и очень, очень постараться, чтобы что-то случилось.
 
     Поэтому, когда приятель Ангела весьма оперативно увёл Марину гулять, она резко заметила:
     - Не понимаю, зачем была нужна я, если компания распалась так быстро!
     Они сидели на противоположных кроватях, как было принято в любой из общаг - стулья обычно успехом не пользовались.
     - Откуда мог знать? - удручённо откликнулся Ангел, чей артистический талант, похоже, не оставлял желать лучшего.
     - Тогда я пойду.
     - Так нельзя. Совсем буду переживать. Можем немножко говорить.
     Прошло минут двадцать. Майя держалась безукоризненно - вежливо и отстранённо. Ангел тоже был прохладно-любезен, и стало казаться, что она поспешила с выводами.
     - Поставить музыку?
     - Не надо.
     - Не любишь?
     - Люблю, но не всегда и не всякую.
     - А я очень. Хотя семь лет учился.
     - Учился музыке? На чём же ты играешь?
     - На скрипке. На гитаре. Гитара есть. Сыграть?
     - Сыграй, - согласилась Майя со скептической усмешкой.
     Если Ангел и заметил усмешку, то виду не подал, просто коснулся струн.
     ...“Нет!” - подумала Майя очень скоро. - “Невозможно! Судьба не могла приготовить мне ТАКУЮ ловушку!”
     Потому что это была музыка в лучшем смысле, и красивое лицо Ангела постепенно утратило ненавистное ей выражение, стало одухотворённым и почти прекрасным. Потом он запел. Слова были незнакомыми, глубокий голос с «французским» акцентом звучал непривычно, но это было настоящее. Злость исчезла, исчезло мстительное, колючее настроение, осталась радость восприятия...
     Пауза. Ангел улыбнулся несвойственной ему открытой улыбкой.
     - Перестать или ещё?
     - Ещё! - попросила она - и тут же поняла, что сделала ошибку.
     Та песня! Песня, которую она не могла теперь слушать без боли, песня-символ того, что случилось между ней и Владом! Майя почувствовала, как боль быстро и неуправляемо проступает на лице. Ангел вскинул голову.
     - Мая!
     Боль пришла во всей своей силе, до черноты в глазах и колокольного звона в ушах, до удушья. Майя зажмурилась и некоторое время вообще ничего не сознавала, просто боролась с болью, напрягшись всем телом и стиснув зубы.
     ...Понемногу возникло ощущение рук. Губ. Дыхания рядом. Только он не был спокойным и прохладным - тот, кто касался её - от него словно расплескалась горячая волна. Его руки были мягче - созданные для ласки руки. А губы... губы были сладкие, как мёд. Но ей так хотелось верить, что это Влад! И поверить удалось.
     Ненадолго её оставили в покое, раздался звук ключа, потом появилась музыка, а вместе с музыкой вернулась ласка, на которую Майя ответила с жадностью и страстью. Зашуршала, разлетаясь, одежда, и когда рядом оказалось голое мужское тело, она приникла к нему с протяжным стоном.
     ...Оказывается, она совсем не знала того, чего так хотела. Ощущения были новыми, несравненно более острыми, так что хотелось кричать от наслаждения. Но она не закричала даже в последний миг, только прошептала одними губами: “Влад... Влад...”

     Ангел смотрел на неё, приподнявшись на локте. Его тело влажно блестело, лицо тоже было влажным и очень хмурым.
     - Кто это?
     - ???
     - Не была со мной. С кем?
     Майя промолчала. То, что случилось, не сделало их ближе, и медленно таявшая в теле сладость отзывалась смущением и грустью.
     - Ответь!
     Она встрепенулась, но сдержалась. Не хватало ещё дергаться от каждого похожего жеста и слова!
     - Он не соперник тебе, - сказала со вздохом. - Он умер.
     - Какая разница? - сказал Ангел угрюмо.
     Но он не сделал никакой попытки встать и одеться, и вскоре снова потянулся к ней. Странно, подумала Майя, как всё-таки странно это. Разве можно так откликаться на прикосновение того, кто безразличен? Поворачиваясь, она краем глаза заметила мокрый носовой платок.
     - Не делай так больше.
     - Сегодня можно?
     - Всегда можно.
     Ангел склонился над ней, держа ладонями за плечи. Его лицо, по-прежнему очень хмурое, оказалось совсем близко.
     - Сейчас не будешь с ним!
     ...Это был какой-то медленный танец с бесконечными изгибами и поворотами, и Майя подчинилась бездумно, как в настоящем танце, только здесь каждая крохотная перемена приносила что-то новое и как будто ещё более сладостное. Если б только, если б только не частичка души, которая не желала подчиниться завораживающему ритму и, как отдельное существо, наблюдала со стороны холодным и трезвым, оценивающим взглядом!
     Теперь Майя и в самом деле не забыла, с кем она, и сама не поняла, чего было больше в её крике - наслаждения или протеста...


     4. Вместе и врозь

     Коробка была объёмистой, но легкой. Распаковывать её Майя отправилась к Марине, не желая проделывать это под неодобрительными взглядами своих соседок. Из пятикурсниц дома оказалась только Элла, без церемоний сунувшая нос в коробку.
     - Мама!.. - прошептала она, держа двумя пальцами длинный чёрный сапог. - Французские!
     Кроме сапог, в коробке были джинсы (“Фирменные!” - простонала Элла. – «Лейбалов – как грязи!») и яркая китайская рубашка. Красивую коробку конфет Майя сразу отложила в сторону. Никто не спорил: здесь знали о её разговоре с комендантом насчет смены комнаты.
     - Слушай, откуда дровишки? - поинтересовалась Элла.
     - От папы, вестимо.
     - А кто он?
     - Капитан.
     - В загранку ходит?
     - Угу.
     - Слушай, продай, а!
     - Кого, папу?! - опешила Майя.
     - Да сапоги! И не надо, не надо так смотреть. Я имею ввиду, если не подойдут.
     - Почему тебе? - взвилась Марина.
     - Неужели не ясно? У меня уже полжизни прожито, а у тебя еще всё впереди. Меряй, Майка, меряй!
     Та померила.
     - Как влитые... - вздохнула Элла. - Не жмут?
     - Ничуть.
     - И вот так всю жизнь! Тогда убирай, не светись тут. Храни лучше, чтоб не спёрли, и не забудь обмыть, а то каблук отвалится.
     - А что! - оживилась Марина. – Вчера степуху дали. Пошли в “Московское”, дёрнем по паре “Коньячных». Может, подвернётся кто.
     Её болгарский кадр снова исчез, что вполне совпадало с Майиными ожиданиями: теперь, когда между ней и Ангелом всё ясно, чего ради таскаться к чёрту на рога ради ординарной особы женского пола? Практичная Марина тоже не собиралась ждать и надеяться. “Московское” (самое модное, доступное и посещаемое молодёжное кафе) как нельзя лучше подходило для решения проблемы. Вообще-то официантки подсаживали кавалеров за столик только по вечерам, но тут всё зависело от удачи. Днём тоже не все где-то пашут.
     Развивая эту теорию, Марина так разогналась, словно в кафе ждал лично для неё упакованный кадр. В результате они на кого-то налетели, причём Марина стукнулась носом.
     - Проклятый рубильник! - шипела она, потирая быстро красневший нос перед зеркалом в раздевалке. – Скажут, алкоголичка! Прости-прощай знакомство!
     - Нечего было лететь, как на пожар, - рассеянно отозвалась Майя, поворачиваясь перед тем же зеркалом - новые джинсы смотрелись отлично.

     Ей никогда не нравилось сидеть у стойки, поэтому, не слушая Маринины протесты, она взяла свой коктейль к пустому столику у колонны, разделявшей два зала. Было прохладно, и напиток не показался крепким. Они быстро прикончили по одному, а потом и по второму. Марина, забыв про мужской пол, жаловалась, что не сдаст черчение ни за какие коврижки.
     И тут Майя увидела Ангела. Он был не один, и они как раз уходили. В обнимку. Девушка в зелёном свитере, без сомнения, была болгаркой. Привлекательная и чуть полноватая, немного похожая на Ольгу, она прижималась к Ангелу с доверчивой робкой улыбкой. Его лицо было хмурым и очень красивым. Майя знала, что этот одухотворённый отблеск появляется лишь тогда, когда его что-то по-настоящему волнует. В какую игру он играет теперь?
     Когда они прошли, не заметив её и не замеченные Мариной, Майя попробовала понять, что же чувствует. Она не была сильно расстроена, ещё меньше позабавлена и как будто даже задета, но в любом случае ничуть не удивлена. Что такое было между ней и Ангелом, что предполагало верность? Так, маленький осенний роман.
     С минуту она задавалась вопросом, как быть. Устроить сцену, всё порвать и освободиться от сомнительных отношений? Или даже проще! Ведь если он не обязан быть верным, то и она...
     - Майка! - Марина схватила её за руку, глядя искоса вбок. - По-моему, к нам грузин подсаживают!
     И правда, двое уже шли к их столику. Официантка улыбалась и кивала, пряча мзду в карман. По привычке Майя сразу выделила из них более привлекательного.
     - Мераб, Теймураз, - представились они. - Девушки уже пили?
     - Девушки пили. Но не откажутся выпить еще, - сказала Майя, глядя прямо в глаза симпатичному Теймуразу.
     Марина бросила на неё взгляд, полный благоговейного ужаса.

     ...Не так страшен чёрт, как его малюют. Теймураз мало походил на леденящий кровь образ грузина, охотника за женщинами. После первой же отповеди он оставил игривый тон и охотно вписался в роль джентльмена. Марина, махнув на всё рукой, напропалую кокетничала с весёлым Мерабом. В “Московском” не танцевали, но Теймураз постарался обеспечить элементарный физический контакт, взяв Майю за руку.
     - Ты очень интересная девушка...
     - Да, я знаю, - прохладно ответила Майя.
     - ...но твои глаза старше, чем ты.
     - А вот об этом, дорогой Теймураз, мы говорить не будем.
     ...Когда, уже почти в девять вечера, Майя с Мариной собрались в туалет, он вдруг удержал ее за руку.
     - Если сбежишь, знай - я не буду в обиде. - И добавил в утрированной манере грузинского тоста. - Рэдкий птица не должен даваться каждый ахотник!
     Но глаза у него при этом были серьезные.
     Спускаясь в туалет, Майя пожала плечами. Она не собиралась смываться. Даже Марина, дурёха, старательно обновляла перед зеркалом марафет для “продолжения рандеву”. Голова слегка кружилась и плыла, поэтому Майя ненадолго прислонилась с закрытыми глазами к стене...
     “Нет!” - вдруг сказал кто-то в её основательно затуманенной голове.  - “Ты этого не сделаешь!”
     Она опомнилась и резко откачнулась от стены.
     - Пошли отсюда! Совсем!
     - Ты что, сдурела? - возмутилась Марина. - Мужики такие нормальные попались... нет, я не пойду!
     Майя помедлила, подыскивая слова.
     - Но ты же понимаешь, что мы пьяные?
     - Ничего и не пьяные! Мы... слегка навеселе. Самое оно!
     - И мы согласились поехать к ним.
     - А чего? Музыку послушаем, потанцуем!
     Что сказать этому детскому саду, чтобы привести в чувство?
     - У твоего Мераба в кармане презервативы. Протри глаза-то!
     - Врёшь! – перепугалась Марина, сурово воспитанная в почитании девственности до брака.
     - Сходи и спроси: «А чего это у вас, дяденька, резинки наготове»? Я здесь подожду.
     - Это что же, значит, они?..
     - А ты думала, зачем тебя напоили? Немножко целоваться?
     Скорость, которую Марина развила, удаляясь от “Московского”, даже превосходила ту, с которой к нему стремилась.

     Ангелу Майя так ничего и не сказала. Какое право она имела упрекать его? Ведь тогда, в “Московском”, её удержало не то, что происходило между ними, а то, что случилось когда-то между ней и Владом. Это из-за Влада она не могла совершить ничего случайного.


     Наступил декабрь. Зима снова была очень снежной. Ангел снег не любил, предпочитая комнатный уют, зато Майя могла брести сквозь снегопад бесконечно, невзирая на то, что косметика расплывается и штанины всё больше мокнут. Они были очень разные, она и Ангел, но “маленький осенний роман” продолжался. Ангел не отпускал ее. Не прямо, конечно, но стоило встрепенуться мыслям о разрыве, брал гитару и пел. Он словно зачаровывал Майю музыкой. Ту песню он не пытался больше играть, и вопрос о её прошлом был поднят ещё только раз.
     Они собирались на день рождения. Впрочем, что значит, собирались? Лежали в комнате Ангела на узкой казённой койке из тех, где между двумя сетками проложена чертёжная доска - до такой степени не годились они для подобного употребления. Ангел лежал на спине, а Майя на боку, прослеживая кончиком пальца изгибы его голого тела.
     - Ты непохожая, - вдруг сказал он, глядя ей в лицо. - Все знают, что ваши девушки или нахальные, или комплексоватые.
     - Закомплексованные?
     - Так. Обычно оба вместе. Ничего не понимают, только хотят показать.
     - Ольга... какая была? - спросила Майя с неожиданным любопытством.
     - Ольга? - На красивом лице Ангела отразилось удивление.
     - Быстро же ты забываешь!
     - А, Ольга... Она - оба вместе. Не буду помнить. А ты правильная. - Глаза его, яркие и тёмные, вдруг сузились. - Это он научил?
     - Ты заметил, что я не спрашиваю, кто чему научил тебя? - Майя отодвинулась, насколько позволяла ширина кровати. - И даже, кто учит теперь?
     - Учит теперь?
     Прямо-таки святая невинность! Она не собиралась обсуждать этот вопрос, поэтому пришлось промолчать. Ангел, со своей стороны, не желал уняться.
     - Почему не рассказать? Это же прошлое.
     - Да потому! Некоторые люди умеют хранить свои тайны!
     - Он был такой, да?
     Это невыносимо! Но ссориться не хотелось, и Майя сказала только:
     - Не трогай его. Я никогда тебе о нём не расскажу, и если это не устраивает, то вообще не приду сюда больше.
     Ангел отшатнулся, словно получив пощечину, тёмные глаза на миг стали очень злыми. Казалось, он скажет: “Ну и не приходи!” Это не пугало, но сердце всё равно ёкнуло. Однако он промолчал, встал и начал одеваться.
     Почему он так упорно хочет узнать, подумала Майя не в первый раз. Чему хочет найти разгадку? Или это просто каприз?
     Он вообще любил изображать из себя капризулю, этот Ангел. Но когда он одевался (и уж конечно, когда раздевался), ему многое можно было простить, потому что, помимо лица, природа наделила его великолепным телом, настоящим инструментом наслаждения. Если бы только они не были так безразличны друг другу...


     Зачетная неделя далась Майе удивительно легко. Яшка, через пень-колоду сваливая зачёты, нашёл способ погреться на этом празднике жизни. Встречая её у дверей очередной аудитории, он осведомлялся: “Сдала?” - и получив утвердительный кивок, тут же целовал в губы. Поначалу шокированная, группа скоро привыкла - студенты вообще легко относятся к показательным выступлениям.
     Знал ли кто-то, как далеко всё зашло у Майи с Ангелом? Видимо, некоторые догадывались - во всяком случае, Марина поглядывала на неё задумчиво, как бы что-то для себя прикидывая. В их отношениях появилась холодность. Зато те, кто побойчей, вроде Ольги, смотрели с откровенной завистью. “Нахальные”, сказал тогда Ангел. И в самом деле, сама Майя никогда не могла бы так беззастенчиво пялиться на его джинсы, прямо на то, что они так откровенно облегали. Впрочем, она многого не могла. Например, как-то в ярусном лекционном зале химкорпуса, где они вдвоём обычно садились выше остальных, Ангел вдруг взял её руку, положил между своими расставленными ногами и прижал. Даже через джинсы Майя почувствовала, как там горячо и твёрдо, и отдернула руку, вся вспыхнув, чего в последнее время за ней не водилось. Ангел повернулся к ней с какой-то хищной улыбкой - бесстыдным выражением желания. Она ответила возмущенным взглядом, но должно быть, было в нём и волнение, потому что улыбка стала только жёстче. Если кто-то наблюдал за ними в это время, то наверняка понял, что к чему.

     Накануне Новогоднего карнавала они впервые по-настоящему поссорились. Общежития института, кроме иностранного, были все раздельные: чисто женские или чисто мужские - поэтому дальше «вахты» ухажёрам  дороги не было. У иностранцев компании отделялись и присоединялись, пили свободно по всем этажам и комнатам - скорее всего, как раз поэтому там и не случалось не только драк, но и вообще никаких неприятных инцидентов.
     Майя считала Новый Год семейным праздником. Хотелось видеть знакомые лица, быть в знакомой обстановке, поэтому она отказалась пойти с Ангелом в очередную компанию, совсем ей незнакомую. Когда в ответ он отказался пойти на карнавал, она только пожала плечами.
     - Хочешь приключений? - ехидно спросил Ангел, сузив свои кофейные глаза.
     - Скорее это ты их хочешь, - отпарировала Майя.
     - Если найду, сама будешь виновата!
     - Ой как испугал!
     - Тебя не весьма испугаешь!
     - А я не сторож при тебе! Стоит отвернуться, как ты...
     - Что я?
     - Да ничего! Сам знаешь!
     Оба умолкли, неровно дыша.
     Что это с ними? удивилась Майя, сразу остывая.


     5. Никогда тебе этого не прощу

     Но к соглашению так они и не пришли, потому-то на карнавал Майя спускалась с Мариной. Они уже выпили под бой курантов. Все двигались в одном направлении, и конечно же, зал оказался битком набит. Марина, всегда предпочитавшая синицу в руках, вцепилась в первого же субтильного индийца и исчезла с глаз долой. За неё можно было не беспокоиться: ни в какие сомнительные комнаты её калачом было не заманить.
     Майя стоически противилась попыткам сделать из себя постоянного партнера, и это удавалось - до появления высокого белокурого поляка. Он так упорно держался рядом, что она в конце концов расслабилась. Поляк принял это с удовлетворённой усмешкой.
     - Ты девушка Ангела, так?
     Майя отстранилась и кивнула, глядя в глаза до того голубые, что цвет их можно было различить даже в полутьме.
     - Но сейчас его нет, так?
     Она снова кивнула, уже улыбаясь.
     - Значит, можно познакомиться. Янек.
     - Майя.
     - Правильно.
     - Что значит, правильно?
     - Я наводил справки. Скоро час ночи - польско-немецкий Новый Год. Моя компания ждёт. Приглашаю.
     Эту часть новогодней ночи Майя ещё помнила чётко.
     Для начала в компании оказалась девица с потока - статная, с хорошей фигурой и янтарными тигриными глазами, из тех, кто любил подолгу разглядывать Ангела. Они почти не общались и мало знали друг друга, но сейчас Клара приветствовала Майю тепло. Она тоже не была в компании своей, но освоиться успела. Могучий парень с буйной шевелюрой, державший её за талию, представился первым.
     - Вольфганг.
     - Люцина, Ганка. - Две симпатичные девушки, немного похожие, ненадолго перестали греметь посудой в углу.
     - А те двое, что делают коктейли, - Дитмар и Анджей. У нас тут польско-немецкое содружество. А это Майя. Я выиграл, так?
     - Вы что, спорили на меня? - спросила она без обиды.
     - Янек поклялся, что приведёт, а он не знает отказа, - лукаво пояснила одна из девушек (кажется, Ганка). - Женский пол летает на него, как мухи на мёд.
     - Фу! - сказал Вольфганг своим рокочущим басом. – Мухи! Они на каку летают.
     Майя засмеялась. Здесь было непринуждённо, уютно.
     - На каку я не похож! - возмутился Янек и тут же охнул. - Две минуты! Матка боска, стаканы!
     Дальше всё слилось в калейдоскоп комнат, ярких этикеток, танцующих пар. Постоянным оставалось только лицо Янека. Несколько раз, плывя по течению бесконечной Новогодней ночи, Майя сталкивалась в тихих заводях с Кларой, и взаимные приветствия становились всё теплей. Во время встречи бог знает чьего Нового Года все целовались в темноте, и одни губы были очень долго. Протянув руку, Майя дотронулась до длинных мягких прядей и знала, что они белокурые. “Это ты, Янек?” - спросила она, отстраняясь. “Это я”, - сказали из темноты, и губы вернулись, и это было уже не странно, а радостно.
     Один раз откуда-то выплыло совершенно красное Маринино лицо.
     - Слушай, возле тебя всю дорогу трётся самый лучший мужик!
     Почему-то это показалось Майе ужасно смешным, и она хохотала, пока не потекли слезы.

     Во время сессии она встречалась с Ангелом как будто по-прежнему, но для себя уже всё решила. На каникулы она впервые собиралась домой, а после каникул...
     “Хватит, так больше нельзя!” - думала она с грустью, но твёрдо. - “Ты ли это? И это тебя тот грузин из “Московского” назвал редкой птицей? Удобная женщина... даже хуже, одна из женщин! Постоянная, подходящая по темпераменту, с которой вдобавок можно не предохраняться. Когда об этом думаешь, так становится гадко, а чтобы не думать, надо было родиться другой. Нет, так продолжаться не может! После каникул...”
     Простились они так, словно никаких перемен не предвиделось, потому что Майя все ещё не находила в себе сил для разрыва. Он был чудесный мужчина, Ангел, но безразличие выпивало главную составную часть наслаждения, превращая его в какой-то мере в механический процесс. И оставляло горчащий осадок. Поэтому казалось, что дома всё забудется, отойдет, а решение окрепнет.


     Вышло не так. Засыпая, Майя начинала вспоминать: горячее смуглое тело, нетерпеливую дрожь, с которой оно прижималось к ней - и вспоминая, волновалась. Странная нерешительность так и оставалсь в ней.
     Мама не лезла в душу, принимая её задумчивость как должное. Они несколько раз выходили на лыжах. Майя не отказалась бы заглянуть на маленький пляж, но тот был недоступен, занесённый снегом и снегом от неё отделённый. Она не испытала боли, снова оказавшись в поселке, но рисковать не хотела и потому не пошла в школу на вечер встречи.
     На другой день (воскресенье) мама была приглашена в гости в соседний городок. Майя отклонила предложение съездить вместе. Она вымыла голову и сидела у окна, глядя на ранние сумерки, сиреневые в свете только что загоревшихся фонарей.
     Раздался двойной условный звонок в дверь.
     “Ну вот! Это называется “вернусь поздно”!”
     - Здравствуйте, Ирина Вас...
     Юрка запнулся и умолк, увидев Майю. Что-то с силой встрепенулось в ней, принеся... нет, не боль, а мучительное томление. Прошлое! Это прошлое стояло за порогом, удивлённо и радостно глядя на неё.
     - Майя! Ты здесь?!
     - Зайди, поговорим. Заходи же, я после ванны!
     Он мало изменился. Стал взрослее и выше. Но глаза остались мягкими, и Майя сказала:
     - Ты совсем такой же.
     - Я бы сказал, что ты стала ещё красивее, но прозвучит пошло.
     Никого не была она так рада видеть за прошедшие полгода. Ни с кем не было так хорошо сидеть рядом и говорить, говорить...
     Майя первой упомянула имя Влада.
     - Вспоминаешь его?
     - Очень часто. Вспоминаю всё. - Юрка бросил осторожный взгляд, который она встретила спокойно и твердо. - А ты?
     - Мне не нужно вспоминать. Я и не забывала.
     Юрка слегка отвернулся, и стало заметно, что он волнуется. Майя вдруг заволновалась тоже, сама не зная, отчего.
     - Я знаю, куда вы с ним уходили! - вдруг сказал он с вызовом. - Я вас выследил.
     - Не может быть!
     - Хочешь сказать, что вы всё время оглядывались? Я же не идиот. Заметил, где вы скрылись, и еще полчаса сидел в укрытии, как на горячей сковородке. И я попал на этот пляж вовремя!
     То, о чём он говорил, приблизило... даже не само прошлое, а то первое, чудесное, запретное, что случалось с ней тогда!
     - Я чуть с ума не сошёл, увидев, что он с тобой делает! У тебя было такое лицо... ты любила его, я тогда сразу это понял... - Юркины пальцы задрожали, он резко сцепил их, снова разжал. - Не знаю, почему я тебе это сказал. Теперь ты меня возненавидишь!
     - Как я могу тебя ненавидеть? - усмехнулась Майя, дотронувшись до его руки. - Я в долгу перед тобой.
     - Ты что... не прогонишь меня?
     Она медленно встала с дивана, подождала, пока он поднимется тоже, и положила руки ему на плечи.
     - Я знаю, я знаю, что ты будешь не со мной, а с ним! - сказал Юрка, прежде чем прижать ее к себе. – Ну и пусть! Я тоже всегда любил тебя.

     ...Он ушел, а Майя еще долго не могла успокоиться. Юрка ошибался, она была сейчас не с Владом, а именно с ним, и более того, она наконец решила. Она не умела изменять, и раз появился Юрка (пусть всего на один вечер), Ангел должен был уйти.


     - Привет, Ангел!
     Он продолжал стоять неподвижно, как прекрасная статуя в музее, и настороженно (Майя сразу ощутила это), а когда наконец повернулся от окна, глаза были узкие, насмешливые и злые.
     - Знаю, зачем пришла. Говори.
     - Если знаешь, зачем говорить?
     - Готовилась. Выступи.
     Она тоже начала злиться.
     - Только не строй из себя оскорблённую добродетель! Уязвлённое самолюбие - вот что тебя мучает!
     - Всё знаешь, да? Трудно так жить. К кому уходишь?
     - Ни к кому!
     - Но кто-то был?
     - Да, был! Мы с ним дружили в школе.
     - Он... друг того?
     Чёрт бы его взял с его проницательностью!
     - Допустим, друг. Ну и что?
     - Ах, что! Этому дала, этому дала!
     - Вот как ты умеешь! Прощай!
     - Ну нет!
     Ангел прыжком оказался рядом и буквально швырнул Майю на постель. Его искаженное яростью лицо вызвало в ней не страх, а ответную ярость, и она защищалась, как дикая кошка: зубами, ногтями - вся извиваясь, шипя и изо всех сил сжав ноги. Бесполезно! Он слишком хорошо знал дорогу. Никогда в жизни она никого так не ненавидела! Никогда не была так оскорблена! Но хуже всего было то, что откуда-то из глубин, оттесняя боль, ненависть и унижение, поднялось острое, ни с чем не сравнимое наслаждение. Она закричала. И не только она - они оба вскрикнули, содрогаясь с неистовой силой, ненавидя друг друга, ужасаясь тому, что произошло.
     Ангел почти сразу оттолкнул ее и поднялся, застегивая джинсы.
     - Видишь? Ты моя. Уходи, к кому хочешь. Ты всегда будешь моя!
     Когда-то ей уже говорили такое. Когда? Кто? Не важно.
     - Я никогда, никогда тебе этого не прощу, - сказала Майя пустым голосом.
     Когда она выходила, мелькнула мысль, что дверь так и оставалась незапертой. Не важно. Всё кончилось для неё в этой комнате.
     Она медленно спускалась по лестнице, безразличная к окружающему, и заметила Янека, только наткнувшись на протянутую руку.
     - Привет. Ангел отсутствует?
     - Присутствует... - усмехнулась она одними губами. - Но я уже пять минут как не его девушка.
     - О! Не скажу, что расстроен. Лыжи любишь? Поехали с нами в Серебряный Бор в воскресенье? Наши обрадуются. Едешь? Вот и отлично!
     “И отнимется”, с грустной насмешкой подумала Майя, “и воздастся. Только не возропщи.”


     6. Всё, что угодно

     Они были не самым приятными, те дни, и Майя не любила их вспоминать. Первые дни после... после чего, она не любила вспоминать тоже.
     Войдя на следующее утро в аудиторию, она встретила пристальный взгляд Ангела, враждебный и в то же время выжидающий. Не задумываясь, сделала крутой поворот и подсела к приятно удивлённому Яшке, потеснив флегматичного Соколова. Поначалу никто не придал этому значения: ну, поссорились, с кем не бывает. Но на другой день Майю проводил до аудитории Янек, а Ангел демонстративно уселся рядом с Ольгой.
     К концу недели поток проникся. Надо ли говорить, что виноватой оказалась Майя? У неё ведь не было таких печальных бархатных глаз! Утешить пострадавшего рвались многие, и Ольга недолго удерживала вновь обретённые позиции. Майе было наплевать. Она и Ангел до самых летних каникул вели себя так, словно другой вообще не существовал. А если взгляды случайно сталкивались, то отлетали друг от друга, только что не высекая искры - враждебные, холодные.


     Наступившее лето было совсем не похоже на прошлое. Оно выдалось тёплым, но не жарким, с частыми дождями, тоже тёплыми. Под окнами разрослись флоксы и сильно пахли вечерами и после дождя. В Майиной комнате появился  магнитофон - папин знак восхищения блестящим окончанием первого курса.
     Ибо Майя осталась отличницей вопреки всему, вопреки даже собственному тайному желанию стать в этом смысле как все. Особых усилий успех не потребовал: инерция была её союзницей, инерция работала на неё. И в каком-то смысле против неё. Ей простили бы упорные круглые пятерки, будь она бесцветной “книжной мышкой”; простили бы сногсшибательных кавалеров, учись она кое-как. Но она была яркой, весёлой, всегда модно одетой, она никогда не мялась и не мычала невнятное на семинарах, её добивались, её выбирали. Ну как тут не всадить колючку-другую?
     Думая об этом, Майя испытывала одновременно насмешку и грусть. Колючки ломались о панцирь, наросший за год, и это было только справедливо. Ей за всё приходилось дорого платить: сначала невосполнимой утратой, потом пустотой в душе. Она не была ещё настолько взрослой, чтобы пустота отравляла жизнь, но она мешала, потом что хотелось жить взахлёб, и любить всем сердцем, и быть такой, как год (неужели только год?) назад.
     Хорошо, что лето было другим.
     Майю больше устраивали дымящиеся туманом утра, тёплые влажные дни, солнце, утонувшее в матовой пелене, и пахнущие флоксами вечера, когда хорошо слушать в сумерках магнитофон или бродить с Юркой по улицам и украдкой, где-нибудь в уголке, выкуривать с ним сигарету, закрепляя новую привычку. Ну да, они остались друзьями. Юрка сделал попытку и понял, что тот единственный случай их близости не был началом. Она сказала тогда, что в долгу перед ним, и долг вернула. Можно было обидеться, но это ничего не изменило бы. Он всегда был умницей, Юрка.
     Всё было не так уж плохо. Прошлые бури отшумели, новых не предвиделось, и он был чудесным, этот безмятежный промежуток времени, почти даже вне времени. Словно остров, на котором жизнь замерла, отдыхая.
     Она думала: придёт новый институтский год, и будет её странная и уже близкая компания, которая не любит скучать. Будет Яшкина дружба, и какие-то новые знакомства, и редкие встречи с Янеком, о которых он говорил, насмешливо щурясь: “Чтобы ты не забыла, как это делается, и при случае не опозорилась...”
     Он всё знал о ней, Янек, и он один верил, что больше у неё никого нет. Он как будто нравился ей, но мысли о нём не волновали. Впрочем, не волновали вообще никакие мысли. Долго. Почти всё лето.

     Эта мелодия затесалась среди других на взятой у Юрки кассете. Она не показалась знакомой, во всяком случае вначале. Подборка музыки была исключительная, и Майя прослушала её многократно, каждый раз словно натыкаясь на мелодию с чувством неясного беспокойства. Где и когда могла она слышать её? А слышала точно, и что-то было связано с загадочной мелодией, что-то как будто хорошее, потому что неясное беспокойство напоминало то, с которым когда-то она слушала поющего Влада. Когда-то, в самом начале.
     Влад? Нет, точно нет - она помнила всё, что слышала в его исполнении. Постепенно, с удивлением и недоверием, Майя поняла, что безмятежность ушла и на месте её медленно проявляется что-то другое. Она поймала себя на том, что ставит кассету уже из-за этой мелодии... и наконец однажды вспомнила.
     Ангел играл ей эту мелодию.
     Ангел? При чём тут он? Она и не вспомнила о нём ни разу за всё лето, даже ненависть к нему ушла, даже обида. Тут что-то не то, думала Майя с сомнением, наверняка она слышала эту мелодию где-то еще... где? Память молчала.
     Но она продолжала ставить кассету, боясь потерять отзвук чувства. Душа не была больше пустой. Что рождалось там? Какая разница? Всё, что угодно, будет лучше пустоты!
     Она искренне думала так: всё, что угодно.


     Институт!
     Хорошо снова пройтись этими коридорами, потолкаться на “плешке” - широкой площадке в месте соединения трех корпусов, где на перемене продавались тёплые “язычки” и пирожки всех сортов. С неиспорченным ещё аппетитом их поедая, можно было обменяться новостями и сплетнями.
     Красивые заграничные бутылки с пивом пустели, не пережив недели после приезда, но в ближайшей пивной “стоЯчке” пиво не переводилось - пусть не такое вкусное, вовсе не фирменное, но свежее и пенистое. В первую встречу “польско-немецкого содружества” ещё щёлкали, открываясь, пробки бутылок, во вторую пиво наливалось из пятилитровой банки, хотя колбаса была ещё венгерская, солёная и перчёная, сушёные креветки - немецкие, а острый сыр - польский.

     - Ой, не могу! Я буквально чувствую, как толстею! - жаловалась Клара, пытаясь обхватить талию двумя руками (что ей и раньше не удавалось).
     - Может, не от пива толстеешь? - пророкотал Вольфганг с интересом.
     - Нонсенс! Я жила этим летом в мерзком воздержании.
     - Плохо верится, - подала голос Ганка.
     - Не суди по себе! - отпарировала Клара.
     Вольфганг, особенно неровно к ней дыхавший, поинтересовался с надеждой:
     - Не надоело воздр... воз-дер-жи-ваться?
     - Ох и надоело! - Клара подмигнула ему янтарным глазом, заставив шумно вздохнуть. - Ох и надоело!
     Янек, сидевший рядом с Майей, хмыкнул и положил руку ей на плечо, поглаживая под волосами. Он молчал все эти первые дни и не предлагал встретиться, но она знала, что ему этого хочется. Знала и тоже молчала. Они словно присматривались друг к другу, не изменилось ли что за летние месяцы. Сейчас Майя подумала: нет, не изменилось. Желание скользнуло и растаяло, потом вернулось резче. Она глубоко вздохнула и слегка повернулась. Янек улыбался, пальцы продолжали легонько гладить ее шею у корней волос.
     - Открывайте! - раздалось из-за двери.
     Крякнув, Дитмар взгромоздил на заставленный стол еще одну банку со светло-коричневой жидкостью. От мокрой сетки вкусно пахнуло свежим пивом.
     - Убийца! - Клара топнула ногой. - Сказали же: три литра! Три, а не пять!
     - Отоспимся, - беспечно отмахнулась Люцина. - А что у тебя за пазухой, Дит?
     - Кружку сгрябчил... слямчил...
     Анджей тихонько подсказал из своего угла. Вольфганг басом захохотал, а Люцина протестующе постучала кулаком по столу.
     - Договаривались - без мата!
     - Короче, теперь есть восемь кружек, по числу пьющих. Кто разобьёт свою, тот пойдет и сгрябчит... слямчит...
     Анджей открыл рот, но снова закрыл, заметив нацеленный на него шлёпанец. Вольфганг от души веселился.
     - Женский пол тоже? - деловито осведомилась Клара.
     - А что? В пивную и женщины ходят.
     - Ну и пожалуйста! Пойду, если надо, и... - Клара умолкла, выдержала паузу и закончила, выкатив глаза на Люцину, - ну украду, украду!
     Вольфганг зашёлся от хохота.
     - Есть ещё такая болезнь - пЕрепел, - сказала Клара, с жалостью глядя на него.
     - Сегодня, - сказал Янек на ухо Майе.
     - Сегодня, - откликнулась она.

     К аудитории в понедельник Майя шла неторопливо, слегка улыбаясь. Как когда-то было обещано мамой, ноги её в самом деле округлились, и даже Алла не постыдилась бы теперешних Майиных юбок. Грудь не особенно выросла, но была красивой, талия - тонкой, и это ощущение всего тела, его лёгкости и изящества, оставшееся от субботнего свидания с Янеком, несло с собой непривычную приподнятость. Майя пыталась вспомнить - и не могла, был ли на первом курсе хоть один день, когда ей было так радостно и так странно... как в то далёкое-далёкое весеннее утро, когда она нашла на своем столе пушистую ветку мимозы, когда она повзрослела... когда уже очень близко был Юрка, а потом Влад.
     Она опаздывала, но не торопилась.
     В аудитории странное ощущение резко усилилось, перешло в настоящую нервозность. Майя уселась, глянула вокруг - и замерла, не веря себе. Взгляд! Ангел наконец соизволил вернуться. Он сидел впереди, вполоборота, и смотрел на нее. В глазах его больше не было враждебности. Он неожиданности она ответила удивлённым, вопросительным взглядом. Ангел отвернулся, но это было начало.
     Он смотрел теперь часто, подолгу, всегда задумчиво и чуть печально. Постепенно Майя заметила странное и за собой: в самый неожиданный момент (например, проходя с кем-нибудь по золотисто-красному скверику) она вдруг вспоминала, что год назад шла здесь с Ангелом. Вспоминала как будто равнодушно, но забыть уже не могла. Были песни, были запахи и звуки, вызывавшие в памяти его, его одного, совершенно ей безразличного. Она не понимала, что это значит, а если прямо спрашивала себя, то сама себе отвечала: “Всё в порядке, он мне не нужен!” А время шло, и чужой, ненужный, когда-то ненавистный Ангел постепенно заполнял окружающий мир, память и мысли.

     Он ни разу не заговорил с ней. Ни разу не приблизился... ну, почти ни разу.
     Как-то уже зимой, забавный преподаватель по прозвищу “Бирюков-табакА” объяснял что-то невыразимо нудное. Он разложил на столе образцы. Группа сгрудилась вокруг, изображая интерес, и кто-то мягко привалился к Майиной спине, заглядывая поверх её плеча. Этот кто-то пахнул незнакомо, дорогим одеколоном, как пахли, например, свежевыбритые ребята из “польско-немецкого содружества”. Она сообразила, кто это, и у нее захватило дух от неожиданности и страха. Все эти бесконечно долгие секунды она стояла, окаменев, ничего не видя перед собой.
     Понимание пришло не сразу после этого случая, но довольно скоро, и уже нельзя было дальше скрываться за утешительной ложью о собственном равнодушии. Пришлось принять правду о том, что вот так, медленно оттаивая, как какой-нибудь материковый лёд, она любит. И были попытки справиться с собой, и была злость на себя, злость на него, и вновь возникла и исчезла обида, но время шло, и с ним всё более безнадежно и глубоко Майя погружалась в так поздно пришедшую, ненужную любовь.
     Наконец настала ночь, когда она проснулась, вся дрожа, горячая и испуганная. Что-то снилось... о господи, снился тот последний день, самую память о котором она ненавидела! Взбешённое лицо Ангела с узкими, совсем чёрными глазами, его грубость, боль и то невероятное наслаждение!
     Лёжа в темноте и тяжело дыша, вся в горячей испарине, чувствуя не желание даже, а нестерпимую жажду, она беззвучно повторяла: “Ангел... прости меня, Ангел! Прости!”

     Трудно сказать, что она натворила бы тогда, если б не Яшка. Не ведая, что творит, он буквально на следующий день начал разговор так:
     - Ты заметила, Ангел снова на тебя косится?
     - Серьёзно?
     - Уже все заметили. Хитрый, чёрт!
     - Хитрый?
     - Конечно. Стал бы он просто так глаза таращить! Он же зол был до чёртиков, когда ты ему ручкой помахала. Такое не забывается. Вот чтоб я сдох, если он не хочет взять реванш!
     Они ещё немного поговорили на эту тему - вернее, говорил Яшка, а Майя слушала, внешне спокойная, а внутри ужасаясь тому, что могло бы произойти, если б не этот разговор. Как же она ухитрилась всё забыть? Ведь если в период равнодушия к Ангелу она не сумела быть одной из его женщин (самой удобной и, по сути, средством скрасить годы в чужой стране) как бы она вынесла это теперь, с любовью к нему? А он? Он смеялся бы над ней в душе, вполне отомщённый!
     Нет, любовь не ушла. Как часто бывает, она лишь стала сильней в своей безнадёжности. Зная, что никогда не вернётся к Ангелу, Майя жила с сознанием того, что в душе давно уже вернулась и повинилась перед ним. Утешало то, что он ничего об этом не знал. Продолжал смотреть. Ждать. “Как паук в засаде!” - думала Майя в худшие дни. Что с того? Она любила теперь взрослой, настоящей любовью, с физической тоской и тоской просто по ласковому слову.

     Так прошёл второй и третий курс. Студенческая жизнь была чудесна, а тоска невыносима, но Майя выносила её и собиралась выносить впредь, до конца.
 
     Подошел четвёртый институтский Новый Год. Буквально накануне Янек неожиданно предложил пойти тридцать первого в гости.
     - Всей компанией?
     - Боже упаси! Там своего народа хватает. Мы пойдём туда, где живут семьи поляков из посольства, к моему другу. Мы с ним учились в московской начальной школе, когда были детьми. Кстати, отсюда мой хороший русский Так что, идём?
     Звучало заманчиво, и Майя охотно согласилась. В девять часов, когда они выехали, народ ещё вовсю колобродил на улицах. Поразмыслив, Янек купил пару бутылок шампанского.
     Нужная улица оказалась пустынной и тихой (возможно, это было как-то связано с тем, что почти все припаркованные машины несли на номерах латинские буквы). Дверь открыла девушка, слишком эффектно одетая для встречи Нового Года в домашней обстановке. Она заговорила по-польски, но, услышав её “здравствуйте”, сразу перешла на правильный, почти без акцента, русский. Голос у неё был низкий, женский.
     - Мама Збигнева, - пояснил Янек, когда она исчезла в недрах квартиры.
     - Да ты что?! Я думала, сестра! Сколько же лет твоему другу? Он, что, ученик начальной школы?
     - Не волнуйся, он наш ровесник. И вообще, не тебе удивляться. Судя по твоей маме, ты вообще должна ходить в детский садик.
     Майя хихикнула. Мама Збигнева вернулась, дав им время раздеться. Она была в длинном узком красном платье, боковой разрез на котором начинался, казалось, от самой талии, так что нога при каждом шаге представала во всей красе.
     - Збышек вот-вот появится. Что у тебя в пакете, Ян? Шампанское? Отлично! Думаю, лишним не будет - компания ожидается большая. Ну, счастливого Нового Года, а я и так на грани опоздания. Супруг внизу, вероятно, кипит.
     Она поставила перед ними керамический кувшин и две крохотные рюмки и, улыбнувшись Майе, исчезла. В кувшине оказалась ледяная Выборова водка. Они успели опрокинуть по три наперстка, прежде чем ввалился нагруженный шампанским Збышек. Почти сразу за ним начали собираться гости.

     Это был чудесный праздник.
     Поначалу всё было очень благопристойно, но по мере того как пустели бутылки, атмосфера становилась всё непринужденнее. Спустя несколько часов после полуночи входная дверь уже хлопала не переставая: кто-то появлялся, кто-то исчезал. Парочки в попытках уединиться заняли все возможные уголки и даже заснеженный балкон.
     - Здесь в праздники всегда так, - объяснил Янек, пошатываясь. - Дом становится одной большой квартирой. Давай и мы побродим.
     Они побывали уже во многих местах (некоторые поражали экзотикой), наелись и напились, натанцевались и нахохотались, когда Майе в глаз попала тушь и пришлось срочно искать ванную комнату. Она давно потеряла представление о том, где находится, но Янек хорошо ориентировался в планировке и скоро вычислил искомую дверь. Она оказалась запертой.
     - Это может быть надолго, - ухмыльнулся он.
     Однако внутри задвигались, открывая. Глаз уже не щипало, Майя отвела ладонь - и, против всех ожиданий, уставилась прямо в лицо Ангелу. Его рубашка была расстёгнута, глаза блестели, похоже, он собрался отпустить шуточку. Они оба замерли, и Майя увидела, что лицо  (смуглое, невозможно красивое лицо с кофейными глазами) быстро бледнеет. «Нет...” тупо подумала она. “Это я бледнею. Я сейчас упаду...” Ладонь Янека легла на плечо.
     - Если можно, мы вас сменим, - произнес он сдержанно.
     Только тут Майя заметила ту, с кем Ангел был за закрытой дверью. Девушка стояла чуть в стороне и внимательно смотрела на нее. Потом на Ангела. Снова на неё. Тронула Ангела за руку. Он вышел из оцепенения и усмехнулся. Усмешка была злой, и глаза стали очень злыми тоже.
     - Прошу! - сказал он громко, раскланялся и сделал широкий приглашающий жест. - Желаю приятно провести время!
     Дверь уже захлопнулась, а Майя всё ещё была в шоке и только непонимающе посмотрела на Янека, когда тот что-то спросил. Он повторил вопрос, потом несколько раз мягко встряхнул её за плечи. Непонятное, совершенно чуждое ему выражение проступило на лице. Он ничего не сказал больше, просто провел ладонями вверх по Майиным ногам и, придерживая одной рукой юбку, другой стал расстёгивать джинсы.
     - Нет! Не сейчас! - заговорила она торопливо и умоляюще. - Не надо, слышишь!
     Не обращая внимания на протест и отталкивающие руки, и даже не пытаясь её раздеть, он просто разорвал колготки и сдвинул тонкий трикотаж трусиков в сторону. Майя почувствовала между ног нажатие и, дрожа, притихла.
     - Хочешь вернуться к нему прямо сейчас? Я открою дверь.
     - Нет, что ты!
     - Тогда это глупо. Если на взводе, зачем терпеть? Тебе ведь не будет противно только потому, что это я, а не он??
     - Нет... - прошептала Майя, закрывая глаза.

     Снова она была мысленно не с тем, кто держал в объятиях, и даже толком не сознавала, что именно происходит. С шумом лилась в ванну вода, но видимо, недостаточно шумно, потому что раздался стук в дверь и крик: “Эй, мы тоже так хотим!”. Янек прорычал что-то по-польски, за дверью засмеялись и затихли. Постепенно Майя начала воспринимать чьи-то стоны и крики, а чуть позже - что кричит и стонет она сама...
     Когда Янек её отпустил, она снова застонала, на сей раз от боли во всём теле после неудобной позы. Она была совершенно опустошена морально и измучена физически, но успокоена.
     - Ты прелесть! - сказал Янек и потянулся. - Покурим?
     Не потрудившись даже застегнуться, он уселся на решётку ванны и привалился к стене. Прикурил две сигареты и глубоко затянулся своей, выпустив длинную ленту дыма.
     - Что будет со мной, когда ты вернёшься к нему?
     - Я не для того уходила, чтобы возвращаться, - угрюмо ответила Майя.
     - Вернёшься! Ты вся его, если одного взгляда хватило, чтобы... - он умолк, рассеянно улыбаясь.
     - Чтобы что?
     - Ты мне скажи, что. В любом случае, это заразно. До этой ночи я был мужик приличный.
     Против воли Майя хмуро улыбнулась. В самом деле, неужто лениво-ласковый Янек только что так её измучил? Он наконец застегнулся и, помогая ей слезть с решетки, ненадолго прижал к себе.
     - Что ж, остаётся надеяться, что ты вернёшься к нему не слишком скоро.
     Майя пожала плечами. Она только что изменила всем своим принципам сразу, но не раскаивалась. “И была это ночь, которая не идёт в счёт ночей жизни”, пришло на ум, заставив снова улыбнуться.


     7. Как хорошо, что ты хороший

     Клара закончила убирать с кровати всё набросанное туда за день и провела ладонью по покрывалу, создавая видимость армейского порядка. Последний предмет - босоножек - полетел под шкаф, и Клара удалилась в ванную.
     Майя тут же уселась на её кровать. Кровати были того же типа, с чертежной доской между двумя сетками, но общежитие было другое, да и вообще прошло уже четыре года из пяти студенческих лет, и многое изменилось.
     Слухи об объединении мужских и женских “монастырей” института в нормальные смешанные общежития ходили долго, но совершился великий переворот всего месяц назад. Очень вовремя для нынешних пятикурсниц, которых ожидали в этом году суровые будни охоты за мужьями. Майя наслушалась о том, как истово, очертя голову и без малейшего стыда предаются ей бывшие девочки из медвежьих углов - те самые, которые говорили о ней, что она “с кем только ни спала”.
     И очень в этом ошибались.
     Были, конечно, за эти годы те, с кем Майя встречалась - обычно рослые, красивые, неглупые и, разумеется, иностранцы. Что поделать, если мир, откуда они приходили, казался миром Влада, ярким и необычным, свободным. Рядом с ней всегда кто-то был, вызывая зависть, давая повод к сплетням, создавая проблемы, делая жизнь интереснее. Но ни с кем из них она не спала.
     Исключением был только Янек, и не потому, что его компания стала на эти годы своей и для Майи. Клара, тоже в неё вхожая, перебрала всех ребят по очереди, но Клара была Клара, и никому не пришло бы в голову ставить ей это в вину. В Кларином списке не было только Янека. “Наша Клара в постель идёт, как  в бой”, заметил он как-то в ответ на Майино любопытство. Сам Янек относился к сексу, как к лёгкой, весёлой, необременительной игре. Майя кое-чему у него научилась, но главное, с Янеком не возникало никаких мучительных, спорных вопросов. Это не было безразличие и не было чувство, просто ровная и тёплая привязанность.
     Янек ничего от неё не требовал и ничего не навязывал...

     - Ты что сидишь в напряге, как суслик, у которого колики?
     - Кролик.
     - Ну, кролик. На моей, между прочим, кровати! - Сквозь Кларино показное возмущение пробивалось, однако, искреннее беспокойство. - Что-то ты в последнее время хандришь, подруга...
     - Да так, вспоминала разное.
     - Погружаться в воспоминания - признак старости.
     Майя пожала плечами.
     - Знаешь, предчувствие какое-то странное... будто случится что-то.
     - Что с нами может случиться, кроме госэкзаменов и дипломной практики? Ну и, конечно, пьянки у Ганки.
     - Пьянки в прошлом. Это будет чинный благородный день рождения.
     - Всухую, что ли?
     - Янек раздобыл «Твиши», Дитмар ставит «Liebfraumilch».
     - Ух ты! - Клара закатила глаза.
     - Не пускай слюни. До пьянки у Ганки ещё сто лет.
     - Уж и не знаю, как ты доживешь! - хмыкнула Клара. - Спишь с Янеком только после пьянок. Ни себе, ни людям! Я бы его использовала с гораздо большим КПД.
     - Так предложи ему.
     - Предлагала. Сказал, что импотент.


     Накануне дня рождения Ганки Майя с Янеком ездили к Збышеку за диском Сантаны, которого обожала виновница торжества. В тот день Майя была непривычно спокойной, словно что-то в душе перегорело, словно там поселилась пустота прежних дней. Она была рада передышке.
     Начинался дождь, когда они вернулись в интер-общежитие. Майю давным-давно пускали через «вахту» без пропуска, невзирая на конфликт с деканом на втором курсе, когда она отказалась от подселения в качестве стукача. Потом долго было противно, но от неё отстали...
     Янек помахал перед носом сидевшего на «вахте» первокурсника диском Сантаны, а на требование показать пропуск бросил: “Перебьёшься!” и повернулся к Майе.
     - Подождешь или пойдем вместе?
     - Подожду.
     Она медленно пошла по коридору первого этажа, размышляя о том, сколько всё-таки в этом здании средневекового. Было оно тяжёлое, массивное, с длинными узкими комнатами вроде монашеских келий. Она знала, что будет помнить его дольше тех, в которых пришлось жить. Там она только спала, ела, стирала, занималась и прочее, в то время как здесь происходило всё самое интересное: вечера, вечеринки, Янек... Ангел...
     Он появился из-за угла как раз в этот момент, словно привлеченный звуком собственного имени в её мыслях. Нехорошо усмехнулся - это у него чем дальше, тем лучше получалось.
     - Я видел в окно, как вы подходили, - пояснил в ответ на удивленный взгляд, - и встретил Яна, одного. Зайди ко мне ненадолго.
     Майя кивнула, почти не колеблясь. Он звал её не для того, чего стоило бояться, на что можно было надеяться. Он хотел просто поговорить. Хорошо, что это случится сегодня, когда так холодно и пусто в душе, подумалось ей. Сегодня разговор даже кстати.

     Это была совсем другая комната, мало похожая на прежнюю. Майя огляделась. Красиво, уютно... не то, что раньше. Как же давно это было! По гитаре она вычислила, на какой из кроватей спит Ангел. Подумала: и не только он, разумеется. Повернулась.
     - Ты хотел мне что-то сказать?
     - Нет, спросить. Почему все эти годы ты ведешь себя так, словно виноват один я?
     - А разве нет? - спокойно спросила Майя.
     - Ты же знаешь, я не хотел... нельзя столько времени помнить один-единственный неправильный раз!
     - Нельзя, - мирно согласилась она. - Я вовсе не в этом виню тебя.
     Снова удивлённое выражение! Он что же, и теперь будет строить из себя святую невинность?
     - Вот уж не думала, что тебе нравится выяснять отношения, - сказала она с иронией. - Какая разница, в чём, с моей точки зрения, ты виноват? Нам просто не стоило быть вместе с таким безразличием друг к другу.
     - Замолчи! - вдруг крикнул Ангел, заставив её отшатнуться от неожиданности. - “Друг к другу”, скажите на милость! Я был тебе безразличен, это правда, правда и то, что потом я ненавидел тебя. Но сначала... сначала любил!
     “Как хорошо он говорит теперь по-русски!” почему-то подумалось Майе.
     - То есть как это, ты любил?
     - Как умел, - угрюмо ответил Ангел.
     - А вот это уже ближе к тексту! Некоторым кажется, что можно любить двоих, троих сразу - сколько понадобится или подвернётся под руку! Я так не могу!
     - Я тоже!
     - Правда? Я видела тебя в “Московском”! Девушка в зелёном свитере! Что скажешь на это?
     С минуту Ангел смотрел на неё с тем же невыносимым выражением удивления, которое казалось отличной актёрской игрой. Потом засмеялся. Смех был очень горьким.
     - Ах, вот в чём дело! Той осенью умер мой лучший друг Делчо, и это была его сестра. Мы встретились, чтобы поговорить о нём. Знаешь, почему я говорю это? Потому что на самом деле я не ангел, и мне хочется, чтобы ты знала, как сильно ошиблась тогда. Чтобы тебе было плохо, как мне, когда ты не видела меня за образом своего мёртвого друга, когда я не мог до тебя достучаться! А теперь уходи.
     И Майя ушла. Пустота в душе не подвела, не рассеялась тогда, когда была ей просто необходима. Она знала, что скоро, очень скоро пустота сменится отчаянием, но не в этот день и не в следующий. Она знала, что никому ничего не испортит своим отчаянием.
     Янек уже стоял у вахты, ожидая.
     - Куда ты подевалась?
     - Да так... зашла к знакомым. Ты не провожай, ладно? Дождь.
     - Ну вот ещё!
     - Прошу!
     - Ладно, - вздохнул он. - Что-то ты в последнее время...
     - Ты с Кларой, часом, не встречался? Её песенка. Ну-ну, не делай таких больших глаз. А мне пора.
     В общежитие Майя сразу выпила лошадиную дозу “Ноксирона” и скоро спала мёртво, без снов.

     - Ханечка, - поморщился Анджей, - ты нас, пше прашем, затрахала своим Сантаной! Ну хоть что-нибудь другое! И потом, у меня... как это, Янек?
     - Смотря что у тебя. Эрекция?
     - Про кишки!
     - А! У него кишки на кулак наматываются.
     - Вот именно! Сроду не видел, чтобы так долго готовили какой-то паршивый салат!
     - Что ты сказал?! - Ганка высунулась из-за дверцы шкафа и испепелила его взглядом. - Это не “какой-то паршивый салат”, а салат с креветками! Они остывают. Но если твои кишки в таком состоянии, съешь сэндвич. И можешь ненадолго снять Сантану. За стол сядем, когда все соберутся.
     - Кто это “все”? Если ты про Люцину, она может прийти и через час!
     - Не только она.
     - А кто?
     - Спроси у Клары.
     - Что? - оживилась та. - Хочешь сказать, что ты выполнила мой спец-заказ? Тогда с меня причитается!
     - Значит, ждите мужской пол, - недовольно буркнул Вольфганг. - А может даже, мужской полк.
     Клара открыла рот для убийственной отповеди, но в дверь постучали. Майя не особенно удивилась, когда появился Ангел - не далее как вчера Клара распиналась насчет величайшего упущения своей студенческой жизни. Сейчас она проворковала “Присаживайся!” самым бархатным своим голосом и бесцеремонно потеснила Вольфганга, выкроив таким образом местечко возле себя.
     - Ганка, золотко, как жаль, что у тебя сегодня день рождения, а не день ангела! Был бы просто класс.
     Ангел засмеялся и сел на предложенное место. Майе пришло в голову, что он, должно быть, уверен, что оказался в компании по её просьбе. Стиснув зубы до скрипа, она дала себе слово пережить и это.
     Появилась Люцина в невероятном шелестящем платье. Ангел сказал ей что-то лестное, заставив просиять улыбкой. Вышла Ганка со своим кулинарным шедевром, и ей он сказал что-то лестное тоже. Он вообще был удивительно мил - со всеми, кроме Майи. Поначалу она крепилась, но по мере того как вечер набирал обороты, сил оставалось всё меньше, и наконец настал момент, когда стало ясно, что больше ей не выдержать ни минуты, что невозможно, немыслимо и дальше видеть всё это: его улыбку, блеск Клариных глаз, встревоженный взгляд Янека, всё и вся!
     Она начала подыскивать предлог для бегства.
     - Эй, паньство! - Янек хлопнул в ладоши, требуя внимания. - У меня есть ещё парочка отличных дисков, и...
     - Я схожу! - тут же вызвалась Майя, зная, что никогда не сможет достаточно воздать ему за это.
     - Если не лень, - легко согласился он. - Держи ключ.

     Она сидела на кровати Янека, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом. Отчаяние всё ещё медлило, благословенная анестезия продолжалась, просто было хорошо, было правильно, что они все там, а она здесь, одна. Прошло минут десять, и даже самый непосвящённый уже догадался бы, что она попросту сбежала, но Майе было всё равно. В какой-то момент показалось, что дверь отворилась и снова закрылась, но потом так долго длилась тишина, что она снова потерялась в безрадостных мыслях, которые постепенно начала перемешивать лёгкая дремота.
     - Мая...
     Она сильно вздрогнула и вскинула голову, но не повернулась. Зачем он здесь? Она вдруг услышала тяжёлые, глухие удары своего сердца.
     - Я сделал тебе больно?
     - Сделал, - тупо сказала она.
     - Это хорошо. Теперь мы квиты.
     - Мы никогда не будем квиты, - возразила она тем же голосом.
     - Так я и думал. Ну, ладно. Тогда прощай.
     - Ты что, уезжаешь?
     - Нет, просто это последний разговор. Так будет лучше для нас обоих, правда?
     Однажды она смотрела мексиканский фильм, в котором герои общались так, словно не слышали друг друга. Каждый из них нёс какую-то ерунду, когда было совершенно ясно, что нужно произнести несколько главных слов, и казалось нелепым, что люди, наделённые даром речи, могут превратить жизнь друг друга в такой ад. Вот и сейчас нужно было просто сказать что-нибудь очень простое, что-нибудь вроде “я люблю тебя”, но слова не шли с языка. Может быть, для этого было слишком поздно.
     - Прощай, - сказала Майя, в точности как когда-то давным-давно, когда Влад собирался исчезнуть из её жизни навсегда.
     - Один вопрос на прощанье.
     - Спрашивай.
     - Ты хочешь сломать меня, да? Чтобы валялся в ногах, лил слёзы? Этого не будет. Почему не достаточно того, что четыре года я схожу по тебе с ума? Я давно расплатился за тот единственный случай насилия!
     Майя начала смеяться. Это был дикий, безумный смех. Она сидела, нелепо раскачиваясь и хохоча, ненавидя себя за истерические слёзы и не в силах с ними справиться. Она попробовала подняться, потянулась за графином с водой - и сползла на пол от внезапной слабости.
     - Видишь! - крикнула она сквозь стиснутые зубы, - я не гордая, я могу и валяться у тебя в ногах, и лить слёзы!
     И она продолжала хохотать сквозь рыдания, пока Ангел не опомнился и не встряхнул её изо всех сил.
     - Ты что?! - спросил он, когда Майя наконец затихла.
     - Я люблю тебя, - сказала она пустым, усталым голосом.
     - Как это, ты любишь?
     - Как умею... - она закусила губу, чтобы не начать хохотать по новой.
     - Давно?
     - Не очень. Четыре года.

     - Что это с вами? - осторожно спросил Янек, приоткрыв дверь комнату в ответ на взрывы смеха.
     - Ничего, - кусая губы, ответил Ангел. - Если ты никогда ещё не видел законченного идиота, вот редкий шанс увидеть сразу двоих. Но потом уходи. Я запру дверь.
     - Ну, здорово! А где прикажешь ночевать мне и Анджею?
     - Что-нибудь придумаете. У моего соседа сегодня тоже гости. Не забывай, что ты мне должен четыре года, приятель.
     Янек внимательно посмотрел на Майю, усмехнулся и махнул рукой уже через плечо.
     - Ладно. Чистые простыни в шкафу.


     ***

     Майя проснулась рано и лежала, глядя на спящего Ангела. Он осунулся, да и она, должно быть, выглядела не лучше - не так просто утолить жажду многих лет.
     Ей казалось, что на этой грешной постели, на чужих простынях лежат два обнажённых сердца. Спокойно смотрит на них мир сквозь окно этой средневековой кельи. Он рад, что два глупых человечка нашли наконец дорогу друг к другу.
     «Как хорошо, что ты хороший, Ангел!» думала Майя доверчиво, как четыре года назад.
     Как хорошо, что ты хороший...

                окончание


Рецензии