Вечный свет слова. Публицистика. Глава 3

Вечный свет слова. Публицистика.

Глава 3

                Талант Саулюса Сидараса

Первое постановление о создании в Красноярске отделения СП СССР было принято ещё в 1938 году, однако организационно оформилось оно лишь в 1946-ом. Первыми членами писательской организации были Сергей Сартаков — ответственный секретарь, Игнатий Рождественский, Николай Устинович, Казимир Лисовский.
Несмотря на то, что по поводу этих авторов написана сегодня куча восторгов, особенно Виктором Петровичем Астафьевым, ведь Рождественский был его первым учителем, творчество всех четырёх литераторов вряд ли можно отнести к выдающемуся. Конечно, писали, издавались, их книги читали, а кого было ещё читать?
Однако после них в писательской организации ковали да и куют стихи такие поэты, как Анатолий Третьяков, Александр Щербаков, Вениамин Зикунов, Аида Фёдорова, Николай Рябеченков, Иван Захаров, Владимир Пугачёв, Борис Терещенко, Зинаида Кузнецова, Сергей Яценко, Михаил Яценко, Людмила Зубенко. Впрочем, каждому своё, кто любит попа, а кто и попадью. Возможно, есть какой-то особый вклад в поэзию Приенисейского края Лисовского, Устиновича, Рождественского. Но лично я в этом сильно сомневаюсь. Это поэты своего времени. Может они и не прогибались под существовавшую идеологию, дули в свою дуду, но обязательно партийную...
— Но хорошо, что наряду с социально-эко­номи­ческой и краеведческой, наконец-то, появилась на земле красноярской и литература художественная. Состоялось это в 1938 году… — писал Сергей Сартаков, — Вот передо мною лежат первые мои книжки: «Домой», «Депутат», «Совершеннолетние», «Ночь на Ангаре» по одному-полтора авторских листа и «глыба» — сборник из пяти рассказов «Алексей Худоногов»… По сборнику рассказов «Алексей Худоногов» я был принят в Союз писателей СССР… Так же счастливо складывались тогда судьбы и Казимира Лисовского, Игнатия Рождественского, Николая Устиновича. Они тоже выпустили в свет по нескольку книжек, хороших, талантливых, не блёкнущих во времени, и тоже получили подписанные А. Фадеевым членские билеты…
Уже в мае 1946 года в Красноярске было создано отделение Союза писателей СССР… Товарищи по перу избрали меня ответственным секретарём отделения.
Сартаков только не упомянул, что рекомендовали его на этот пост партийные органы. Впрочем, без партии руководить писательской организацией тогда бы не получилось ни у кого. Уже в двадцать первом веке Анатолий Чмыхало часто комментировал «диктат партии» на свой лад. Дескать, он не брал под козырёк ни перед кем, и всегда дул в свою дуду, когда возглавлял писательскую организацию. Но официальные документы говорят совсем о другом.
К тому же, Чмыхало — не Астафьев.
Виктор Петрович был звездой мирового уровня. Он свою жизнь продумывал от начала и до конца. И переезд в Красноярск тоже. Астафьев понимал, что без Овсянки, Енисея его будущее, в том числе после смерти, может приносить неожиданности. Он и намекнул партийным органам, что не прочь был переехать в Красноярск. А потом уже сказали, что инициатива переезда Виктора Петровича в Красноярск шла от крайкома КПСС. Услышали в крайкоме о выдающемся писателе и позвали его на Родину.
На самом деле, Астафьев сам собрался перебраться в Красноярск. В своевременности и правильности этого шага супруга, Мария Семёновна, сомневалась, как можно долго оттягивала свой приезд в Красноярск. Но пришлось потянуться за мужем. Где ещё найдёшь такого одарённого.
Одним из условий переезда Астафьева в Красноярск был уход Анатолия Чмыхало с поста руководителя Красноярской писательской организации. Его должность тогда занял Николай Волокитин. Опять всё решили партийные органы: выделили квартиру Виктору Петровичу (а заодно и Волокитину), дачу в Овсянке, крайкомовский паёк. Впрочем, «паёк» тогда получали все члены Союза писателей, в том числе позже отторгавшие партию и откровенно топтавшие её — как сам Астафьев, так и Астраханцев, Солнцев, Русаков и другие.
Я имею возможность привести некоторые партийные документы по поводу писателей и их книг, которые мы нашли при подготовке другой книги. Но повторюсь и здесь, больно уж интересные документы. Они подтверждают: диктат партии коммунистов был, за идеологией тогда строго следили и правильно делали. Спуску якобы оступившимся не давали. А любимчиков поощряли особенно.
Тот же Роман Харисович Солнцев был неоднократно в крае лауреатом разных конкурсов, премий, в том числе комсомольских. А это очень и очень большие деньги по тем временам. Имел Солнцев и крайкомовский паёк. А потом враз откинуло его от кормушек партии, он стал первым её гонителем. Что тут просматривается? Искренность писателя или умение его моментально прогнуться под очередную власть?
Повторюсь ещё раз, в девяностые годы КПСС можно было бить легко и безнаказанно, за это даже деньги тогда платили. Любой материал с критикой КПСС можно было поместить хоть в «Правде», хоть в «Красноярском рабочем» — и хоть каждый день. В том числе антипартийные, вернее антигосударственные, пьесы Солнцева коптили телевидение. Тогда да, а кому они сейчас нужны. Да я их и тогда смог вытерпеть минут пятнадцать, не больше.
Разжигать в стране пожар «демократической» революции они, наверное, помогли. Однако сейчас России его пьесы нужны не больше, чем старые сапоги с оторванными каблуками — моднице.
Но вернёмся к документам.
№ 196 ОЦЕНКА КРАЙКОМОМ ВКП (б) КНИГИ ПИСАТЕЛЯ Ф. МАЛОВА. Из письма секретаря крайкома К.У. Черненко в ЦК ВКП (б). 1950 г.
В декабре 1948 года издательство «Молодая Гвардия» выпустило в свет книгу Ф. Малова «Валерий Гаврюшев» о Герое Социалистического Труда, звеньевом колхоза «Страна Советов» Балахтинского района Красноярского края. Не ознакомившись близко с людьми, с их подлинными героическими делами, т. Малов допустил ряд непростительных ошибок, дезориентирующих и вводящих в заблуждение читателя.
Автор книги описывает людей, которые не были в составе звена и даже не жили в деревне Таловой, где находится колхоз «Страна Советов»... Хорошие русские названия возвышенностей, урочищ т. Малов заменил никому не известными... В основу описания Сибири т. Малов положил, видимо, опубликованные ещё в 70-х годах прошлого столетия данные. Хмурой, неприветливой и страшной он показал сибирскую природу. Что, конечно, не соответствует действительности, а особенно если говорить об описываемой т. Маловым степной местности колхоза «Страна Советов», где в окружности на 40 километров не встретишь не только тайги, но даже и небольшой рощи. В книге несоразмерно много — 48 страниц из 143 посвящено так называемым «палам» — сжиганию прошлогодней сухой травы, широко распространённому в Сибири способу борьбы с вредной сорной растительностью, преследующему и другую цель — ускорить рост молодой зелени.
(Ошибался Константин Устинович, хотя и был мудрым человеком. «Пары» на полях всегда были очень опасны. Пожары в Хакасии 2015 года, когда выгорали за считанные часы целые деревни, — лучшее подтверждение моих слов. Примечание А.П. Статейнова)
Страхи, которые описывает т. Малов, просто смешны. Только полной неосведомлённостью автора следует объяснить опасения за истребление огнём озимых посевов, которые он высказывает устами колхозников. От палов могут погибнуть постройки, прошлогодние стога сена, если их не опахать, но в истории Сибири не было такого случая, чтобы озимь загоралась от пала. В степных же условиях колхоза «Страна Советов» палы не представляют такой опасности и важности, чтобы посвящать им треть книги. Познания автора в области агротехники недалеко ушли от его знакомства с природой балахтинской степи...
В книге много и других ошибок агрономического порядка, свидетельствующих о поверхностном подходе т. Малова к своему труду, о незнании им местных условий и элементарных вопросов агротехники. Утверждая, что председатель колхоза «Страна Советов» т. Кожевников закончил Омский сельскохозяйственный институт, т. Малов характеризует его следующими словами: «Папаша не любил забираться в отвлечённые теоретические области современной агрономии. Он был последователем Вильямса, Мичурина, Лысенко. Он был человеком дела, был практиком».
Надо ли говорить, что такое ошибочное противопоставление теории и практики, вытекающее из очевидного незнания автором трудов Вильямса, Мичурина, Лысенко, ничего, кроме вреда, принести не может. Кстати, тов. Кожевников никакого института не оканчивал и имеет начальное сельское образование.
Книга т. Малова была предметом обсуждения в комсомольской организации колхоза «Страна Советов». Копию протокола этого собрания мы прилагаем, и из него видно нелестное мнение комсомольцев о книге т. Малова. Между прочим, это не первый случай лёгкого, если не сказать халтурного, подхода к делу со стороны т. Малова. Такое же пренебрежение к деталям было допущено при опубликовании очерка т. Малова «Курейка» в № 12 журнала «Вокруг света»...
Что касается рецензии Устиновича «Развесистая клюква», то крайком ВКП (б) считает её резкой, грубой и односторонней, на что указано было как редактору краевой газеты тов. Ерофееву, так и автору рецензии тов. Устиновичу. Однако абсолютное большинство фактов, приведённых рецензентом, справедливы, и опровергнуть их нельзя. История с книгой «Валерий Гаврюшев» и с рецензией на неё краевой газеты рисует т. Малова в весьма неприглядном свете, позволяющем утверждать, что осуждённые ЦК ВКП (б) приятельские отношения среди известной части писателей до конца не изжиты...
Поднимая шум по поводу рецензии «Красноярского рабочего», т. Малов защищает жизнь своей будущей книжки о Красноярском крае. Для него очень важно, видимо, создать отрицательное общественное мнение вокруг рецензии и заткнуть рот критике. Было бы ошибкой позволить ему и поддерживающим его товарищам сделать это.
Крайком ВКП (б) будет приветствовать приезд в край любого опытного писателя. Но если он будет работать так, как это делает т. Малов, не пожелавший посоветоваться с местными общественными организациями, с писательскими силами, — он, очевидно, не избежит серьёзных ошибок. Издавать сейчас книгу т. Малова нельзя ещё и потому, что она целиком посвящена работе звена на зерновых культурах, о бригаде автор ничего не говорит. Всё сказанное полностью опровергает домысел т. Малова о предвзятости критики его книги местными писателями.
Приложение: копия протокола собрания комсомольской организации колхоза «Страна Советов». Секретарь крайкома ВКП (б) К. Черненко.
Хоть как подходи к письму Константина Устиновича, без очков видно, что перо в его руках, по существу, — самый настоящий кнут. Важно, понимал ли он сам, что его втянули в простые писательские разборки. Он приглашает писателя из Москвы: приезжайте, посмотрите; в то же время сразу оговаривается: если он станет защищать Малова, его тут никто не поддержит. Понятно, что рецензия Устиновича на эту книгу была заказана в крайкоме ВКП (б). Устинович никогда бы за неё не взялся, не убедившись, что его поддержат.
№ 232. О 25-ЛЕТИИ ТВОРЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И. РОЖДЕСТВЕНСКОГО
Из письма председателю комиссии по русской литературе в республиках, краях и областях СССР
В.А. Смирнову.
12 ноября 1952 г.
Уважаемый Василий Александрович!
27 ноября с.г. мы будем отмечать 25 лет творческой деятельности нашего красноярского поэта Игнатия Дмитриевича Рождественского (эта дата никак не связывается с годами жизни — Рождественскому 42 года).
Среди сибирских поэтов И. Рождественский по праву занимает одно из ведущих мест; он имеет свыше 20 отдельно изданных сборников стихов. Лучшие его стихи печатались в центральных журналах. В 1951 году сборник стихов И. Рождественского был издан «Советским писателем».
От имени красноярской писательской общественности я прошу Вас, если Вы сочтёте возможным, как-либо откликнуться на знаменательную И. Рождественского дату, прислать ему поздравительную телеграмму, доложить Секретариату ССП СССР, сообщить в «Литературную газету» и т. п.
Уважающий Вас отв. секретарь Красноярского отделения Союза советских писателей С. Сартаков.
№ 237. О ВЫДВИЖЕНИИ РОМАНА Н. ВОЛКОВА НА СТАЛИНСКУЮ ПРЕМИЮ.
Из протокола заседания правления Красноярского отделения Союза советских писателей 2 ноября 1950 года... Роман Н. Волкова «Наше родное» — тема, совершенно не разработанная в нашей литературе, это произведение о людях советской торговли. Роман написан с большим знанием жизни и с правильной точки зрения: не закрывая глаза на бытующие ещё среди некоторой части торговых работников пережитки прошлого. Н. Волков показывает, главным образом, поэзию труда, новое в сознании людей.
Роман Н. Волкова помогает читателю увидеть советскую торговлю не с «этой», а с «той» стороны прилавка, помогает проникнуться уважением к профессии торгового работника. Роман Н. Волкова, хотя и является его первой книгой, написан на высоком художественном уровне.
Читательская общественность тепло встретила «Наше родное». Роман печатается параллельно в альманахе «Енисей» и в журнале «Сибирские огни», его готовят к изданию отдельной книгой несколько издательств.
Постановили: считать роман Н. Волкова «Наше родное» достойным выдвижения на соискание Сталинской премии за 1950 год.
Опять подпись Сергея Сартакова. Я находил этот роман, не скажу, что прочитал очень внимательно, но пробежал. Потому на какие-то серьёзные выводы не имею права. Однако это не «Последний поклон» Виктора Петровича и даже не «В горах Путорана» Владимира Леонтьева. За какие заслуги его выдвинули на Сталинскую премию — не знаю. Хотя книги Волкова прекрасны, особенно для детей среднего возраста. Когда- то книги Волкова запоем читал и я.
№ 238. О РАБОТЕ С МОЛОДЫМИ ПИСАТЕЛЯМИ.
Из отчёта Красноярского отделения Союза советских писателей 22 ноября 1943 года.
В Красноярском крае созданы литературные объединения молодых писателей в городах Красноярске, Абакане и в Минусинске. По последним данным, Красноярское литобъединение числит в своём составе 28 человек, Хакасское (Абакан) 14 человек, Минусинское 8 человек. Кроме того, имеются пишущие товарищи, которых можно отнести к литературному активу: в Канске 3 человека, в Иланске 2 человека, в Енисейске 1 человек, в Ужуре 2 человека, в Ачинске 5 человек, в Каратузе 1 человек. Таким образом, всего по краю мы насчитываем на последнюю дату 64 человека творческого литературного актива.
Надо сказать, что большинство из молодых писателей (из-за перегруженности основной работой) пишут мало: в год 5–6 стихотворений или один — два рассказа или очерка. Все рукописи, что поступают в Красноярск, получают письменные отзывы литконсультантов при редакции газеты «Красноярский рабочий» или при книжном издательстве (у нас с ними существует такая договорённость). Наиболее интересные работы служат предметом обсуждения в отделении ССП.
В конце осени мы провели ряд выездов на места, так, я сам побывал в Абакане, Минусинске и Шушенском; Рождественский ездил в Ужур и в Канск, Устинович — в Иланск и Ачинск. Всюду мы собирали молодых писателей и лабораторно разбирали их произведения.
В Красноярске издаётся альманах «Енисей», который выходил примерно один раз в год. Напечатаны произведения молодых...
Для участия во втором Всесоюзном совещании молодых писателей мы рекомендуем А. Попкова (Красноярск), И. Котюшева (Хакасия) и А. Чмыхало (Иланск)...
Помимо этих товарищей можно отметить, как сравнительно более одарённых, молодых писателей И. Апрелюкова, И. Гребцова, Е. Астафьева (участники первого Всесоюзного совещания), Т. Ряннеля и А. Нижегородова. Однако, объективно говоря, я не нахожу, что эти товарищи созрели настолько, чтобы вступить в непосредственную связь с Комиссией ССП по работе с молодыми писателями. Целесообразно им пока пользоваться консультацией на месте.
Есть у нас одарённый драматург Л. Гераскина (её перу принадлежат две пьесы «Хрустальд и Катринка» и «Аттестат зрелости» — ТЮЗовские пьесы), но она уже подала заявление о принятии её в члены Союза писателей, и я полагаю, что она, как автор, отныне будет находиться в орбите Комиссии по драматургии.
Просил бы Вас УСТАНОВИТЬ связь с Т.Г. Каратаевым (его адрес: с. Каратуз Красноярского края). Его произведения (стихи) не отличаются большим мастерством, но связь с Москвой могла бы поддержать его морально. Дело в том, что он уже на протяжении 15 лет лежит, прикованный к постели, вследствие тяжёлой травмы позвоночника.
И если бы можно было исходатайствовать для него хотя бы единовременное пособие — это окрылило бы человека, мужественно борющегося за место в жизни.
Ответственный секретарь Красноярского отделения Союза советских писателей СССР С. Сартаков.
При подготовке этой книги мы нашли немало подобных материалов. Есть среди них совсем курьёзные. Но разнести в пух можно всё, в том числе и мой очерк о красноярских писателях и писательской организации. Абсолютное большинство писателей было членами сначала ВКП (б) — потом КПСС. Если не ошибаюсь, не коммунистом был только Виктор Астафьев. В нашем писательском Союзе девяностых годов прошлого века всегда существовала партийная организация. Так рассказывал мне В.Я. Шанин, он тоже одно время возглавлял её. Не состояли в партии единицы.
А теперь немножко об авторах, которые упомянуты в этих документах. Как утверждал в последние годы Анатолий Чмыхало, он всего добивался сам, что оказывается немного не правда. Партия ему помогала, и ещё как. Соответственно, доверия партии он добивался своими произведениями, в которых прославлял цели и задачи КПСС — на «текущий момент».
В Союзе писателей никто ничего не бросал на самотёк. Выборы секретаря партийной организации считали важным делом. Это не обычная первичка. На отчётных партийных собраниях здесь обязательно присутствовали или секретарь по идеологии крайкома партии, или заведующий отделом пропаганды крайкома, или инструктор идеологического отдела. Особенно, если это было отчетно-выборное собрание. В избирательный протокол вносились заранее согласованные фамилии. Хотя само голосование действительно было тайным.
И если бы Анатолий Чмыхало тогда заявил: в гробу я видел вашу партию и её цель — строительство коммунизма, он бы никогда не возглавил писательскую организацию. А это место было сладким. Там порядка 300 рублей оклад платили. Неплохие деньги, по-существу, за то, что пишешь свои книги. А если ещё и публикуешь эти книги, то получаешь хороший гонорар.
Откажись от партии, пришлось бы ему выбирать кнутишко по своей руке и ехать в Татьяновку, пасти вместе со мной местных коров. Хотя, честно скажу, я любил это занятие. И не раз подменял отца в этом деле.
Коли уж зашёл разговор об Анатолии Ивановиче, немножко расскажем о нём. Анатолий Иванович Чмыхало — советский писатель, журналист. В 10 лет остался без матери. Семья переехала сначала в Колпашево, затем в Алма-Ату, там он окончил среднюю школу. С 1941 года учился в Московском юридическом институте, однако со второго курса ушёл на фронт. В качестве командира взвода разведки воевал под Ростовом и Луганском. Осенью 1943 года в боях на реке Миус был тяжело ранен и контужен. Окончил учёбу в Алма-Атинском юридическом институте. С 1947 года по 1962 год жил в Абакане. Работал собственным корреспондентом газеты «Красноярский рабочий» по Хакасской автономной области.
C 1962 года — ответственный секретарь Красноярской писательской организации, главный редактор журнала «Енисей» (1962–1976 г.). Литературную работу начинал как поэт. Цикл стихов был опубликован в журнале «Октябрь» в 1949 году. А уже в 1951 году в Абакане вышел первый его поэтический сборник «Земляки». В 1956 году дебютировал как драматург. Его пьеса «Судьба Коронотовых» прошла в ряде театров.
В конце 1950-х гг., обратившись к истории, взялся за роман «Половодье». Первая книга вышла в 1959 году, а вторая — в 1961 году. В этой дилогии писатель рассказывает о гражданской войне в Сибири. Об успехе романа говорит тот факт, что «Половодье» переиздавалось в Красноярске пять раз массовыми тиражами. Позже продолжил эту тему в романе «Отложенный выстрел». Его перу принадлежит книга об освоении целины «Нужно верить».
Судьбам своего поколения Анатолий Чмыхало посвятил роман «Три весны». Исторические сюжеты создания города Красноярска и других событий 17 века на берегах Енисея легли в основу романов «Дикая кровь» и «Опальная земля» В 2007 году писатель публикует дилогию в стихах и прозе «В царстве свободы», состоящую из романов «Ночь без сна» и «Плач о России», а потом снова возвращается к стихам.
Выходили ли у него книги в Москве — сказать не могу. Я не нашёл таких. Анатолий Зябрев говорит, что ни одной его книги в Москве не напечатали. Но, за несколько лет до смерти, у него в Красноярске вышел семитомник. Надо помнить, что дочь его, Ольга Карлова, в это время работала в администрации Красноярского края заместителем губернатора. Помогла отцу найти деньги.
Что касается поэта Каратаева. Зря писали, что его стихи не отличаются большим мастерством. Они на уровне произведений большинства наших сегодняшних поэтов. Григорий Григорьевич Каратаев родился в 1909 году в селе Каратузское. В 19 лет получил тяжёлую травму позвоночника. Навсегда остался прикованным к постели. Инвалидную коляску в деревню тогда отправить было некому, если их вообще делали в СССР. Лёжа, начал писать стихи.
Первое стихотворение им было опубликовано в 1936 году. Он печатался в районной газете «Сталинский путь», «Красноярском рабочем», альманахе «Енисей», «Журнале Сибирские огни», в коллективных писательских сборниках. В наши дни его имя носит Каратузская поселенческая библиотека.
Умер он в 1960 году. При жизни поэта вышла одна книга «В строю». А после смерти, в 1963 году, в Красноярском книжном издательства опубликована книга его стихов «Облака». В 1967 году вышла книга о его судьбе и творчестве —«Победи себя».
Теперь о Николае Волкове. Мы его уже упоминали. Николай Иванович родился в 1904 году. Литературной деятельностью начал заниматься в 1950 году. В 1956 году был принят в члены Союза писателей СССР. Человек публичный. Избирался депутатом красноярского горсовета. Был членом редакционного совета Красноярского книжного издательства. Участвовал в работе альманаха «Енисей».
Книга писателя «Не дрогнет рука» была первой взрослой книгой, которую я прочитал в пятом классе. Было это в 1965 году. Она привила мне такую ненависть к бандитам и хулиганам, которая не выветрилась до сих пор. Сегодня, выступая перед детьми, я часто привожу этот пример. Книга воспитывает или наоборот — разлагает человека. Государство обязано следить за тем, чтобы её будущие граждане читали только хорошие книги. А вот «тянули» ли книги Волкова на Сталинскую премию, — ничего сказать не могу. Это не Астафьев, и не Черкасов.
Об упомянутой в постановлении Лии Гераскиной найти какие-то факты трудно. В Красноярске сегодня это полностью забытый автор, хотя она умерла совсем недавно, в 2010 году. Но некролога о её смерти в красноярских газетах опубликовано не было. К этому времени все, кто знал Лию Борисовну и работал рядом с ней, давно ушли в мир иной сами.
Лия Борисовна прожила на зависть всем врагам — 100 лет! В 1938 году она вместе с мужем приехала в Красноярск. Работала в редакции газеты «Красноярский рабочий». Во время войны вступила в ряды КПСС, возглавила Красноярскую детскую техническую станцию. Сотрудничала с газетой «Красноярский комсомолец». В 1947 году в нашем драмтеатре была поставлена её пьеса «Хрустальд и Катринка».
Наибольшей популярностью пользовалась её пьеса «Аттестат зрелости». На страницах «Енисея» она была опубликована в 1950 году, экранизирована в 1954 году. Членом Союза писателей СССР Лия Гераскина стала в 1950 году. У ней есть книга, которая много раз переиздавалась, — «В стране не выученных уроков». Но при подготовке этого издания, я её известное произведение найти так и не смог. Время есть время. Может ещё успею прочитать.
В начале 1960-х Красноярское отделение было преобразовано в Красноярскую писательскую организацию СП РСФСР. В разные годы её членами были такие писатели, как Виктор Астафьев, Алексей Черкасов, Роман Солнцев, Алитет Немтушкин, Мария Семёновна Астафьева-Корякина, Жорес Трошев, Любовь Ненянг, Огдо Аксёнова, Иван Захаров, Николай Волков, Владимир Пугачёв.
Но были писатели, которые не смогли вступить в Союз. Однако выпустили в свет прекрасные книги, ничуть не хуже, чем у членов Союза. Это Геннадий Шестаков с его притягивающими детективами советской закваски — «Операция «Кобра», «Тайна золотого креста». А также Владимир Топилин, повестями которого зачитывается вся страна; Леонид Безъязыков, Вероника Ануфриева, Борис Холкин, Борис Терещенко, Владлен Чариков — с его прекраснейшими повестями и романами...
Их произведения прочно вошли в золотой фонд лучших книг, написанных в Приенисейском крае. Особенно обидно за Топилина, заблистал он примерно пятнадцать лет назад, я неоднократно обращался на собраниях к Мещерякову, нашему руководителю, принять парня. В ответ одни отговорки. Хотя ни Щербаков, ни, тем паче, Мещеряков, вряд ли так, как Володя, когда-нибудь чего-нибудь, напишут. Но сейчас Владимир Степанович — член Союза писателей России.
Строго периодически выходил альманах «Енисей». Долгое время это был единственный литературный журнал в Красноярском крае. В период смуты девяностых годов прошлого века Роман Солнцев открыл свой журнал — «День и Ночь». Немало помогал ему в создании журнала Виктор Петрович Астафьев.
У Романа Харисовича был авторитет среди руководителей края и страны, всё-таки член ПЕН-клуба. И он находил деньги на выпуск своего журнала. Альманах «Енисей» в это время задыхался и появлялся на свет от случая к случаю. А «День и Ночь» был на слуху у литераторов всей России, журнал внешне процветал. Фактически, в бытность Солнцева, «День и Ночь» был всероссийским журналом. Неважно, кто и как к нему относился. Мы говорим о фактах.
Журнал выходил, его знали, читали. Здесь печатался и сам Солнцев, а ещё Астафьев, Михаил Успенский, Эдуард Русаков, Антон Нечаев и даже те, кто был в оппозиции к Роману Харисовичу. Свои произведения ему присылали из Израиля, Германии, других стран. Не нужно сравнивать «День и Ночь» — с «Нашим современником», «Молодой гвардией», журналами «Знамя», «Москва» и так далее. «День и Ночь» собирали в провинции, не в Москве. Это провинциальный журнал, как ни старался Роман Харисович придать ему дворянское благородство.
Сегодня, когда нет с журналом его отца-создателя, а возглавляет его редактор провинциального масштаба, журнал уже никогда не станет «звенящим и манящим». Во времена Солнцева — это был всё-таки настоящий литературный журнал. Создавался он кровью и потом Солнцева. Но давайте не будем забывать Гегеля: один всю жизнь что-то строит, второй приходит и сразу начинает ломать. Хотя всем говорит, что строит. И не успокаивается, пока не доведёт всё до ровного места.
В 2001 году в Красноярском крае зарегистрировано Красноярское региональное отделение СП России, в котором к настоящему времени насчитывается больше тридцати членов Союза писателей России. Затем в Красноярске было открыто отделение союза российских писателей. Создано оно было по инициативе Романа Харисовича. Но организацию сначала оформили в Москве. Долгое время, до своего ухода, в Красноярске этот Союз возглавлял сам Солнцев.
По существу, это был спланированный раскол писательской организации. Но в то время рушилось всё, а лидеров, типа Романа Харисовича, накопилось с избытком. Думаю, даже с большим избытком. Вот они и искали возможность, где бы себя устроить.
У Романа Харисовича с журналом всё получилось. Это способный организатор. Иногда он громко жаловался на нехватку денег, но, мне думается, для форса. Судя по географии авторов журнала, распространялся он по всей России и за рубежом. Правда, рядовой читатель журнал мало покупал и ещё реже открывал, Даже мизерный тираж журнала не расходился. Однако у интеллигенции он был на слуху. Да и деньги Солнцеву находили, в том числе ПЕН-клуб. Это международная организация, денежная. Да и люди там непростые. Они умеют нажать и на губернатора, и на министра любой страны.
История писательской организации края больше связана с Союзом писателей СССР. В 1958 году в Союз писателей вступил Виктор Петрович Астафьев. Правда, в то время он жил не в Красноярском крае. Звенел на весь Союз ещё не особо, точнее, никак его союзный писатель не знал. Поэтому новость в крае приняли к сведению только те, кому это было интересно. Не думаю, что даже руководители красноярской писательской организации знали тогда, кто такой Виктор Астафьев. После войны он в Красноярске появлялся от случая к случаю:
— К этой поре я написал первую свою повесть «Перевал» и был безоговорочно принят в Союз писателей, с чем меня первым поздравил мой бывший школьный учитель Игнатий Дмитриевич Рождественский, работавший разъездным корреспондентом от газеты «Правда» и оказавшийся в ту историческую минуту в Москве, — написал мастер во вступительной статье к своему пятнадцатитомнику (это полное собрание сочинений В.П. Астафьева, изданное в Красноярске ещё при его жизни). — Вот совпало: я поставил первый автограф на первой книге — своему учителю — он первым поздравил меня со вступлением в Союз писателей, а то уж в Чусовом меня начали преследовать, как тунеядца, нигде не работающего, — ни топором, ни пилой, ни лопатой, — всё остальное здесь трудом не считалось.
Я оказался в Союзе, который на протяжении многих лет давал мне право числиться на работе, служил поддержкой и опорой не только в нелёгкой и непростой жизни провинциального литератора, поспособствовал крутым и полезным изменениям в творческой жизни. И поклон земной, и спасибо Союзу писателей за это.
Однако не всё гладко в отношениях с Союзом было и у Виктора Петровича. Причём, по инициативе самого Астафьева. Я присутствовал на собрании отделения Союза писателей России в Красноярске, хотя в то время ещё и не был его членом, где Виктор Петрович заявил, что он выходит из Союза. Дескать, те люди, которые возглавляют Союз в Москве, — его яростные противники. Правда, «вышел» он из Союза с оговоркой.
— Если вы меня пригласите на свои собрания, я обязательно приду, — сказал в конце своей исторической речи Виктор Петрович, — Нам в Красноярске делить нечего.
Что он делил с руководителями Союза в Москве, сказать трудно. Получалось так, вроде бы Виктор Петрович ни от чего и не отрекался. Слава Богу, что он приходил к нам до тех пор, пока мог ходить. При всех его недостатках, это очень талантливый человек и прекрасный учитель. Пообщаться несколько часов с Астафьевым всё равно, что окончить какой-нибудь очередной писательский ликбез. Виктор Петрович видел всё намного шире и глубже своих собратьев по перу.
Впрочем, скандалы у писателей продолжались. Они лихорадили организацию. Мнений было много, пустого звона — ещё больше. Через какое-то время Астафьев вышел из редколлегии альманаха «Енисей», когда в нём Бушков опубликовал мощную статью о Сталине. Это случилось при губернаторе Лебеде. Скорее всего, Бушков и придумал эту публикацию, а Лебедь, с его генеральской прямотой, поддержал её.
Но зато чуть раньше Виктор Петрович остался в альманахе, когда тот вышел миллионным тиражом с помещённой там книгой «Кама Сутра». Писатели возмущались кощунством, не раз по этому поводу в «Красноярской газете» выступал Олег Пащенко. Извиняюсь за длинную цитату, но без неё подтекста события не понять.
Дело, действительно, мусорное, больше всего в нём виноват Сергей Задереев. Эдакий дедушка Мазай, вжившийся в то время в роль наркома Ворошилова. Но, очевидно, Задереева поддерживали краевые власти, где бы он взял денег на это издание? Вот что писал Пащенко:
— Есть у Мельникова-Печёрского в его «Красильниковых» замечательная мысль: «душно ему в своём доме, сбылась над ним пословица: своя воля страшней неволи».
Я вспоминаю эту пословицу, когда громко заговорили вдруг о кризисе писательского двухмесячника «Енисей», и я опять «горьким смехом посмеялся» — душно им в своём доме. Поделом... За что они боролись, на то и напоролись. Но что за кризис в альманахе «Енисей»? Заинтересованного читателя отсылаю к газете «Красноярский рабочий» (21 июля 2000 года и 26 августа 2000 года), где вяло поупражнялись писатели Эдуард Русаков и Сергей Задереев, а также к газете «Вечерний Красноярск» (25 августа 2000 года), там выступила женщина-инкогнито (без подписи): «Как господин Бушков с товарищем Сталиным сделку заключил». В этих трёх публикациях сквозит отчаяние: беда, беда.
Грешным делом, как бывший активный литератор и бывший член редколлегии альманаха, а ныне депутат, я уже подумываю: не предложить ли на очередной сессии Законодательного Собрания наградить прославленный нашими предками-литераторами альманах грамотой? Это — высшая награда края. Мои товарищи-депутаты могут поддержать предложение. Надо подумать. Предвижу каверзный вопросик осведомлённого читателя: а 10 лет назад чем блистательным отмечено было 50-летие альманаха? И не тогда ли начался этот «кризис»? Нынешний руководитель местных писателей Сергей Задереев в интервью 26 августа 2000 года прямо говорит: «Более тяжёлого периода, чем в 1991–1998 годах, я ещё не видел...»
Так и хочется в тон ему добавить: многого, Серёга, ты ещё не видел, Бог даст — увидишь. И не без дальнего прицела, заметим, кстати, что Задереев — человек верующий издавна. Он ещё задолго до 1990 года обнимал и целовал старинные иконы, собирал их, водился с уважаемыми священниками. И лучше многих из нас тогда уже знал: Господь милостив, но когда нужно — беспощаден. А взял грех на душу сознательно. Ведь именно Сергей Задереев в своё время, погнавшись за наживой, бросил «Енисей» в яму с отходами. И десять долгих лет понадобилось, чтобы писатель и патриот Александр Бушков достал, наконец, и отряхнул, вымолил у небесных сил прощения, а затем гордо поднял ввысь «Енисей». Возродил! И ушёл из редакторов.
А теперь, пожалуйста, ставьте во главе альманаха хоть Олега Корабельникова, хоть Аиду Фёдорову, а лучше Александра Щербакова или Ермакова Виктора.
«Редколлегия альманаха, оказывается, никаких решений об издании «Кама Сутры» не принимала. Я уж не говорю о рядовых писателях. Кто из «енисейцев» и с какой благодарной (!) целью втиснул «Кама Сутру» в «берега» альманаха «Енисей», — остаётся загадкой...». «Издание подготовлено альманахом «Енисей» совместно с культурно-художественным центром «Лукоморье» и ассоциацией «Витас». Подготовлено же к печати оно в Красноярском книжном издательстве». Уверен, большой «загадкой» для Валентины Майстренко и тогда уже не было: кто втиснул «Кама Сутру» в «берега» альманаха «Енисей»? Допускаю, многие наши простодушные читатели абсолютно не постигают: что такое «Кама Сутра» и о чём, собственно, сыр-бор?
Тогда извольте ознакомиться с названиями некоторых главок из этого трактата: «Оберегая семя», «Аупариштака, или совокупление через рот», «Позы, направленные на возбуждение желаний», «Препятствия в отношениях с чужими жёнами», «Позиция сзади» и тому подобное. Трактат обильно иллюстрирован различными изображениями поз и позиций обнажённых мужчин и женщин.
Альманах «Енисей» в 1990 году выходил с таким составом редколлегии: С. Задереев (гл. ред.), В. Астафьев, А. Астраханцев, В. Белкин, Н. Волокитин, М. Кильчичаков, О. Корабельников, В. Корчагин (зам. гл. ред.), П. Мешалкин, А. Немтушкин, И. Пантелеев, О. Пащенко, Э. Русаков, В. Чагин (отв. секр.), А. Чмыхало, А. Щербаков (зам. гл. ред.). После «Кама Сутры» убрали из редакторов С. Задереева, зам. гл. ред. стал Э. Русаков и вышел в знак протеста из редколлегии О. Пащенко.
Материал Олега Пащенко мы дали с небольшими сокращениями. Такой вот скандал случился тогда в нашей писательской организации. О нём и поведал в своей газете Олег Пащенко. Впрочем, об этом говорили и другие газеты разное. Подчеркнём сразу, там, где интеллигенция — скандалы всегда, заговоры, наговоры, объединения против кого-то и за кого-то. Но на этот раз получился перебор. Меха гармошки вседозволенности лопнули, и писатели как по команде с лаем бросались друг на друга. Смутное было время — девяностые годы прошлого века, — нехорошее. Печальное даже. Сколько характеров сломало.
Да и начало двадцать первого века не лучше. Писательскую организацию тогда лихорадило как никогда раньше. Безвольные — молчали, соглашатели  — тоже. Анатолий Третьяков из Союза писателей России переходил в Союз российских писателей, потом наоборот. Бушков тоже ушёл в Союз российских писателей. Туда же перебрались Эдуард Русаков, Сергей Кузнечихин и прочие желающие. Сильные личности спорили и расходились по сторонам. Сильные и талантливые рядом не живут, им друг с другом скучно. Сильный скорее согласится жить среди дураков, но быть среди них первым, чем последним среди таких же, как он, сильных.
Но вернёмся к Виктору Петровичу. Вокруг него были постоянно какие-то друзья-советники, которые натравливали его и на государство, и на конкретных людей. Помню, Роман Харисович возил его в Железногорск на атомную станцию. Дескать, вот, нужно скорей закрывать предприятие, это приносит вред людям. Газеты края сразу заорали, что где-то в районе села Атаманово на Енисее нашли полтора квадратных метра берега, заражённых радиацией. Подобные слухи распространялись всегда. Даже где-то собирали митинги с требованием срыть с лица земли реакторы в Железногорске. А чего их было зарывать, реакторы и так под землёй. Потом пошли разговоры, что митингующим заплатили, деньги шли через какой-то красноярский фонд, а его спонсируют из-за границы. Думаю, слабоумных за границей нет. Деньги на эти митинги всё равно брали из бюджета России.
Спорить бесполезно, любая атомная станция — вред и людям, и природе. Но она несёт значительно меньше бед, чем Сосновоборская ТЭЦ с её золой и вредным дымом. Деньги на ТЭЦ нам дали американцы. Они рады, что мы закрываем современные производства и превращаемся в папуасов. К тому же эти деньги наши. Чубайс их в Америку гнал миллиардами, сейчас Медведев делает тоже самое. Американцы же у себя ничего не закрывают, Роман Харисович знал об этом, но толкал и толкал страну в яму расхристанности. В данном случае, действовал как прямой агент. Хотя, возможно, он делал это из благородных побуждений. Поэт есть поэт. Причём, поэт неплохой, значит, эмоции в любом случае преобладают над логикой и разумом.
Но тут действовал он строго по чьему-то плану. Виктор Петрович, побывав на атомной станции, увидел насколько тут всё безопасно и чисто, больше не сказал о ней ни одного плохого слова. И слава Богу, что тут так всё хорошо кончилось.
Красноярскую писательскую организацию в это время возглавлял Сергей Задереев. В том числе и по его инициативе, прозаика Олега Пащенко тогда вывели из состава красноярской писательской организации. Лидеры решили, а большинство подняло руки почти единогласно. «Демократия и Свобода» набирали силу и уже показывали острые зубы. Одним из тех, кто эти зубы всегда носил в кармане, был Виктор Петрович. Он умел расправляться с оппонентами. Произнёс на собрании большую и гневную речь в адрес Пащенко и Бушков. Впрочем, последний больше прославился на всю Россию как автор детективов. А его неожиданный «поклонник» Пащенко в то время писал:
— Возможно, много крови близким и далёким людям портит и наш Александр Бушков. Но его надо понять и принять таким, каков он есть. Для него жизнь и борьба как для батьки Махно «Гуляй Поле»: бей красных, бей белых, немцев тоже бей, молдаван бей, хохлов тоже бей, если задираются, всех бей... чтоб нас боялись. Я его в последние годы редко вижу. Бушкову я давал в своё время рекомендацию в Союз писателей. А когда под откос КПСС пустили — он попросил у меня рекомендацию в партию коммунистов. Я понял  — это он делает из ненависти к фиглярам и проституткам «от политики», которые сегодня «здесь», а завтра — «там».
Потом Бушков вышел из Союза писателей России и вступил в союз российских писателей. Вот и всё, что можно и хотелось мне рассказать об истории бывших скандалов в нашей писательской организации девяностых годов. Трудное было время, очень трудное. Наши скандалы — посевы всё той же перестройки, её можно называть ещё убийством. Никогда раньше у нас никого не исключали из состава писательской организации. В годы разрухи и шатания — случилось. Никогда раньше никто с бравадой и громким гонором не выходил из писательской организации, а тут — случилось.
В пору безнаказанного воровства в государстве и никем не одёргиваемой нравственной распущенности, каждый из писателей как мог, так и показывал себя. А может это и к лучшему. Дурь каждого издалека была видна. Выход из редколлегии «Енисея» сначала Пащенко, потом Астафьева, исключение из рядов писательской организации Олега Пащенко, сейчас он вновь в ней, потом самовыход Астафьева — чересполосица больше, чем трагичная.
Но пока снова вернёмся к истории, ведь мы говорим о начале работы писательской организации в Красноярске, как сообществе людей.
Среди бывших известных писателей — Михаил Ошаров. Сейчас его мало знают, Но книги его всё-таки издают. В том числе и о самом Ошарове. В частности, писал о нем Жорес Трошев. «Большой аргиш» — интересная книга. Но Ошаров страдает какой-то манией среди своих героев иметь только положительных эвенков и оторванных, беспощадных, бездумных русских. Он практически сталкивает два народа. Дескать, русские — угнетатели. Пишет-то он о царском времени.
На самом деле, всё было по-другому. Во время прихода казаков в Сибирь все государи-императоры строго-настрого наказывали не обижать местное население. Об этом говорят и законы. Почитайте того же Степанова. Сколько платил налогов государству русский крестьянин в Енисейской губернии и сколько охотник-эвенк? Русские примерно в шесть раз больше. У Ошарова, что ни купец, то бандит с большой дороги. Что ни приказчик, то проходимец. Они и эвенкийских девушек убивают, и пушнину за бесценок забирают. И товары свои продают эвенкам втридорога.
После прочтения таких книг остаётся какое-то неприятное впечатление о его героях, в том числе отрицательных, среди которых — одни русские. Случайно так не получается, скорее всего, автор делал это сознательно. Ничего же не написал Ошаров о новой власти. О раскулачивании крупных оленевладельцев. Например, князя Ганю Гаюльского. Его всё-таки убили. Наверное, суд был? Вам не случалось встречаться с нынешними судами. Полное бесправие. Что с утра придёт в многодумную судейскую голову, то и припишет.
Забрали стада, оставили в нищете, фактически бросили помирать. Не народ это делал, новая власть. Но тут Ошаров, как воды в рот набрал. Кто бы его напечатал с такими рассказами. А вот, когда он писал про мародёров купцов и русских дураков, — всегда пожалуйста, с удовольствием напечатаем.
Первый глава Красноярской писательской организации С.В. Сартаков со временем уехал в Москву. Ответственным секретарём красноярского отделения Союза писателей избирают Николая Устиновича, проработавшего на этой должности до 1962 года. После Устиновича Красноярскую писательскую организацию тринадцать лет возглавлял А.И. Чмыхало. Тот самый, который в последние годы относил себя к борцам с тоталитарной партией. Но воспламенился он на неё почему-то лет через десять, как партия уже была закрыта.
Десять лет руководил организацией выдающийся поэт и прекрасный человек Владлен Николаевич Белкин. Его слово в годы реформ и разврата, как когда-то и протопопа Аввакума, звало за собой и зажигало. Он был и остался борцом с теми, кто разрушил Советский Союз. И не побоялся делать это в самый пир «победителей». Славный человек — Владлен Белкин. Дай Бог ему и дальше быть здоровым и энергичным.
Дважды избирался председателем Николай Волокитин, который был большим другом Виктора Петровича Астафьева... Затем руль правления был в руках Алитета Немтушкина. Наконец, Олега Корабельникова и Сергея Задереева. В 2001 году союз писателей возглавил Александр Щербаков. Затем к управлению пришёл Алексей Мещеряков.
На сегодняшний день Красноярское региональное отделение Союза писателей России объединяет тридцать с небольшим писателей, проживающих в Красноярске и Красноярском крае. Возглавляет организацию Владимир Замышляев.
Имена многих писателей Приенисейского края звучные, всем знакомые. Некоторые лучше перечислить. Всё-таки об истории литературы говорим. Впрочем, доброе слово можно и нужно найти о каждом. Это В.П. Астафьев, В.С. Топилин, О.Е. Аксёнова, В.Н. Белкин, Б.Н. Терещенко, Н.И. Волокитин. Автор первого советского романа В.Я. Зазубрин, хоть и палач по характеру. А.Е. Зябрев, О.С. Корабельников, В.А. Назаров, А.Н. Немтушкин, Л.П. Ненянг, С.И. Павлов, И.И. Пантелеев, Б.М. Петров, И.Д. Рождественский, Э.И. Русаков, С.В. Сартаков, Р.Х. Солнцев, Г.К. Суворов, А.И. Третьяков, Н.С. Устинович, А.Т. Черкасов, А.И. Чмыхало, А.И. Щербаков, З.Я. Яхнин. А также Александр Бушков, Владимир Леонтьев, Юрий Астафьев, Иван Уразов, Николай Подгурский.
В этом же ряду — автор прекрасных детективов Геннадий Шестаков, поэт Владимир Пугачёв, поэт и публицист Михаил Жемеров, Николай Рябеченков, очеркист Юрий Градинаров, публицист Владимир Сальников, писатель-юморист Марат Валеев, Жорес Трошев, Зинаида Кузнецова, краеведы Геннадий и Людмила Волобуевы... У нас много хороших писателей, поэтов и не только членов Союза писателей. Многие из них, действительно, создали бессмертные произведения.
Отметим историко-эпические полотна, созданные Сергеем Сартаковым, Алексеем Черкасовым, Виктором Астафьевым, Иваном Сибирцевым, Анатолием Чмыхало, Леонидом Безъязыковым, Владимиром Топилиным, Алексеем Бондаренко, Владимиром Шаниным — его труд «Суриков, или трилогия страданий». Книги Владлена Чарикова, Геннадия Шестакова, Андрея Кулакова, Бориса Терещенко. Сюда же можно отнести и историко-публицистический восьмитомник Анатолия Статейнова «Сказания о Сибири и Дальнем Востоке». Это «Волшебный мир древности», «Бессмертная империя скифов», «Гунны», «Последний царь скифов» — о Чингисхане, «Божественное искусство скифов» и «Тюрки». Всего у автора запланировано под этой серией выпустить 13 книг.
В жанре исторического романа и повести работал и Михаил Семёнович Перевозчиков, он много писал о староверах, где-то даже идеализировал их веру, образ жизни. По случаю ругал почём зря Советскую власть. Дескать, ни за что, ни про что арестовывали староверов и в войну, и сразу после неё. Гноили верующих в тюрьмах. Может, Перевозчиков и прав, но не во всём. Далеко не во всём. Идеология двадцатых, тридцатых, сороковых, пятидесятых — это бесчеловечная идеология неисправимых революционеров. Страдали от неё не только староверы — все верующие.
Что касается самих староверов, во время одной из экспедиций издательства «Буква Статейнова» на север по Енисею, мне удалось пообщаться с ними. Хотя мои мысли могут показаться странными, но я думаю, их сознание зашорено псалмами, «Библией». Это рабы Христа. Но, став однажды в чём-то рабом, ты становишься им во всём. Христианство вообще воспитывает из человека раба. Заботы о государстве — на втором месте, о своей семье — на третьем, о самом себе — на десятом. Почему человек должен всё время думать о каком-то мифическом спасении души. Мордовать себя, истязать. Не есть, не спать, не любить. Не наказывать своих врагов? Ведь Бог дал человеку для жизни тело.
На мой взгляд, посвятить свою жизнь молитве ради молитвы — вообще не жить. Староверам нельзя отказать в умении выстоять, сохранить веру в самых трудных условиях. Но если всё это делается только ради сохранения веры, значит, жизнь прожита зря. А как же любовь, ответственность перед семьёй, родителями, государством?
Михаил Перевозчиков только перечисляет страдания староверов, не делая из этого никаких выводов. Как умели делать их тот же Астафьев, поэт Сергей Яценко, Олег Корабельников, Александр Бушков, Алексей Черкасов.
Хочется отметить ещё одного автора, большого моего друга, — Жореса Петровича Трошева. Он был старше меня, опытней, особенно в общениях с коллегами, чему учил меня во всё время нашего знакомства. Жорес писал книги об исторических событиях на Таймыре, в Эвенкии, о хорошо известных людях Севера. Например, о Герое Советского Союза Иннокентии Увачане. О восстании северных народов против Советской власти в Туруханском крае. Большинство своих книг он издал в «Букве Статейнова». Его книги охотно покупались читателями и, тем самым, Жорес Петрович поддерживал нас. Это был человек, глубоко преданный России.
Писательский мир края мало знает Бориса Викторовича Холкина. И сегодня не каждый писатель вспомнит, кто такой Холкин. Хотя Борис выдал прекрасный роман «Августейший посол», о путешествии царя нашего Петра Первого и его разудалых хлопцев по западным странам. Сегодня эти путешествия оцениваются по-разному. Петра Первого искусственно возносили и возносят. И Холкин его хвалит.
Горбачёв многое взял у Петра Первого, всё мотался по заграницам и перенимал какой-то опыт. Помню, по телевидению выступал американский фермер и долго-долго рассказывал, как правильно замачивать навоз в бочках с водой, чтобы потом этим раствором поливать грядки. И это в двадцать первом веке гнул очевидную несусветность человек очередного колена Иуды. Покойница баба Прыся в нашей Татьяновке, если не ошибаюсь, прожила почти девяносто лет. Она и без американского гастролёра, которого везли к нам за наш счёт и заплатили тоже за счёт народа, всегда поливала свои грядки навозной жижей, и урожаи овощей получала рекордные. Но баба Прыся Горбачёву была не нужна и её опыт тоже. Горбачёв собирал в Союз подонков со всего мира. И выполнил главную свою задачу — похоронил Советский Союз.
Галина Сафонова, член Союза русскоговорящих писателей Израиля, — писатель-деревенщик. Родилась 6 ноября 1943 года в деревне Кизыкчуль Балахтинского района. Мы часто публикуем её в различных наших сборниках. Сегодня я не вижу в России писателя с таким же знанием русского и с умением его применения. Она не любит меня, приписывает мне чёрт его знает какие-то грехи. А я просто люблю Россию и её, Галю Сафонову, Галину Семёновну — по возрасту. Прочитал вот этот её рассказ о себе любимой и плачу. Какой талант. Какая глыба. Пусть Шолохов и Астафьев спят спокойно, их дело есть кому продолжить. Удивительная работоспособность у человека, которому за восемьдесят. Ну, а теперь почитаем её. Это важнее, чем разбираться в моих пустословиях.
— Родилась, крестилась, росла. Пасла гусей, свиней кормила, корову доила. Огород доглядала, старость обогревала, дом сохраняла. Сено косила, согребала, волокуши возила. Грамоту добывала в галстуке красном и в молчании.
Нормальный человек может устать от постоянного общественного раскардаша: политические игры, коррупция, нищета, репрессии, войны, убитые, сосланные, и так год за годом, десятилетие за десятилетием. Я же не просто устала, а надорвалась. Нести в себе свой кулацкий груз, жалостью исходить к мёртвым и живым Севера, Сибири, родственным странам — ноша не из лёгких. Прошлое цепко в настоящем живёт.
Солнечный пляж. Брызги морских волн долетают до моих вытянутых ног. Я их ощущаю. Ласковый ветерок погуливает по моему распластавшемуся телу — прислушиваюсь к его еле уловимому движению. И вдруг — Кайеркан, пригород Норильска?! Сижу, привалившись боком к стенке барака. Воют одновременно: волк, ветер, собака и, сливаясь воедино, гуляют в сторону тундры. Всё во мраке полярной ночи, лишь на мне свет полярного дня, и не я это вовсе, моего там только скребущее шкварчанье сердца. Слух улавливает удары топора о лёд. Застывшая вода колется, крошится, несогласно взлетает, осыпается мокрой крошкой и исчезает в пространстве. Новые, доселе незнакомые движения, звуки сменяют прежние: хруст снега под ногами бегущей толпы, скрежет зубов, и кто-то невидимый в пустоте играет человеческими костями. Их много, от каждого бегущего по две сотни и более, и они разные: черепа голов, кости туловищ, конечностей, верхних, нижних… И странно, кости мозгового отдела отлетают от черепа, но слетаются вновь, лицевого же — целиком стабильно поживают в своей неделимости.
А передо мной, что пушинка, поднимается, ложится у моих ног, вновь поднимается и вновь ложится маленькая фаланга детского пальчика. Я пытаюсь определить: это фаланга от двух фаланг с большого пальца или это с какого-то трёхфалангового? Я ведь что-то знаю, знала про «белую кость». Обмозговываю серьёзно и тупо, словно в этом определении заключён смысл моего земного предназначения.
Додумать до понимания не даёт наступившая враз полная, глухая тишина. Вместо снега землю уже покрывает пожухлая трава и почему-то не белый, а жёлто-серый ягель. Солнце ошалело жарит. Облака и тучи перепугано несутся к горизонту и линяют с небосвода (то ли от жары, то ли от безмолвия). Мне жутко. Я, которая не Я, пытаюсь отлепиться от одинокого барака. Встаю. Прижимаюсь к стене уже всем телом. Хочу идти. Шагнуть не могу, кто-то невидимый держит.
В это время ягель поднимается над землёй ровным полотном, напоминающим лёгкий ковёр невероятных размеров — от горизонта до горизонта. И я вижу: вместо земли под ним ровными рядами, плотно друг около друга и друг на друге уложены белоснежные кости. Они огорчённо шевелятся, поскрипывая, выражая своё недовольство доставленным беспокойством, и это уже не просто кости, а тела людей, совершенно нетронутых тленом.
Плотнее прижимаюсь спиной к брёвнам, отшлифованным ветром до скользоты, а мысленно кричу: «Перестаньте, там уже нет места, они не могут дышать!» Маленькая фаланга, та самая, всё так же пушинкой летает, летает передо мной — сама не успокаивается и мне не даёт покоя… Мой крик переходит в ор, в вой, в рычание, уже и я вместе с шевелящимися телами не могу дышать. Ягель ползёт, поднимается, зависает, опускается, закрывает...
Пытаюсь поймать фалангу, чтобы помочь ей и себе что-то понять, но она покружилась передо мной последний раз, подлетела под опускающийся покров и спряталась под большой грудной костью.
Кругом опять снежная кутерьма и вой. Земля укутана белым саваном, из-под неё слышу тех, кого только что видела. Белое безмолвие подземелья, человеческие кости, лёд и мерзлота… Калейдоскоп событий смешивает видения, растворяет во времени, и они смыкаются с пространством. Льётся мягкий свет. Крик одинокой чайки не тревожит покоя. Море по-прежнему ласкает набегающей тёплой волной. Идущий день кругом наполнен земной любовью. «Пусть вольным живётся вольно», — мелькнула последняя мысль из нереального о реальном.
Солнечный пляж. Брызги морских волн долетают до моих вытянутых ног. Солнце будит. Волна плещет. Шум пляжа чему-то мешает. Мотаю головой и пробуждаюсь. Страдания из прошлого вызывают душевные терзания в настоящем. Когда всем плохо в «плохо» — это хорошо. А когда в «плохо» всем хорошо, то это — деградация всех хорошистов с подавленной волей. Чтобы вырасти интеллигентным человеком, надо закончить три института: один сам, второй родители, третий прарадители.
Приблизительно так же возрождается и общество. Культурные ценности, сохранявшиеся в деревнях, рассеяны по заросшим полям и лугам вкруг погибших поселений. А те, которые не погибли, в своих огородчиках ковыряются, еду добывают и согласны с казнокрадством, пьянкой, дранкой… Тупик
Нормальный человек может устать
Я же просто надорвалась.
Нет смысла жаловаться тому, кто жалеть не умеет, а кто жалеет, самого жалко. Но… Будущее приходит в настоящее не напрасно. Оно прокладывает свет разума и доброты человеческой, напоминать сибирскому человеку о его трудолюбии, щедрости, сострадании и о том, что звонница нуждается в колоколах.
Сейчас мы поговорим ещё об одном авторе Саулюсе Сидарасе. Его знаю достаточно хорошо, встречались не раз, он, думаю, меня знает несколько хуже, на улице может и не узнать. Я всё-таки читал многое из его рассказов, в том числе, когда готовил его книгу к изданию, а вот знаком ли он с чем-то моим — сказать не могу.
Талантливый автор. От Бога искра. И ещё очень умный человек. Недавно мы с ним часа два говорили о строении Земли, Космоса. Какие же у него уникальные знания. И не потому, что он — кандидат геологических наук, я в своём кабинете руководителя издательства, через день встречаюсь с докторами и кандидатами. Тех, кто купил кандидатскую, видно сразу. Они мало говорят о теме своей будущей книги. Больше о ценах, сроках издания. Наш разговор прекратился только потому, что у Саулюса были намечены на этот день ещё встречи. У него удивительные знания, построенные не на фантазиях писателя, а на глубоких научных проработках. В том числе самого Саулюса.
Он очень любопытный по характеру. А любопытство — главный двигатель человека к знаниям. Я в своё время, да и сейчас тоже, увлекаюсь философией. Помню, сочинил формулировку или вывод: разум — объективная категория, постоянно присущая материи. Лично для себя я считал это достижением и готов хоть с кем спорить на примерах, доказывая свою позицию. Саулюс считает, что Разум, как философское определение, не существует. И привёл такие аргументы, что мне пришлось повысить голос и доказать ему обратное. Он ровным и спокойным голосом мои козыри превратил в простые шестёрки. Как мы не передрались, я не знаю.
Ему восемьдесят лет, но выглядит он не старше шестидесяти. Мы по-разному оцениваем событиям в стране, но одно общее — оба любопытны. Равнодушный никогда не станет писателем. Бабушка покойная моей первой жены правильно их оценила: то и делае, что робе. Равнодушный никогда не обернётся назад и не подумает, как же чуточку лучше сделать. Саулюс оглядывается. Я тоже, хотя может и пореже, от скудоумия собственного. Взял гантели — нарастил мускулы, взял перо — расширил кругозор. У Саулюса последнее лучше, чем у меня получается.
Он согласился, чтобы в этой книге был рассказ о нём, но при условии: он напишет про себя сам. И заранее принёс текст. Я его прочитал и раз, и два. Всё понравилось. Но предупредил автора, что сделаю некоторый комментарий к его статье, Саулюс согласился.
А теперь попробуем немного разобраться в написанном Сидоросом. Мой родной папа, ныне покойный Пётр Васильевич Статейнов, служил в трудовой армии в посёлке Ирша, что, примерно, в двадцати километрах от нашей Татьяновки. Считай, дома. Но домой не отпускали. Там папа впервые узнал, что такое большой голод. Кормили два раза в день, тем самым супом, о котором пишет Саулюс. Если давали горошницу, ей радовались как спасителю Христу.
Пленные японцы, что работали рядом с трудо­ви­ка­ми-солдатами, получали паёк в два раза больше. Правда, они — постарше, сидели в шахте, а папа — подсобником наверху. Четыреста граммов хлеба в день. Которые уголь кайлом рубили — шестьсот граммов. Кто нормы перевыполнял — восемьсот граммов. Папа грузил уголь в вагоны. Но пока послушаем, что говорит Саулюс.
Я, Саулюс Сидарас, — геолог, геофизик и горный инженер, кандидат геолого-минералогических наук, Почётный геолог России, родился в 1941 г. в тихом, уютном хуторе на берегу речки недалеко от Каунаса, в Литве. Там провёл все годы войны, рядом с хутором стояли немцы, а отец прятал еврея, что было смертельно опасно.
В Сибирь попал в период массовых репрессий в Прибалтике в 1948 году. Отец был расстрелян просто потому, что „солдатам-освободителям„ не хватило самогона. Они отправили отца к соседям, тот сделал попытку сбежать. Дело было ночью, спустили овчарок, они добежали до речки и остановились. Шальная пуля оказалась быстрее. На сеновал кинули гранату, и весь дом сгорел. Мать и 84-летнюю бабушку без суда и следствия кинули с детьми сначала на телегу и повезли в районный центр, где шла погрузка эшелонов. Уже на рассвете родственники принесли несколько булок хлеба и сообщили, что отец убит. Дальше — в вагон-телятник, и отправились в неизвестность. Эшелонов было много, но никто не знал, куда везут. За две ночи, 22–23 мая, взяли в Литве 42 тысячи человек. Следом грохотали составы из Латвии, Эстонии, но мы с ними не пересекались.
Помню только, что иногда состав останавливался на пустынном месте и нас выпускали под вагон по нужде. Маленькое зарешеченное окошко, к которому лезли все посмотреть, подышать свежим воздухом. Иногда на станциях поезд останавливался, паровоз заправлялся углём и водой, открывался засов двери, и солдаты в вагон подавали ведро воды. В вагоне были новорождённые, пяти-шестимесячные дети, совсем немощные старики. Трупы солдаты уносили в поле.
Это была знаменитая операция с романтическим названием «Весна». Операция прошла с огромным успехом. За что? — этот вопрос вонзался в сердце каждой семьи. «Враги народа», но какого народа? Моя мать с бабушкой и старшим братом доехали до места, но вскорости умерли. В следующем году проводилась операция «Прибой» и так каждый год до смерти отца народов.
На плечи пятнадцатилетнего брата легла ответственность за меня. О воспитании речь шла, конечно, меньше всего (его самого надо было воспитывать), а есть то хотелось каждый день. Иногда в вагон ставили ведро с какой-то вонючей жижей из жутко кислой капусты или с горохом под названием суп.
Наконец, добрались до станции Маганская, туда приезжали «покупатели рабсилы» и всех развозили по леспромхозам. Наше семейство никто не брал, такая рабсила была просто ни к чёрту, поэтому привезли в Красноярск, посадили на баржу и отправили на север. Кстати, негров из Африки продавали, а здесь раздавали бесплатно. Жизнь не стоила ничего.
Куда плывём, никто не знал, но уже чувствовалось похолодание — значит на север. Нас выбросили на пустынный берег Енисея и целая баржа (около 70 человек) трое суток без еды просидела под открытым небом в ожидании крупного начальника. Баржа-то уплыла, а народ остался. Наконец, приехал комендант в чине лейтенанта, проверил списочный состав и огласил правила. «Теперь здесь будет ваша родина, и здесь вы умрёте». Побег стоит 10 лет лагерей, переплыть на другой берег Енисея — 5 лет, уйти за пределы нашей дислокации — 5 лет ну, ещё чего-то — по пять лет. Велел всем расписаться в ведомости.
О чём он говорил, и за что люди расписались, никто не знал, потому, что не понимали русского языка. Не знали также и где мы находимся, ясно было только, что это Енисей. Мой брат немного владел русским языком — его тут же сделали переводчиком. Всех углубили в тайгу на несколько километров, дали топоры, пилы и лопаты и велели готовиться к зиме, строить бараки и землянки. Я видел, как голодные ребятишки поедали грибы, лиственничные иголки, выгрызли все саранки, и сам занимался этим.
На меня пайка хлеба была 200 граммов (как иждивенцу), брату давали — 400 г. Ещё свирепствовали болезни. Однако из нашей семьи работники были никакие и нас перевезли в Ярцево, где был магазин. Только вот денег у нас не было. Брату дали работу бондаря (делать бочки) и уже можно было заработать на хлеб. Вода в Енисее бесплатная.
Так дальше и рос на берегах Енисея, в посёлке Ярцево. Мы крали рыбу на рыбзаводе, картошку и зерно, горох в колхозе, турнепсы на полях, крали всё съестное, что попадало под руку. Быстро освоил русский язык, этому очень способствовал голод. Постепенно приобщился к сибирской культуре, образу жизни, и навсегда полюбил эти края. Особенно нравился свободный, огромный Енисей, а глухая тайга, окружавшая посёлок, разбудила во мне романтические струны и, окончив семилетку, в 14 лет я уже ушёл в самостоятельное жизненное плаванье, стал учиться в Канском горно-геологическом техникуме (ныне технологический колледж).
Конечно, туда привлекала, прежде всего, стипендия. Она была значительно выше, чем на других специальностях, и на неё можно было прожить. Не так легко было поступить в техникум, конкурс был около 8-ми человек на место. Но у меня даже мысли такой не было, что я не смогу попасть, иначе — мне конец.
Техникум входил в систему «Енисейстроя» МВД и все студенты носили форму, а директор техникума был в чине майора. Преподаватели также были при погонах. Форма смотрелась красиво, да и как-то заставляла подтянуться и дисциплинировала. К сожалению, мне не удалось пощеголять в ней, в 1960 г. форму отменили. На самом деле, на стипендию трудно, практически невозможно было прожить, (техникум ещё не имел общежития, и приходилось снимать квартиру), поэтому без подработки — не обойтись, но это только придавало больше жизненного опыта, воли в стремлении к намеченной цели. Сейчас, глядя на свою фотографию тех лет, где изображён хилый пацан, всё думаю, — какие я там, на кирпичном заводе, мог катать вагонетки с кирпичом в обжиговую печь? Все студенты тогда были голодные.
Некоторые девочки, приходили на занятия, и падали в голодные обмороки, этому особенно никто не удивлялся, но потом мы выяснили, что две девочки «тянули» третью, которая осталась без стипендии. А с тройками стипендию не платили, так что стимул учиться был. И всё-таки приятные, светлые и тёплые воспоминания остались у меня от техникума. В память об этих днях и наших преподавателях в день 70-летия техникума (теперь колледжа) в 2019 г. я стал одним из инициаторов и составителей воспоминаний «Канской кузницы геологов». Сборник уже вышел в свет.
Работая на преддипломной практике в золотоносном Ольховско-Чибижекском районе, я был прикреплён к одной молодой геологине, которая учила меня уму разуму. Мы с ней всё лето ходили в маршруты, и тут я заметил, что она стала заметно округляться. Она призналась, что ждёт ребёнка, я всячески старался облегчить её рюкзак и больше разговоров об этом не заводили. Но вот в один очередной день, возвращаясь из маршрута, мы вышли на склон, откуда уже была видна деревня, она сказала:
— Ой, присяду я под копну, маленечко отдохну, а ты, Саулюс, беги в деревню, найди моего мужа и фельдшера, пусть берут телегу и едут за мной.
Вернувшись с телегой, мы за копной уже услышали тонкий писк маленького человечка. Так в юности я стал крёстным отцом, возможно, будущего геолога, но судьбу его не знаю.
Окончив техникум, мы считали себя такими классными специалистами, что вот-вот озолотим страну своими открытиями. Но в жизни всё оказалось намного сложнее.
В 18 лет, после окончания техникума, был направлен на север на поиски «крылатого металла» — алюминия, с головой окунулся в работу и на севере провёл две зимовки с отрядом из 12-ти человек и 50-ти собак. Впрочем, я сам выбрал это место и направление, потому, что везде звенел «крылатый металл — алюминий», чем-то надо было отличиться. Зачем собаки? Это были ездовые собаки, и на них зимой велась вся транспортировка грузов, снаряжения, продовольствия.
Задают иногда вопрос: «А почему на вертолётах не летали?» — Да их просто не было. Вертолётный транспорт был тогда ещё в качестве экзотики и очень дорогой, его не позволяли даже в смету закладывать. На севере не было ни аэропортов, ни возможности содержать вертолёты. Летом эти же работы продолжались на оленях или лошадях. Караваны (аргиши) оленей были довольно большие — по 70-100 голов. Какая это была школа выживания!
Однажды каюры долго загружали аргиш, все пили чай и, подозреваю, бражку. Наконец, к обеду они тронулись. По этой же тропе возвращались наши геологи из маршрута, и нашли выпавшего из люльки малыша месяцев восьми. Он ещё не ходил. Его забрали с собой на базу, смочили сгущёнкой бинтик и подвесили над ребёнком. Он тихонько посасывал и даже не плакал. Только на четвёртый день прибежала мамаша, жена каюра, в поисках ребёнка.
Это место называлось «голубой угол» — сплошные болота, но эту площадь умные люди признали перспективной на бокситы (алюминиевое сырьё). Хотя летом там утонешь в болотах. И вот, выбрали «лыжно-собачий» вариант отработки площади зимой.
Жили тогда в обычных брезентовых палатках, хотя морозы достигали 50-60 градусов. Днём мы уходили на скважины, и лагерь оставался пустым. Собаки всё время были с нами. Их надо было кормить и днём, и в обед, и вечером, потому что они делали самую трудную работу. Сначала нам трактор притащил огромные сани с налимами. К различным варевам добавляли крупу, макароны и прочее, но налимы стали быстро кончаться, собаки стали катастрофически худеть и слабеть. На счастье наши собаки набрели на берлогу, в которой зимовали три медведя. Конечно, медведей пришлось приговорить, а собаки их благополучно съели.
Трактор больше не мог к нам пробиться, был очень глубокий снег, а еда у собак снова подходила к концу. И опять, совершенно случайно, на наш лагерь набрели четыре сохатых. Это же минимум две тонны дополнительного мяса. Теперь мы уже уверенно продержались до весны, и даже самим немного досталось от собачьего пайка.
Иногда, тёмной полярной ночью, собаки начинали «петь песни». На шесть семь голосов они просто выли о своей собачьей доле, а нам в это время так хотелось спать. Но успокоить собак ничем было невозможно. Как приходило к ним «музыкальное настроение», так и уходило, они зарывались в снег и спали. Утром, выйдя из палатки, не увидишь ни одной собаки, все покрыто белым пушистым снегом. Специфический свист каюра создавал картину, как будто из-под снега вылетают снежные свечи. Дальше начиналась настоящая свара. Накормить одновременно такую толпу — не просто. Долго не заживали у меня укусы на руках, ну и плетью приходилось пользоваться, когда помогал каюру. Главное, чтобы вожак был в упряжке, а уж при кормёжке — каюр должен быть вожаком.
Первая зимовка далась с большим трудом, но на второй уже был использован весь опыт предыдущего года, и как-то зима пролетала незаметно. Только вот по неосторожности чуть не потеряли нашего каюра. Он отошёл к большому кедру, который стоял около палаток. И вдруг исчез. Собаки стоят, гавкают, беспокоятся, ведь пропал их кормилец. Выйдя из палаток, обнаружили, что лыжный след обрывается у кедра, а с кедра упал снег с ветвей. Иногда его на крупном кедре накапливается очень много — по 2-3 тонны. Стали откапывать, нашли, продули дыхательные пути, дали полежать и все, дорогой друг, раз на ногах стоишь, — за работу.
Так мы долго бились в поисках бокситов, но тщетно. Появились слухи, что скоро нас ликвидируют, потому что площадь бесперспективная, но раньше весны всё равно нас отсюда было невозможно выдернуть. А тут один из рабочих, буровик Петька, пошёл на лыжах немного в сторонку от лагеря, по своим личным интересам и принёс в кармане несколько обломков необычных камней.
— Слушай, Саулюс, а это случайно не бокситы? — спросил Петька. Я чуть было не упал, так они разительно отличались от привычных нам чёрных долеритов и базальтов. Я их долго ковырял ножичком, рассматривал в лупу, пробовал твёрдость, смотрел «черту» и другие свойства. Быстро на лыжах сбегали с Петькой к тому месту, где он нашёл эти камни. Там среди болотистой лесотундры стояла целая скала таких бокситов. Мы работали на поверхности ледниковых отложений, происхождение «коренных» пород было сомнительно.
Но бокситы есть, и надо отправлять на материк сообщение и пробы, геологические материалы. На старой РПМСке (радиостанции времён войны) отстучали ключом сакраментальную фразу, полученную в первом отделе ещё при выезде: «Найден бурый ключ в скальном выходе, просим дальнейших указаний». Открытым текстом тогда нельзя было говорить, что и где найдено. Сообщение ушло. Два или три дня ответа не было, потом поступил приказ: «Подготовить вертолётную площадку».
На наше болото приземлился вертолёт. Из него выходят крупные начальники, ещё не снявшие с себя «Енисейстроевскую форму», в лампасах, фуражки с кокардами, в специальных унтах. Быстро принесли несколько пар лыж, обули начальников и, поддерживая, кого под локоток, кого сзади, повели к бокситовой скале. Начальники обстучали молотками скалу, обнюхали и ощупали, набрали мешки проб, велели обурить скважинами скалу со всех сторон, сделать два перпендикулярных профиля, доклады давать ежедневно. Перед отлётом начальники подозвали Петьку и вручили ему бутылку спирта и бутылку малинового сиропа, и улетели. Спирт, понятно для чего, а вот зачем — сироп? — недоумевал я.
— Эх, ты, салага, — пояснил мне Петька, — Спирт разводится сиропом и получается чудесный напиток.
— Вот же, как им надо, так и вертолёт и деньги находят, — проворчал каюр.
А мы были преисполнены энтузиазма, перепланировали всю работу, и всё внимание сосредоточили на «Петькиной горе». Работа закипела, но бокситов больше не было — ни рядом с «Петькиной горой», ни дальше — по профилям. Становилось ясно, что это огромная глыба, притащенная ледником, и месторождение не получится.
Весной наш отряд и всю партию, и даже Казачинскую экспедицию, занимавшуюся поисками бокситов, расформировали. Как грустно было расставаться с нашими собачками, с которыми мы так подружились за два года. Мы знали их характеры, ценили их привязанность к нам, но не заберёшь их всех 50 в Красноярск. Раздали их по местным деревням.
В Красноярск мы приехали одичавшими и «стерильными на доверие», ни у кого не было жилья, а мы ещё жили по принципу: «Дверь всегда должна быть открытой». И тут первый облом. Вечером во дворе конторы оставили две медвежьи шкуры, утром их уже не было, пропала часть спальных мешков, что-то ещё из продуктов… Зато мы все были трудоустроены и даже был определённый выбор. Так второй нашей семьёй стала Геологосъёмочная экспедиция, которая вела работы по территории всего Красноярского края. Через пару лет я уже сам стал начальником партии.
Закончилась моя бокситовая эпопея. Кстати, крупных месторождений в Советском Союзе так и не было найдено. Партия и правительство (как было тогда принято говорить) взяли курс на другое алюминиевое сырьё — нефелины. Это очень энергозатратное сырьё и под него стали строить Красноярскую ГЭС и алюминиевый завод. Сам нефелиновый рудник находится в Кемеровской области. Это все было в хрущёвские времена.
Н.С. Хрущев активно продвигал самолётостроение, куда и шёл весь алюминий. Напомню, что и Юрий Гагарин полетел в космос при Хрущеве, при нём же в столовых был бесплатный хлеб на столах, впервые стали давать пенсии (хотя и мизерные), сельские жители страны, которая на 70 процентов состояла из крестьян, получили паспорта. Они впервые смогли переезжать на жительство в город. Красноярская, Усть-Илимская, Братская, Иркутская ГЭС строились при Хрущеве.
А какой каскад романтических песен об Ангаре был написан Н. Добронравовым, А. Пахмутовой, С. Гребенниковым. На гребне волны были барды Б. Окуджава, Ю. Визбор, А. Городницкий и многие, многие другие. Бардовская песня была неотъемлемой частью советской культуры. Эти песни особенно нравились геологам, потому что их можно было петь после тяжёлого маршрута, попивая чаёк, у таёжного костра. Может быть, в тот период страна была наиболее близка к социализму.
Кстати, меня тоже Никита освободил от ярма «врага народа» и я смог поступить в техникум. Развивалась деревня, особое внимание уделялось медицинской профилактике, науке, строился Академгородок в Новосибирске, были запущены первые ускорители частиц, прототипы «Большого андронного коллайдера» в Церне (Швейцария). И многое, многое стало другим. Только знаю, что с такой оценкой «кукурузника» не все согласятся, особенно военные.
У меня в то время не было холодильника (его просто негде было купить), но зато запросто можно было пойти в магазин и купить 200 граммов колбасы и пол килограмма мяса. Магазины были заполнены, не надо было хранить продукты. Хрущев впервые ввёл гастрономы. Тогда было всё, а китайская одежда была самая лучшая по качеству. Хрущев сократил армию почти на треть, что вызвало недовольство военных. Но я отвлёкся лишь потому, что это были лучшие годы моей жизни. Я был молод, беспечен и глуп.
Особый контингент в геологии составляли «бичи». Сотни тысяч людей покидали ГУЛАГ. Чаще всего, это были люди в возрасте, обладавшие большой смекалкой. Если сказал «бич» — Я сделаю — будь спокоен, он сделает и не надо его учить, как. Много мелких начальников из ГУЛАга Хрущев также устроил в геологию. В основном, они работали завхозами партий. Многие из них были добропорядочными людьми, — очень исполнительные, тщательно вели документацию. О воровстве и коррупции я тогда не слышал.
В стране было очень много строек. Особенно, этим отличался Красноярск, потому что тут строилась Красноярская ГЭС и множество заводов, рабочих не хватало, ловили «бичей» прямо у речного вокзала, при отплытии парохода. Лучше, если они имели паспорта, но подходила и справка об освобождении. Уголовников старались не брать, а вот с 58-ой статьёй — с удовольствием. Много необыкновенных людей довелось повидать и много приключений произошло за это время. С бывшими лагерниками приходилось работать всегда.
Очень быстро стало ощущаться, что техникумовских знаний не хватает, поэтому заочно продолжил учёбу в Иркутском политехническом институте, увлёкся геофизикой и исследованиями магнитного поля Земли. Этот же путь прошли многие мои сверстники из Канского горно-геологического техникума. Через некоторое время я получил место в общежитии. Как было непросто там учиться. Комната была на 7 человек, все —молодые геологи, после работы устраивали шумные компании. Все пили водку, а я, сидя за своей тумбочкой, с занудной настойчивостью изучал «Капитал» Маркса, высшую математику, химию, горное дело и многое другое.
Потом ушёл на съёмную квартиру в «Кронштадте» (это в Красноярске, между, собственно, Красным Яром, и устьем Качи), точнее — в маленький флигелёк на втором этаже с печным отоплением и туалетом на улице. Сейчас уже мало кто знает, что называлось «Кронштадтом», всё здесь застроено современными домами, но скажу, что для вечерних прогулок — место было весьма небезопасное.
Учёба в институте уже пришлась на брежневскую эпоху. Иркутск запомнился жутко голодным городом. Писал жене письма в Красноярск и просил выслать кусок сала. С трудом тянул науку под названием «научный коммунизм», а он входил в число госэкзаменов и сдавался перед защитой дипломного проекта. Но выход нашли.
Тогда было в продаже вино «Солнцедар», в народе называемое сердцедав, потому что им многие травились. Налили трёхлитровую банку, вложили в зачётки по 25 руб. (тогдашних) и запихали старосту в кабинет профессора научного коммунизма. Это не малая сумма, потому что зарплата техника-геолога тогда составляла 75 руб., а с группы в тридцать человек, можно было снять достаточно.
Староста долго там сидел — пока профессор распишется. Мы все надеялись, хотя бы на четвёрку. Но профессор поставил нам трояки. Единственная тройка, которая пошла в мой диплом, зато окончательно поверил в силу коммунистических идеалов и впервые познал плоды коррупции.
Для написания диплома привёз прекрасный материал, который был замечен, и в дальнейшем предложен к защите кандидатской диссертации, всё это было сделано, как бы мимоходом, легко и быстро, не отвлекаясь от основной работы. Но геологу, как и медику, нужен огромный багаж знаний и опыт, а это достигается только на производстве, поэтому в науку не пошёл.
Мы, производственники, со скептицизмом и недоверием смотрели на молодых аспирантов и кандидатов, приезжавших к нам из столичных вузов, в поисках материала. На этой почве всегда возникали конфликты. Кто-то пытался присвоить чужие материалы, другие просто крали. Мне все эти наблюдения пошли на пользу, поскольку сам я прошёл долгий трудовой путь по ступенькам —от маршрутного рабочего до начальника геологической партии.
Весь брежневский период на нашей работе прошёл под лозунгом — «Экономика должна быть экономной». В рабочее время, по пятницам, проводились политзанятия каждую неделю, потом изучали «Малую землю» и «Целину». Вели документацию, журналы и конспекты. Всё так было нереально, словно жить в двух мирах. В жизни ты видишь одно, по учёбе — другое, но лишних вопросов задавать не рекомендовалось. И вскоре это дело превратилось в откровенную халтуру. Журналы заполняли, а сами занимались текущей работой. Всё прекратилось при Андропове, но правил он не долго.
И дальше я работал в пределах Красноярского края, тогда ещё неразделённого. Каждое геологическое управление действовало в пределах определённой административной границы (край, область, республика), вот и я вписался в Красноярское управление. Это составляло 11 процентов территории бывшего Советского Союза. Протопал ногами Восточный и Западный Саяны, Енисейский кряж, Кузнецкий Алатау, Сибирскую платформу, Таймыр. Работал практически — от мыса Челюскина на севере — до монгольской границы на юге. Да, приятно было окунуть ноги в Ледовитый океан, а через год оказаться уже в самой Монголии, Хакасии или в Туве. Пройти везде своими ногами, территории мне хватило на целую жизнь.
Живописная природа, необычайной красоты — дикие, нетронутые человеком места навсегда заворожили мою душу. Было постоянное желание слиться с природой, и в тайге я чувствовал себя, как в родном доме. У старших товарищей научился «читать тайгу», и последние лет пятнадцать ходил в маршруты вообще без оружия. Во-первых, чиновники отобрали у нас оружие (карабины), во-вторых, стали выдавать «пукалки», с которыми надо стрелять в медведя в упор, ну а, в-третьих, создали такие бюрократические проволочки для получения и хранения оружия, которых не было даже при Лаврентии Павловиче.
Работая в тайге, никогда не расставался с фотоаппаратом (конечно, была тогдашняя «Смена», которая стоила 16 рублей), впоследствии с кино- и видеокамерой. „Удел путешественника — отсечь затвором у времени прекрасные черты„. Сейчас в моей фототеке собрано около миллиона кадров: время, события, люди того времени, история нашей экспедиции за 65 лет существования — всё здесь разложено по папкам. И чем дальше уходит время, тем ценнее становятся кадры. Вначале я, с опаской и осторожностью, стал делать фотовыставки в Красноярске, а затем вышел на Иркутск, Барнаул, Москву, Петербург, Вильнюс, Варшаву, Софию.
Проводил много фотовыставок в районах Красноярского края и в самом Красноярске. Сейчас, перед уходом на пенсию, я оставил на предприятии „Сибирьгеология„ около 50-ти фотографий и панорам крупного формата (панорамы до 3-х метров), отпечатанных на оргстекле, и украшающих коридоры предприятия, в котором проработал 58 лет.
Однажды, по рекомендации главного геолога Д.И. Мусатова, меня вызвали в Москву. Предложили работу по сейсмическому зондированию Сибири. Это были работы с микроатомными взрывами, чтобы вызвать приличные сейсмические волны на планете. Сдал документы полковнику, он попросил придти завтра. Пришёл завтра. Полковник сказал, что мои документы не подходят.
— Ты понял почему?
— Да, — ответил я, конечно понял. Сработал мой прибалтийский «шлейф».
В целом, я провёл более 50-ти полевых сезонов и, как уже упоминал, две зимовки — на севере. Начинал писать стихи, но потом у классиков прочитал: „Если можете не писать, не пишите„. Прочитал ещё раз свои жалкие творения и… выбросил из окна вертолёта блокнот со стихами в тайгу. Но некоторые стихи остались в памяти и мы с геологами пели песни на многие из этих стихов ещё лет двадцать. Иногда сожалел, иногда — нисколько.
Главная моя деятельность была связана с Красноярской Геологосъёмочной экспедицией (которая впоследствии переименована в Росгеологию, затем в Сибирьгеологию). За время работы удалось пронаблюдать тысячи человеческих характеров, всегда боялся о них написать. Ведь прочитают, обидятся, не все мы — идеальны. Так лет через двадцать, когда со многими мы расстались, родился сборник рассказов „Ускользающий горизонт„. Однако опасения мои были напрасны. Хотя книжки не было в продаже, каким-то непостижимым образом она находила своих персонажей, которые там описаны.
Приходилось высылать подарки, каждый хотел иметь у себя на полке книжку, где он является героем. Так у меня улетело два тиража. «По просьбам трудящихся», готовлю третий выпуск.
В этих рассказах удалось детально и точно описать быт и полевую жизнь геологов, описать природу края, жизнь местного населения. Включена в них интересная информация о золотоискателях прошлого столетия, о крупнейших самородках России, о спиртоносах и шаманах, встречах с „хозяином тайги„ и о „деле геологов„, которое в отличие от дела врачей, осталось мало замеченным.
В «Якутских былях» описан трагический период из судьбы литовцев в период с 1941 по1953 г. Буквально за неделю до начала войны («чёрный июнь»), эти люди попали в настоящую мясорубку. Мир вообще не знал о литовцах, сосланных сначала в Казахстан, а затем в Арктику, в устье р. Лены, где кроме мха ничего не растёт. Это ледяные линзы рядом с морем Лаптевых.
Лишь в 1977 г. в Париже в издательстве YMKA Press вышел сборник Дали Гринкявичуте «Литовские ссыльные в Якутии». Мне удалось найти живых свидетелей этих событий, фотографии и даже одного автора, который изложил все события в стихах. Якуты обучили литовцев строить из толстого слоя мха юрты. Теперь у литовцев и якутов регулярно проводятся дружественные встречи.
Но самую страшную книгу довелось мне увидеть в Литве, — у бывшей узницы Норильлага Улинаускайте. Взял я её, как чтиво, на плато Путорана, но это мне стоило невероятных страданий и переживаний. Книга «Испытания судьбы» была на литовском языке, и мне захотелось, чтобы её прочитал российский читатель, особенно, те, кто прославляют сталинские лагеря.
Стояла дождливая погода, в маршруты было невозможно выходить, и я сел за перевод. 400 страниц быстро не сделаешь, дописывал уже дома, слетал в Литву — и там мне её в течение месяца издали. Речь идёт о том, как 16-летняя девушка получила 10 лет и провела от «звонка до звонка» в лагерях Коми и Норильска. Она стала участницей знаменитого Норильского восстания, когда около пятидесяти тысяч человек в течение четырёх месяцев были на самоуправлении.
Преподавая литовский язык в Красноярске более 15 лет, я нашёл очень дружественную русскую школу, которая пожелала дружить с литовской школой. Итогом этой дружбы стала книжка «От Немана до Енисея». С учениками мы сделали фильмы о Красноярске на литовском, французском, английском и русском языках. Ну и, конечно, немало собрал рассказов своих соотечественников, изложив их в «Двух берегах».
Главная часть моей геологической работы состояла в исследовании древнего геомагнитного поля Земли и определении возраста горных пород и минералов. Удалось организовать две уникальных в крае лаборатории: палеомагнитную и геохронологическую, а в дальнейшем руководил Центральной аналитической лабораторией, которая определяла практически все химические элементы земной коры. Перестроечные процессы заставили закрыть эти лаборатории, но Центральная существует до сих пор и уже прошла несколько аккредитаций по международному стандарту. Разумеется, там было получено много интересного и нового материала, который лёг в основу более чем 40 моих научных статей, но здесь мы их рассматривать не будем.
Попутно как-то увлёкся цветными камнями и их обработкой. Наука о цветных и драгоценных камнях называется геммологией. Некоторое время был президентом геммологической ассоциации и экспертом по цветным камням при Министерстве геологии РСФСР. Но всё это ушло в прошлое, а вот увлечение камнями осталось. Это позволило создать атласы «Алмазы Красноярского края» и «Цветные камни Красноярья».
Мало кто знает, что в крае велась настоящая битва за алмазы и что здесь в россыпях найдено несколько тысяч кристаллов алмазов. Крупнейший из них — почти три карата весом. А Попигайское месторождение содержит столько алмазов, что перед ним меркнут все алмазоносные провинции мира. Эти алмазы мелкие, но очень необходимы были для оборонной промышленности. Они оказались в 2-4 раза более абразивными обычных алмазов. Это чудесный материал для тонкой прецизионной обработки твёрдых материалов.
Месторождение лично курировал маршал Д.Т. Язов. В Хатанге уже была построена обогатительная фабрика, но перестройка все планы разрушила. Победа осталась за Якутией. Туда было брошено всё финансирование. Неоднократно участвовал в различных ярмарках по цветным камням в Союзе и за рубежом. Некоторые эпизоды из таких поездок описаны в рассказе «Путешествие в солнечную Болгарию», изданную в «Сибирских рассказах».
Довольно долго работал по теме Тунгусского метеорита, и не по заданию своих руководителей, а с КСЭ (Комплексными Самодеятельными Экспедициями). Интереснейшие люди там собирались: учёные самых разнообразных направлений, писатели-фантасты, поэты, инженеры, медики, физики, астрофизики, математики и др. Кто-то ехал за экзотикой, кто-то проводил исследования, кто-то пел песни у костра… Проблема «тунгусского феномена» в целом давно решена, но всегда находятся люди, которые считают, что только их гипотеза верна. Именно феноменом теперь называют Тунгусскую проблему, потому что метеоритного вещества не найдено до сих пор и, надеюсь, не будет найдено вообще.
С удивлением недавно увидел, как зарубежные учёные в 2019 году снова и снова магнитометрами «утюжат» болота, которые нами давным-давно были исследованы. Но выводов новых мы пока не слышим и, думаю, их не будет.
Имею двух сыновей и трёх внуков, обожаю горные лыжи и сплав по крутым горным речкам. Детей и внуков тоже научил кататься на горных лыжах и сплавляться. Пожалуй, в Красноярском крае и Туве не найдётся приличной речки, по которой я не проплыл. Да, там было всё: и гибель товарищей, и сам был неоднократно на «острие ножа». Шикарные пороги Бий-Хема, верховьев Уды, рек Тувы, плато Путорана.
Что ещё может быть прекраснее? Знаю, это — горные лыжи. Сколько у нас в Сибири прекрасных мест, где можно покататься, хотя я побывал и в Альпах (Швейцария, Франция, Италия, Австрия), Татрах (Словакия, Чехия). А в Бобровом логу или на красноярской Сопке — лучше всего. Выскочил, покатался и домой на обед…
Мне всегда нравились бардовские песни. Они живые, острые, содержательные, на все темы жизни. Таких песен достаточно много написал мой друг и геолог Валерий Грязин. Он придумал музыку к своим стихам, и сам их исполняет под гитару. Нам пришла идея сопроводить стихи фотографиями соответствующего содержания. Так родилась «Семиструнная исповедь».
А в прошлом году сидел в горах, на севере Байкала. Уже начинались заморозки, на горы ложился снег. За мной должен был вылететь вертолёт, но вечером мы узнали, что утром он вылетел, но на базу не вернулся. А на следующий день стало известно, что вертолёт разбился и экипаж погиб. Пока шли всякие комиссии, расследования, все полёты были прекращены. Сидел в палатке и топил печку.
И тут попались стихи геофизика Николая Яньшина, с которым когда-то я жил в общежитии в одной комнате. Изумительные он писал стихи о геологах. К счастью, на ноутбуке стояла программа по обработке фотографий. Так появилась новая книжка «А вершины опять побелели».

***
...Саулюса в Ярцеве, судя по всему, русские не бросили, согрели сразу. Но он об этом ни слова. Русских проклинает. Не всегда, но частенько. Жил он не только иждивением брата, но и села. Подкармливали соседи, кто-то давал школьные учебники, форму, если её не было, то какую-то одежду он всё равно носил. В Ярцево без штанов задом не посверкаешь, мороз срубит на ходу. Как можно было выжить братьям, когда одному четырнадцать или пятнадцать, второму — семь. Значит, Саулюса сразу отправили в школу.
Ярлыка «враг народа» в Ярцево ему никто не припаивал. Ребятишки могли в обиде что-нибудь брякнуть. Не больше. Относились по-дружески к нему и старшие товарищи. Кончил школу — отправили в техникум. От Ярцево — до Канска очень далеко. Нужно плыть сутки до Красноярска на пароходе а тогда, наверное, больше. Потом на вокзал, купить билет, доехать до Канска, поступить, получить там общежитие.
Так что жизнь у литовского паренька в Сибири, вполне, сложилась, стал он заметной личностью, как бы к матушке-России не относился. Но скажу о другом, я не просто так разместил этот рассказ в книге об истории сибирской литературы. Потому что и сама эта литература, и её подвижники, писатели, — штучный товар, особенный. Таких нигде нет, они столько прошли, столько повидали, им есть чего рассказать миру, удивить его. И ещё, — своим творчеством они прославляют нашу Русь, даже если сами имеют к ней лично какие-то претензии. Вот же парадокс!
Кстати, в Канском техникуме собиралась учиться жена нашего члена ЦК КПСС Олега Шенина — Тамара. Очень уж на геологическом отделении была большая стипендия, это её прельстило. Не всякий рабочий получал столько денег, как в горном техникуме — стипендию. Но мама на корню у Тамары всё порубила: будешь таскаться с мужиками по тайге, какая из тебя жена получится? Поганая? Будешь потом на чужих мужиков всю жизнь зыриться. Может, мама была и права.
Пришлось дочке поступать в этот техникум, совсем на другое отделение, где стипендия была в два раза скуднее. У нас в издательстве выйдут две книги Тамары Шениной, одна уже продаётся — «Слёзы радости». Там об этом техникуме хорошо сказано.
Саулюс кончил техникум, институт, защитил кандидатскую диссертацию. Умный мужик, что сказать, да и как литератор талантливый, я люблю его прозу. Человечная. Потому, повторяю, и пригласил в книгу. Батя мой, тоже умный и талантливый человек, учиться не смог, в отличии от Саулюса. Родители умерли, двух братьев и сестру поднимал он сам. Государство помогло только тем, что отправило его домой из трудовой армии.
А в восемнадцать папа женился. Сестре-то папы было девять лет, какая с неё кухарка. Женщина в семью требовалась. Так что мы, русские, дома жили порой хуже, чем Саулюс — в изгнании.
Вот не дали ему работать с атомными зарядами, так ни в какой бы другой стране не дали. Сын «лесного брата». А вдруг какие-то связи остались?
У нас в Татьяновке тоже жили ссыльные эстонцы. По фамилии — Титовы и сейчас они — в деревне, очень талантливые люди. Из нашего поколения у них в семье — два художника, психолог, один где-то на юге страны — руководитель ОМОНа. Военный человек. По возрасту, понимаю, теперь он уже на пенсии. Я уже писал как-то о Титовых, на мой взгляд, это самая интеллигентная семья в нашей деревне.
А прекрасных эстонцев Везо — уже нет. Совсем старыми из Татьяновки они переехали в город Черемхово Иркутской области и умерли там, среди родных братьев и сестёр. Между Везо и нашей семьёй была очень большая дружба. Праздники праздновали за одним столом, постоянно у нас.
Дядя Миша тоже мне рассказывал о перевозке их в Сибирь. Везли в обычном необорудованном вагоне. Потом конвоиры напихали в вагон досок и приказали мужикам делать нары. Сделали, то ли в два, то ли в три яруса. Туалет был. Железнодорожники ещё в Эстонии, пробили, вернее вырезали сваркой, дыру в полу вагона. Огородили её фанерой, вот и все удобства. Кормили, как и папу в трудовой армии, два раза в день, на станциях. Воды было вдоволь. Кстати, Михаила Везо уже достаточно взрослым завербовали «лесные братья». Заманили деньгами, оружием, велели сообщать обо всех передвижениях солдат и офицеров. Но, взятый в плен, кто-то из лесных братьев струсил и рассказал о связном. Это было причиной высылки его семьи.
В Татьяновском колхозе сначала всю большую семью Везо отправили восстанавливать водяную мельницу. Восстановили, на ней и работали. И дома себе поставили на берегу реки. При муке, — голода уже не знали. Когда в колхоз «Память Ильича» провели электричество, мельницу переделали под электромоторы, и поставили на окраине села. Молол опять Михаил Везо. К сожалению, не знал его отчества и теперь никаких следов найти не смог.
У дяди Миши была дочь Женя, она старше меня, примерно, лет на семь-восемь. Уехала в Красноярск работать на какой-то завод. Получила комнату в общежитии, в ней и жила одна. Как я слышал от взрослых, замуж выходила раза два или три. Домой выбиралась всё реже и реже. Родители поняли, что она им в глубокую старость никакая ни опора, вот и отправились в Черемхово, к своим родным людям. Во время переселения часть Везо оставили в Татьяновке, а остальные поехали в Черемхово, на шахту. После войны там очень были нужны рабочие руки.
Я так хорошо запомнил дядю Мишу и тётю Пану, потому что очень добрые они были люди. Наша семья жила бедно, это нам на роду так написано. Отцу в 27 лет отрезали желудок, и он жил инвалидом. Какие заработки? Сторожем горемычил. Тётя Пана покупала нам школьную форму, может не всем пятерым, но мне — точно. Портфели, сапоги кирзовые детские. В школу тогда в них ходили. И папа со слезами уговаривал дядю Мишу остаться в Татьяновке.
Дескать, мы вас за добро никогда не бросим. Если придётся нам вас хоронить, а не наоборот, упокоим как положено. А при тяжёлой болезни будем ухаживать как за отцом и матерью. Не согласились Везо, дескать, нам лучше лежать с родными братьями и сёстрами.
Вот почему, когда они уезжали в Черемхово, мы их провожали всей семьёй, как самых близких, со слезами. Поскольку я проводил с дядей Мишей очень много времени: и на мельнице, и дома, — плакал больше всех. По-моему, я тогда учился в пятом классе, может в четвёртом. В пятом мог постесняться своих слёз. Убежать в лес и там дать волю реву — запросто. Помню, дядя Миша обнял батю, тоже всплакнул: такая вот, Петро, у меня старость. Скорее всего, я в четвёртом классе был. Рядом стоял и не стеснялся плакать.
У дяди Миши были в Риге родственники, он ездил к ним в Ригу, но не понравилось ему там.
— Все чего-то делятся, делятся. В Советском Союзе им всё не так, — ворчал он, — А что тут не жить?
Доделились, выгнали русских, пришли американцы. Чем они лучше нас? Литва — теперь сельскохозяйственная резервация Европы и колония США. Американцы об этом открыто пишут. А чего стесняться правды. Литовцам в Литве, как и нам в России, ничего не принадлежит. Лет через пятьдесят в Литве будут жить одни кавказцы и негры. Как они назовут этот участок земли, я не знаю. Саулюс, по-моему, тоже. Но другой судьбы у Литвы нет.
О «лесных братьях» в Литве, Эстонии и Латвии — я много слышал, когда служил в армии, вернее, в войсках МВД. Определён был в хозвзвод, санинструктором. Этим взводом маломеркой командовал прапорщик Пужаускас. Друзья мы с ним были, хотя он уже заканчивал службу и явно был старше сорока пяти, а мне отстукало всего девятнадцать лет. Пужаускас мне давал рекомендацию в КПСС. Не дал Бог памяти, как звали его, по-моему, Иона.
Я тогда много писал в газету Московского военного округа «Красный воин», гонорар платили хороший. По сорок пять — пятьдесят рублей получал в месяц. А водку покупал Пужаускас. Мне-то с части не выйти. Я когда увольнялся, понимал, что больше не встретимся. Обнялись, как братья. В армии он был для меня самый близкий человек. Тогда-то я понял, что такое историческая общность — советский народ.
Где-то, может, идеализирую я старое время. Но плохого вспоминать не стоит. Перестройка показала, кто чего стоит на самом деле. Я знаю в крае семью, муж и жена, — прекрасные историки, много книг написали. Так вот они гордятся, что вышли из КПСС в 1991 году. Дескать, по собственной воле. А что же вы раньше не выходили, когда муж занимал пост заместителя председателя горисполкома.
Не больно ли вам сейчас, когда видите, что страну добивают в пыль, — и теперь даже сеструхе моей, Галине Петровне, понятно, что нынешняя власть — не от Бога? Но не спрашивайте Галину Петровну об этом: сожмёт губы и в ответ ни слова. Только быстро-быстро будет накладывать на вас кресты, как на вынурнувшего из преисподней дьявола.
Так вот, командовал нашим батальоном подполковник, фамилию его не запомнил. И Пужаускас, и командир батальона начинали служить в этом батальоне в НКВД.
Пужаускас — на этой службе с 1947 года, был человеком доморощенным, откровенно рассказывал, что тогда сам видел. Как молодых литовцев вербовали в «лесных братьев». Пужаускас же, под управлением чекистов, сейчас ФСБ, создавал сеть агентов в Литве. Старались заранее узнать, на какие объекты планируется нападение и предупредить диверсию. «Братья» взрывали мосты, жгли фермы, какие-то заводики, выводили из строя железные дороги. Устраивали засады на военные машины. Стреляли в спины солдат, офицеров, русского населения.
Подполковник же был от рождения государственником. Мыслил шире. Говорил, что «братья» были прекрасно вооружены, получали хорошие зарплаты. У них были прекрасные средства связи. Всё это они получали морем из Англии. Аналогичные банды действовали в Польше — и с прибалтами у них была постоянная связь.
Про бандеровцев Украины я писать не буду, потому что о них прекрасно сказал Виктор Петрович Астафьев, мне так ярко не раскрыть тех трагедий. Умом не вышел.
Сидорас не договаривает. В 1948 году у чекистов и войск НКВД был строгий порядок. Я служил в МВД в 1972 году, и по себе знаю, часть у нас была прекрасная. Нам о войне с лесными братьями командир батальона рассказывал, он тогда лейтенантом был. Никаких старослужащих, все одинаковые. Все поддерживали друг друга, ученья шли каждый день, если не выезжали на боевое задание.
Полком нашим командовал полковник Шапиро. Этот умел держать дисциплину. Уверен, никто из солдат НКВД в этой Литве не пил, не шатался по хуторкам пьяным. Во-первых, во время такой прогулки запросто могли пустить очередь в спину «братья». Во-вторых, за самоуправство солдаты строго наказывались. Провинившихся сразу садили в вагон — и в Магадан. За то, что не дал самогона, отца Саудиса никто бы не убил. Да и шарахались солдаты от самогона. Шла война — и за пьянку запросто могли отправить под трибунал.
А вот если нашли в доме оружие, следы лечения раненых «братьев», дом могли сжечь, согласно приказа. Гнёзда этих «братьев» выжигали, а семьи, работавшие на «братьев», отправляли в ссылку. Израиль до сих пор так с палестинцами поступает. Бандитов нужно было лишить баз отдыха и вербовки. Скорее всего, отца убили во время перестрелки или когда убегал. Но не за самогон. А вот пленных солдатам было строго запрещено убивать или даже избивать.
Чекисты на допросах, может, и били кого, а во время ареста — нет. Что касается голода и холода в то время, то русские страдали от них больше, чем ссыльные литовцы, эстонцы и латыши.
Сейчас любят говорить, что русские — чумовые, а вот эстонцы, латыши, грузины, поляки — интеллигентные и прекрасные люди. Они, вроде бы, и нас людьми пытались сделать. Не получилось. Овец играть на скрипке не научишь.
Беда в том, что за время существования Советского Союза, ЦК КПСС и любимое народом Политбюро деньги, с доходов всей страны, отправляли именно туда, а не в Центральную Россию и не в Сибирь. Мы жили в разы хуже, чем они. Дома нам стали строить только с восьмидесятого — по девяностый год прошлого века. Так же было и после развала СССР.
Весь цветной металл, выплавленный в Сибири, отправлялся в Европу через прибалтийские страны. Они наживались. И государство наше, в то время руководимое опьяневшими от крови СССР людьми, отправляло прибалтам очень большие деньги. Командовало всем развалом ЦРУ, оно всё до тонкостей просчитывало. Мы же тут, как и сейчас, — с хлеба на воду. Вода в Енисее сейчас наполовину платная. И ГЭСы, которые на ней стоят, принадлежат американцам, у нас всё отобрали.
Мой писательский опыт говорит, что люди везде одинаковые. Коллега, красноярский журналист Мидас Андреевич Урбановичус, с которым мы долгое время работали, пил ни чуть не меньше, чем мой родной брат Гена. Хотя из интеллигентных литовцев. Мы с ним вместе выпускали Манскую районную газету «Вперёд к коммунизму». В Козульском районе Мидас работал, «Речнике Енисея». Зуд у него был к перемене мест, да и не держали его долго в редакциях. Когда я сам стал редактором, он попросился приехать ко мне, договорились сразу. Мидас мог один написать больше, чем вся сельская редакция из журналистов-любителей.
Но слишком далеко был Идринский район от Красноярска. Где-то по пути ко мне он осел в очередной редакции. Больше я о Мидасе не слышал. Хотя неплохой был человек. Грамотный, талантливый. Если бы не водка...
Женился и разводился Мидас, как все мы шесть братьев Статейновых вместе взятые, не считая нашего брата Валю. Этот заключал законные браки раз восемь или девять. И в каждой семье оставлял по два-три ребёнка. Плодовитый был черт. По моим скромным подсчётам, у Вали минимум шестнадцать детей. Но, увы мне, я их всех не знаю.
У Мидаса вёе обходилось почти без потомства. Впрочем, как и у меня лично. Но я фото его Нички видел. Видел ли её живую когда-то сам Мидас, не ведаю. Трезвым он про неё совсем не вспоминал, трезвым он писал и писал, деньги зарабатывал. Лишь после третьей-четвёртой стопки, утирал крупную мужскую слезу лоскутком районной газеты. Дескать, горемычит где-то родная дочь. Эх, жизнь! Кулак у него бы с центнер, и он им нещадно ломал казённую мебель. Хорошо хоть головы своих собутыльников не калечил. Мою, в частности.
Что касается революции 1917 года, большевики делали её руками наёмных войск: китайцев и латышских стрелков. Красный террор в Петербурге и Москве проводили именно латыши. Сколько сотен тысяч людей они положили, знает только Горбачёв. Он их за это награждал орденами и медалями, деньгами. Тех, кто до этого «великого» дня дожил, конечно. Так что претензии друг другу мы можем долго предъявлять.
Если бы латышские стрелки везли русских от Москвы до Ярцево, в живых бы туда не попал никто. Как они издевались над нашими профессорами, купцами, промышленниками, написано много. Выкидывали из домов, убивали тут же, насиловали девчат, вспарывали им животы. Ни одного латышского стрелка не осудили и не посадили. Ни энкэвэдешники, ни чекисты в 1948 году себе об этом и думать не позволяли. Их бы моментально расстрелял военно-полевой суд.
Большая часть литовцев в вагоне с Саулюсом тогда доехала. Не в комфорте, конечно, впроголодь, но относились к ним в России и, особенно, в Сибири, как к добрым людям. Добрых людей у нас в России, в Сибири же особенно, всегда было много.
За каждого убитого «лесные братья» из Англии получали денежки. Суммы приличные. Чекисты всю ситуацию хорошо знали. Подполковник нам много о своей войне в Прибалтике рассказывал. Потери войск НКВД и чекистов исчислялись десятками тысяч. Литва стала центром, где шла ожесточённая война между дьяволом и Богом. Бог был на стороне правды.
В Ярцеве партизанские отряды уже не создавали и у нас в Татьяновке — тоже. Тут мы уже любили друг друга. Всё и в Литве кончилось, как только вывезли «братьев» и их пособников. Кстати, много лет спустя вернулись в родные углы немного литовцев. Почти все остались жить в Сибири. В Зеленогорске они сейчас работают на самом секретном производстве. Никто их ни в чём не ограничивает.
Что касается Саулюса, как писателя. Вот этот его рассказ в нашей книге, скорее всего, станет повестью или романом. Автор уже работает над автобиографичным произведением. Посмотрим, может и прочитаем его.
Лариса Петровна Хаустова, наша, красноярская поэтесса. Пишет хорошо, запоминающе. Родилась в 1946 году в городе Порккала-Удд Ленинградской области (ныне территория Финляндии). Детство провела в Ростовской области. Сразу после окончания школы, по комсомольской путёвке, отправилась работать на Крайний Север.Участвовала в строительстве Саяно-Шушенской ГЭС, работала водителем ГАЗ-51, была литературным сотрудником газеты «Ангарская правда», работала педагогом — вела детскую фотостудию.
Живёт в посёлке Богучаны Красноярского края, занимается фотографией, литературным и музыкальным творчеством, проводит свои личные фотовыставки. Награждена дипломом первой степени за участие в районной фотовыставке.
Многократно выступала с чтением стихов в литературных гостиных и в посёлках своего района.
Пишет стихи и песни.Чаще всего, обращается к жанрам любовной, религиозной, пейзажной, гражданской лирики. Уделяет внимание произведениям для детей.
Вдохновение находит в красоте русской природы и всего окружающего мира, в оптимистическом взгляде на жизнь. В её произведениях очень трогательно говорится о природе, основной составляющей и смысловой наполняющей русские души. Красочное, со знанием дела, описание природных пейзажей, одиноко растущей берёзы, живописных рек, зелёнокосой рощи, — запоминается, а мастерство, с каким оно передаётся читателю, создаёт ощущение, что ты сам являешься героем её произведений, идёшь по нескошенной траве или отдыхаешь в прохладе берёзовой роще. Любовь автора к природе, к родному краю отражена почти во всех её стихах, да так, что мурашки пробегают по всему существу, когда читаешь её строки.
«О, солнце, которое солнцами льётся», о морозе, укрывающем каждый кустик, каждое растение по разному, по-особому, индивидуальным своим покрывалом. Любая пора года в стихах Ларисы отражается своими особыми красками, метко ей подмеченными и мастерски переданными читателю.
Большое место в творчестве занимает любовная лирика, пронизанная лёгкой грустью воспоминаний о давно прошедших днях юности и о радостях грядущей большой любви, возможной в любом возрасте. Многие стихи легко ложатся на музыку, и автор — очень талантливая — сама сочиняет мелодии и поёт свои стихи-песни под гитару, чаще с внучкой Валентиной.
Нежным, трогающим душу голосом она передаёт глубину чувств, вложенных в свои произведения. Стихи-песни Хаустовой очень плавные и нежные. Спокойные переливы звука проникают в глубину души слушателя — и настраивают на внутреннюю гармонию и единство слов, мыслей и желаний.
Не обошла поэтесса в своём творчестве и вопросы патриотизма, гражданственности. Её боль за поруганную ныне деревню брошенную работниками-мужчинами и оставленную на попечение одиноких, доживающих жизнь, женщин, сквозит в стихотворении «Еду полями, на сердце тревожно».
Боль и сочувствие к женщине вынужденной добывать «свой хлеб насущный» тяжёлым крестьянским трудом, выражена в ярком, даже протестном, стихотворении «Волдыри от лопаты на ладонях горячих».
Всё это говорит, что и автору выпала нелёгкая доля. Она познала многие стороны человеческой судьбы. В целом, её стихи оптимистичны, наполнены доброй надеждой на лучшее. Яркий и точный слог, ясность мыслей, любовь к жизни и красоте окружающего мира подчёркивают несомненный талант Ларисы Хаустовой


Рецензии