Вечный свет слова. Публицистика. Глава 4

Вечный свет слова. Публицистика.
   
      Глава 4.
               
                Мои друзья -- писатели.    
   
Борис Холкин был влюблён в Петра Первого и писал о его заслугах перед Отечеством. Для выпуска книги  искал деньги, где только мог, свои средства вложил, довольно большие.  Надеялся, что издание быстро разойдётся, и деньги вернутся, может даже с прибылью. Однако этого не случилось. Писатель тяжело переживал своё экономическое фиаско, сердце не выдержало напряжения…

Но его книга в моей личной библиотеке есть, я её несколько раз перечитывал, -- добрая работа. Думаю, она ещё будет напечатана. Борис Холкин --  самобытный и интересный писатель. Он имел право на собственное мнение в отношении Петра Первого.

Произведения жанра очерковой и публицистической прозы, посвящённой теме Красноярья, принадлежали перу Анатолия Зябрева, а также совсем молодого в шестидесятых годах прошлого века Валентина Распутина, ставшего в дальнейшем знаменитым русским писателем, Героем Социалистического Труда и лауреатом Государственной премии СССР. Даже новая власть неоднократно награждала его орденами и медалями.

Первая и третья книги Валентина Григорьевича вышли в Красноярске ("Костровые новых городов, 1966 год, "Человек с этого света, 1967 год). Затем Валентин Григорьевич постоянно жил в родном Иркутске и там издавался. Хотя большинство его книг напечатано в Москве. Но Валентина Григорьевича в Красноярске помнили и помнят, и будут помнить.

Правда, его первые книги очерков и рассказов событием в культурной жизни края почему-то не стали. Видно, не приспело их время.  Но это не мешает нам любить писателя.  Позже Распутину было присвоено звание почётного профессора Красноярского педагогического университета. В Красноярске у Распутина было много друзей, в том числе писатели Виктор Астафьев, Олег Пащенко, Анатолий Буйлов, Мария Корякина, вёл с ним переписку Анатолий Статейнов.

Были в издательстве “Буква Статейнова” планы издать фотоальбом о Валентине Григорьевиче в 2016 году в серии книг “Достояние России”. У нас уже вышли в этой серии книги об Астафьеве, Шукшине, Марии Корякиной, Борисе Терещенко. При жизни с Валентином Григорьевичем издательство вело разговор о фотоальбоме. Но он тактично отказался. Дескать, умру, тогда хоть что пишите. Переубедить его, что такой альбом нужен, дабы сохранить в истории правду, так и не удалось. Христианские его убеждения в личной скромности нашей в этой жизни переломили здравый смысл. Альбом нужно было собирать. Он бы оказался правдивее, доступнее по цене, более читабельным.  Но случилось то, что случилось.

 В 2018 году этот фотоальбом всё-таки вышел. Но реализовать удалось только часть моих задумок.  Во-первых, сразу пошли не стыковки с его родственниками Когда мы делали в этой же серии «Достояние России»  -- фотоальбом о Викторе Петровиче Астафьеве, ещё была жива Мария Семёновна. С ней, его  внуками,  сыном, работали в согласии и в творческом единстве.  Искали фотографии, обсуждали их. Поскольку командовал работой я, никто из Астафьевых не навязывал мне свою волю.
 
 Родственники Распутина на словах были за издание фотоальбома, на деле никто из них палец о палец не ударил помочь редколлегии. Тогда-то я понял, почему тяжело больному Валентину Григорьевичу  пришлось жениться после  смерти жены, Светланы Ивановны. Слово женитьба здесь не совсем уместно, скорее всего, вступить во второй брак. 

Взять его в свою семью никто из родственников, видно, не согласился.  Пришлось ему как-то определяться самому. Я ничего не могу утверждать категорически, и не буду пытаться этого делать. Но жизнь Распутина всегда была на виду и многие уже делают  подобные заявления: зачем он женился?  Бог им судья, этим категоричным, мы промолчим. Где бы он доживал последнее время, когда  был малоподвижен, кто бы за ним ухаживал? Когда он неделями мог только посидеть на кровати, попить воды и лечь обратно.

(Повторяю, это очень личная история. Вторая жена Распутина была много лет знакома с его семьёй, она была педагогом дочери Распутина в Московской консерватории. Гибель дочери в авиакатастрофе сблизила их).

Во-вторых, была проблема с фотографиями.  Валентин Григорьевич часто ездил в длительные командировки и брал с собой фотографов. Возил он их, естественно, за свой счёт. Фото они отдавали Распутину и оставляли себе, но за своим авторством  смотрели строго. Взять фотографии из личного архива Валентина Григорьевича мы не могли.

Авторы же, как сговорились, заломили за фото по пятнадцать -- двадцать тысяч рублей. Если учитывать, что в книгу нужно минимум триста -- триста пятьдесят снимков, это семь миллионов рублей. Один из них за книгу «Сибирь, Сибирь» содрал  с самого  Распутина то ли  триста, то ли  четыреста тысяч рублей. Мне этот автор выложил счёт на сумму в десять раз больше. 

Бескорыстно помогли фотографиями Анатолий  Буйлов, Анатолий Пантелеев из Петербурга, Елена Первухина из Богучан, а также дочь покойного Иркутского издателя Геннадия Сапронова. Что касается прозаиков, поэтов, бывших друзей  и просто почитателей таланта Валентина Григорьевича,  например, Бориса Терещенко из Хакасии, они всё несли и отправляли бесплатно.

Мы назвали в альбоме их имена и всем подарили альбомы. Русский мир всегда славен добрыми людьми.  Совершенно справедливо Валентина Григорьевича называют совестью народа. Он всегда писал пронзительно, продуманно, с любовью к России и Сибири. Тот, кто читал  книги Валентина Григорьевича, на суррогаты от литературы никогда не польстится.

В 1966 году в январском альманахе “Енисей” Распутин напечатал свой первый художественный рассказ “Продаётся медвежья шкура”. Замечательная вещь, которая и сегодня читается с большим интересом. Всегда пользуются спросом книги Валентина Распутина “Прощание с Матёрой”, “Деньги для Марии”, “Последний срок”… Повесть В.Г. Распутина “Дочь Ивана, мать Ивана” стала пророческой для многострадальной России. Об этой книге у нас писали Маргарита Николаева, Анатолий Буйлов. Анатолий Ларионович редко выступает в печати с подобными статьями, но аналитик он -- добрый.

Распутина похоронили на территории Иркутского Знаменского монастыря.  Тысячи и тысячи земляков  пришли проститься с ним. А скорбела о нём вся Россия. Смерть для писателя, всего лишь частный случай. Его книги остались с нами.  Мы и сегодня, и завтра -- имеем возможность поговорить и поспорить с ним.  Убеждать себя в правде Распутина. Так будет и через тысячу, две тысячи лет.  Имя Гения бессмертно.
 
Владимир Яковлевич Шанин -- один из писателей-деревенщиков, прошедших “чистилище” Иркутского совещания молодых писателей Сибири и Дальнего Востока в 1974 году. На семинаре, которым руководили Ольга Кожухова, Николай Воронов и Вячеслав Шугаев, Шанин заявил о себе рассказом “Памятник для матери”. Рукопись рассказов была рекомендована к изданию Красноярскому книжному издательству, а рассказ “Памятник для матери” был опубликован в журнале “Молодая гвардия”.

Владимир Яковлевич родился 26 ноября 1937 года в селе Бирилюссы Красноярского края. Отца, погибшего под Сталинградом, не помнит, а мать, работавшая санитаркой в районной больнице, завербовалась на оборонный завод в Красноярске. Здесь, в краевом центре, будущий писатель окончил школу, был активным пионером и комсомольцем, редактором стенной газеты, пел в хоре, играл в школьных спектаклях, рисовал, писал стихи.

Во время летних каникул, начиная с 6-го класса, работал на Злобинской нефтебазе и очень гордился этим. Жизнь не баловала, испытывала на прочность. В колхозе был разнорабочим, прицепщиком на тракторе, конюхом, в леспромхозе -- разметчиком на нижнем складе, на заводе “Сибтяжмаш” --  шлифовщиком, фрезеровщиком, наладчиком, секретарём комсомольской организации цеха. Отсюда ушёл служить в Советскую армию.
После демобилизации вернулся на завод, сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости, заочно окончил историко-филологический факультет Иркутского университета и аспирантуру Высшей школы профдвижения СССР при ВЦСПС в Москве, работал в то время заведующим орготделом крайкома профсоюза сельского хозяйства.

Несколько лет Владимир Шанин трудился в многотиражных и районных газетах, редактором отдела в альманахе “Енисей”. Печатался в журналах: “Молодая гвардия”, “Дальний Восток”, “Сибирские огни”, “День и Ночь”, “Московский парнас”, “Приокские зори”, “Енисейский литератор”, “Енисей”, в коллективных сборниках.
Первая книга “Памятник для матери” вышла в Красноярске в 1977 году, затем выходят книги: “Бел-горюч камень”, “От зари до зари”, “Горька ягода калинушка”, “Куплю дом в деревне” (“Современник”, Москва), “Имя собственное”…

В послесловии к книге “Горька ягода калинушка”, вышедшей в серии “Современная сибирская повесть”, московский писатель Николай Воронов отметил, что “письмо теперешнего Владимира Шанина не потеряло своих свойств: дотошности при обрисовке характеров, показа ситуаций -- социальных, нравственно-этических, психологических, правдивости, живописности, глубины…”.

В 90-е годы Владимир Шанин подготовил к печати роман-исследование “Суриков, или Трилогия страданий” -- литературно-художественное произведение в трёх книгах, работе над которыми посвятил четверть века. Только для сбора материала в архивах и библиотеках Москвы, Иркутска, Красноярска, Енисейска, Минусинска, Абакана потребовалось 15 лет. Трилогия вышла в свет в 2010 году в Красноярске, при финансовой поддержке академика РАН В.А. Глухих из Санкт-Петербурга.

Владимир Шанин -- член Союза писателей СССР -- России с 1981 года, член Литературного фонда СССР -- России с 1981 года, член Международного литературного фонда с 2007 года. Живёт в Красноярске.

Прекрасным очеркистом Красноярья двадцатого века можно считать писателя Владимира Леонтьева. К сожалению, у него при жизни вышла только одна тоненькая книжечка в мягкой обложке -- “Широкий прокос”. Она выпускалась приличным, по сравнению с нынешними временами, тиражом -- пять тысяч экземпляров. До выхода этой книги я не знал о существовании Володи. От частого использования эта книжечка у меня быстро пришла в негодность, поистрепалась. Пришлось отдать профессионалам, они её подмолодили.

Затем, уже после смерти писателя, в издательстве “Буква Статейнова” была подготовлена и выпущена в свет его новая книга “В горах Путорана”, более солидное издание в твёрдой цветной обложке. Даже в наше “не книжное время” -- “В горах Путорана” выдержала два тиража. Рукописи Володи -- в “Букве”, и у нас есть планы составить ещё одну его книгу. Но удастся это сделать или нет, сегодня сказать трудно. То, что мы сами много лет буквально выживаем, можно назвать чудом. Долгое существование издательства в будущем -- сомнительно при нынешней экономической политике правительства.

Хотя “Буква” -- единственное в Красноярском крае и в Сибири издательство, которое существует только за счёт продаж своих книг. Мы не выиграли ни разу ни одного гранта. Когда я спрашивал, почему, нынешняя редактор журнала “День и Ночь” Марина Савиных  кокетливо отвечала: так решила комиссия. Намекая при этом на наши “дурные”  книги. Но эти книги на сегодня -- в каждой крупной библиотеке России. От Камчатки -- до Калининграда. Только в МГУ их больше двухсот наименований. Есть ли там книги этой редакторши -- история умалчивает. Наверное, есть,  уж больно пробивная.
 
К прекрасным очеркистам, тонко владеющим словом можно отнести и ныне покойного Вениамина Зикунова. Ему повезло больше. Вениамин Карпович был более пробивной и периодически выпускал свои книги очерков и рассказов. Последняя книга “Никишкины крылья” -- сборник лирических рассказов и очерков писателя. Деньги на неё дал генеральный директор ОАО “Востоксибпромтранс” Геннадий Семёнович Лапунов. А у Леонтьева этих качеств, просить для себя, не было с рождения.
         
Людмилу Зубенко из Канска я знаю давно. Талантливый автор. Она пишет рассказы, стихи и драматические произведения. Могу быть субъективным, но в Красноярске таких пьес, сценариев и драматических произведений не писал ещё никто. Вот её рассказ о себе.  Она назвала его очерком. Но, по-моему, это или трагедия, или фарс. Вам, уважаемые читатели, решать самим:

-- Всё началось с того, что я соизволила родиться 25 июля 1952 года. На  тюфяке с соломой, в пятницу вечером, когда все шли с работы, а кто и в клуб на репетицию, -- пишет Людмила Борисовна, -- Там мой отец был зав. офицерским клубом и играл на аккордеоне. Уж кому на радость родилась, не знаю, но не всем моё появление на свет прибавило счастья.

Отец пришёл как всегда поздно, весёлый, а тут я, чёрненькая, темноволосая. Он хотя бы  учитывал, что у матери вся родня черноглазая и черноволосая. Такой матери устроил концерт со скандалом, впервые ударил её.

Я помню себя очень рано, правда, обрывками. Самое интересное, что малышкой, я помню, думала про себя нормальным русским языком, а говорить ещё не умела. Понимала, что говорят взрослые. Я только начала подрастать, мать вышла на работу поездным диспетчером на роспуске товарных составов. А меня куда? Мать брала меня с собой, давала мне карандаш, -- и я старательно выводила маленькие кружочки, пока мать однажды  забыла выключить микрофон и я начала кричать в него, повторяя её слова. Слышно было, как начальник кричал:

-- Что происходит? Откуда детский голос?

 Маме предложили перейти на другую должность или уволиться совсем. Вечером, дома, мать била меня бельевой верёвкой, спасибо соседка, услыхав мой истошный крик, прибежала и забрала меня к себе. Уже на другой день отец взял меня с собой на концерт, и потом каждый день таскал за собой в клуб, где меня, как игрушку, передавали с рук на руки  всякие тёти и дяди, тут же бегали и их подросшие дети. Мне было интересно. В коридоре клуба дети изображали артистов, я с интересом наблюдала, как они меняли голоса, выражение лиц, перевоплощаясь в кого-либо. Я начала подражать и дома перед соседскими ребятишками играла, как получалось, дети тоже, начинали подражать уже мне, было очень весело.

В клубе было интересно, много музыки, пляски и репетиции.  Летом  отец взял отпуск  и  увёз меня в Канск к родителям матери, Бочаевым Михаилу и Ольге. Правда, перед отлётом, отец получил офицерский паёк. Там был ящик с серыми макаронами и большая рыбина. Я умудрилась запихать большой палец рыбе в пасть и другой рукой зажать, хлынула кровь, боли не было точно. Я кричала, что меня рыба укусила. Мать нашлёпала меня и кинула отцу на кровать. С тех пор я начала задумываться: ах, зачем я на свет появилась! Моё задумчивое лицо  хорошо видно  на фотографии в два года, у деда в огороде.

 Столик для меня сделал папа. Деда Миша всегда заступался за меня, говорил, что родители мучают ребёнка и забрать меня обратно, всегда было проблемой для моих родителей. Мне нравилось играть с животными. В ограде у стариков всегда было много живности. Я им рассказывала, выдуманные мной сказки, и деда с бабой потешались надо мной, когда я залазила к собаке в будку и воспитывала курицу, которая высидела там цыплят.  Что она Гешке, мол, спать в будке мешает. Дед меня и сфотографировал из окна, он фотографией профессионально занимался.

Мне в доме у деда и бабы было всё дозволено. Купалась в бочке, ездила с дедом на рыбалку и по гостям в Малую Урю. Там у деда жил старший брат, он держал пчёл и мой дед, зная моё любопытство, ни на минуту не оставлял меня одну. Ни дай Бог начну пчёл учить мёд собирать.

В Бражном жили дед Пётр по отцу и баба Вера. А в Червянке жила баба Катя, родная сестра Бочаевой Ольги Викторовны. Меня туда пару раз отправляли летом,  на молоко и сметану, -- и я действительно поправилась, и про цингу забыла.

Прожила у бабы с дедом с год, отец приехал за мной, на этот раз они уехали в Дудинку, а ещё через несколько месяцев в 1955 году, родился братик. Мне было всего три годика. Брата назвали Вовкой, меня оставляли с ним на весь день. Я, пытаясь забавлять его, наряжалась в материны платки и изображала что-то, но он -- мокрый -- плакал.

Жили мы в балке без окон, помню глиной мазаные стены, суп из сухой картошки, морковки, я выплёвывала еду, потому получала подзатыльники. От такой еды у меня началась цинга, кровоточили дёсны. Вдруг у матери поднялась температура, её отец увёз в больницу, а приехав, напоил Вовку сгущённым молоком, ещё и гуще, как себе. Вовка заболел диспепсией.

Мать пришла на другой день домой, накричала на меня, надавала подзатыльников, что я виновата в Вовкиной болезни, хотя врач сказал -- от молока. Я плакала и сквозь слёзы кричала ей, что Вовка твой всё равно умрёт. Помню мне тогда здорово досталось, а Вовка взял, да и под утро умер.  После похорон Вовки, отец опять увёз меня в Канск.

В Канске  было хорошо, здесь меня любили и лелеяли. У дяди Володи -- маминого брата и тёти Раи, а они жили  с дедом и бабой, по улице Новая дом 109, родился сын Сергей, в 1957году, а в 1961 родился Саша. Мне было уже пять лет, и я помогала водиться с Сергеем, а потом и с Сашей, когда отец или мать привозили меня к её родителям. Когда Сергей подрос, мы с ним ставили представления местным ребятишкам, изображая персонажей из детских книжек.

Потом приехали отец и мать, навезли подарков, мне платья и шубку, это была уже вторая. Делали вид, что соскучились, а мне хотелось спрятаться у дедушки на руках, так я боялась матери. На этот раз отец был переведён  в Решоты, в воинскую часть что-то там по снабжению или хоз. части, я точно не помню. Мы зиму жили в гостинице, потом в новом доме на четыре хозяина.

В этом доме мы с ребятишками привязывали ширму и обычными куклами показывали концерты.  Пели песенки, изображали животных. В этом доме, просидев как-то весь день под замком, я чуть не утонула в бочке с груздями. Захотела я  есть, пошла в чулан, а бочка высокая, я перевалилась, дотягиваясь до грибочка, и ухнула в бочку. Руки были на дне, а ноги торчали наверху, нахлебалась, наплакалась, нет бы, совсем в бочку прыгнуть. Благо был вечер и вскоре вошёл отец. Доставал отец, а мать схватила кочергу из проволоки и несколько раз ударила по спине. Я упала и разбила в кровь губы. Отец ругался, хотел пожалеть меня, накормить.

Мать грубо поставила передо мной чашечку с холодцом, но я не стала есть, она схватила меня за шиворот и толкнула на кровать, так я в тот день и не кушала.  В тот же 1957 год,  в октябре, родилась сестра Наталья. Мать работала кондуктором на автобусе, оставляя нас с ней дома одних, наш дом был первым. Она забегала к нам каждый круг на конечной остановке, накладывала нам перловки в чашечки на табуретки и убегала. Натка ползала по кровати и завалилась у стены за кровать, там отец сделал закром, для картошки. Вытащить я её не смогла, она там пищала, пока мать следующим рейсом не пришла и не вытащила Натаху. Отец решил, что нас нельзя одних оставлять, -- и отдали в детсад.

Вот здесь я и приобщилась к коллективу. Воспитатели говорили матери и отцу, что у них, растёт  дочь-артистка. И поёт, и стихи читает, а цыганку изображает, так все смеялись, как я подать золотую копеечку просила, навязав на себя кукольные одеяльца вокруг талии.  Из индийского фильма «Бродяга» папа пел песню, а я пела вместе с ним, зображая индианку. До сих пор помню: «Ичпигдано, да ичпигдано абарау».

Знала много песен наизусть, любила слушать отца, когда он на сцене изображал «Щукаря» или читал монологи Сергеева-Ценского.  Спор немецкого генерала с нашим пленным. Помню, книжку мне отец подарил, а там стихи. Как у старой бабки, жили-были «Лапки» Мы с друзьями часто изображали на импровизированной сцене это в виде спектакля.

Забегая вперёд скажу, что в 1961 году, уже в Иркутске,  у нас в семье появился брат Саша. Он как раз родился беленьким и очень был похож на Сергея Есенина. Он наряжался совсем маленький и говорил:

-- Я -- ханиха, -- А моя сестра Наталья изображала грозного хана из фильма, который нам показывал папа по фильмоскопу.  Вход шли покрывала, простыни, накидушки с подушек. К приходу родителей с работы, я не всегда успевала убраться, после большого числа детей с улицы.  А в Решотах, в 1957  году, отцу дали другую, более просторную квартиру, правда, уже не в новом доме, а в старом --двухквартирном.

Однажды родители сильно поссорились, не помню, что там у них было, мать кормила Наташку грудью, и отец ударил мать. Грудь почернела, Наташка упала. Я закричала на отца и кинулась его оттаскивать от матери, он схватил меня за одежду и кинул под кровать. Я сильно ударилась головой о край кровати, в этот момент в окно  постучала синичка клювом.

Мать так и обомлела, присаживаясь на кровать, прикрыв рот ладонью, а я кричала отцу, -- уходи, за тобой птица прилетела. В тот же вечер отца арестовали, у него на складе была недостача. Потом, правда, разобрались. Мать забрала нас с садика, и опять мы сидели дома одни.

Я хотела надеть чистое платье, оно было смятое. Я решила погладить. Положила платье на фанерный чемодан, положила на него утюг, включила, а он не сразу нагревается. Пощупала раз, другой, а тут подружки на улицу играть позвали. Я вылезла в окно и бегала, играла, Наташка спала, чемодан прогорел, утюг провалился на пол и начал дымить пол, с окна повалил дым, хотя огня ещё не было.  Дети испугались, разбежались, прибежали взрослые.

Наташку вытащили из окна, вызвали пожарку и кто-то побежал говорить, что из квартиры  дым валит. Чтобы отключили свет. Прибежала мать с автобуса, начала орать на меня и бить, я заскочила на  высокую завалину, а мать достаёт, я выше, на деревянный почтовый ящик и сразу на перекладину ворот, покачнулась и схватилась за оголённые провода одной рукой. Меня начало трясти и стягивать, я дотянулась до второго верхнего провода, пальцы начало прижимать к проводам и сильно жечь, я пыталась их разжимать, но сила тока не давала мне отнять руки от провода. Вдруг отключили ток, и  меня кинуло на землю, пролетев над воротами, я выбила себе все передние зубы.

Люди кричали, что меня надо закопать в землю, но мать схватила меня и бегом в больницу. Привезла меня на автобусе к зубному врачу. Врач некоторые зубки вставил в ранки, и они потом прижились, а остальные, висели на рваных дёснах, и их пришлось удалить.

Через четыре месяца отца выпустили, и он сразу ушёл из армии. Его позвала в Иркутск его сестра, Валя. Я уже пошла в первый класс в Решетах, проучилась до нового года -- и мы уехали. Так в 1959 году мы попали в Иркутск, где и встретили Новый 1960 год, а в 1961 году родился брат Саша. 

Сначала жили у папиной сестры, но там своих детей было пятеро, и папа перевёз нас к его матери Александре в маленькую каморку в бараке, в скиту, возле вокзала станции Иркутск -- сортировочный. Тут же рядом была железнодорожная деревянная школа и клуб ЛРД-железнодорожников.  В комнатушке стояла кровать, и отец еле втиснул рядом вторую для нас. Прохода меж кроватями было совсем мало, лишь боком, потому мы с Наташкой лазили через головки. 

Мать привела меня в школу № 67,  туда же уже устроился отец учителем истории и преподавал столярное дело, т.е. труды, так мы звали эти уроки, а у девочек было домоводство. Потом ему предложили ещё вести кружки и хор с детьми. Потому отца опять дома почти не было.

Когда директор привела меня к городским первоклашкам, дети засмеялись. На мне была простенькая форма с сатиновым фартуком, у которого закручивались края, и длиннее формы. Непонятного вида потёртый портфель. Атласные, красные ленточки на худеньких косичках висели верёвками. А у девочек в классе были формы с плиссировкой, красивые ажурные воротнички и газовые огромные банты. Моя обувь, в виде растоптанных сандалий и спущенных чулок, вызывала насмешки одноклассников.

Правда, смеялись надо мной не долго. Я быстро освоилась, отец приказал матери одеть меня, как в городе, а так как я пела под аккомпанемент отца и танцевала, рисовала стенную газету, умело смешивая краски, а научил меня отец. Уже тогда получалось складывать коротенькие прибаутки и четверостишия. Активно занялась спортом. Занятия гимнастикой приносили удовлетворение и восторг со стороны детей.

Конечно, старостой класса я никогда не была. У нас в классе была девочка из семьи, где папа был начальником на железной дороге, а в отделении дороги работала мама Старковой Наташи. Мне достались вполне второстепенные роли, но, скажем так, и не последние. А когда в школе Людмила Ильинична, моя первая учительница, узнала, что я Бориса Филипповича дочь, и могу запоминать большие тексты, мне стали поручать ведение детских утренников, конечно вместе со старшими детьми и вожатыми. Самое интересное, что их поражало, как я совершенно не боялась большой аудитории, легко выкручивалась при промахах или забывании текста и сразу находила, что сказать. В моей жизни в Иркутске было ещё несколько школ.

 Когда школу № 67 закрыли на ремонт, а нам дали двухкомнатную квартиру в новом микрорайоне, меня перевели в четвёртый класс, в школу № 68, там был конкурс стихов, я заняла  первое место и получила килограмм шоколадных конфет.

Но, по странному стечению обстоятельств, я в тот день оказалась дежурной на входе в школу, -- и мои одноклассники съели мой приз. Школа была в двух улицах от дома, но я никогда не помнила завтрака перед школой. В духовке мать сушила сухари, нарезая их на маленькие  кубики, и я набирала их в карман. В школе на уроке я тихонечко от учителя держала сухарик во рту. Казалось тогда -- вкуснее ничего на свете нет.

Дома, если у нас гуляли или просто были гости, о нас троих забывали, и мы доедали то, что оставалось на столе после гостей, а иногда и голодными ложились спать. Далее, если вспоминать, то моя детская жизнь была один сплошной концерт. За время творческой трудовой деятельности я в общей сложности отыграла двадцать пять сезонов Снегурочкой. Представления и подарки всегда были в моём репертуаре. Пошив костюма -- тоже на мне.

После 25 лет, роль Снегурочки, заменили, на Кикимору, Деда Мороза. Хорошо хоть Бабой Ягой никогда не была.

Сколько себя помню, всю жизнь я училась и учусь. В 2019 году отучилась на Московских, базовых курсах сценаристов кино и сериалов. Получила сертификат. У меня два главных предприятия, не считая мимолётных по ранней молодости.  Первое -- железная дорога, где я училась и работала приёмосдатчиком, оператором техконторы, на планировании вагонных перевозок, в актовопретензионном отделе, выучилась на билетного кассира, и дослужилась до  помощника начальника вокзала и ежегодно сдавала экзамены.

И ещё был Иркутский авиазавод, где я работала художником, была заместителем  секретаря по идеологии, куратором парторганизации, вела культурно-массовый сектор. Организовывала выезды коллектива в театры и на концерты.

Описать  на нескольких страницах свою жизнь, наверное, никому не удавалось. Я пишу новую книгу о себе и своей семье, назвала «Канские тропы» Приняла участие в более чем сорока сборниках. Выпустила восемь авторских книг. Написала два сценария для фильмов, а так же пьесы для спектаклей. Люблю стряпать и украшать торты. Скучаю по швейной машинке, если долго не шью. Особенно танцевальные и сценические  костюмы. Люблю шить кукол для детских, кукольных представлений и ещё всего помаленьку, -- об этом вы узнаете из моей  будущей книги.

Вот и все о Людмиле Борисовне.  Хотя говорить о ней можно много, особенно о её книгах. Последняя, которая  вышла у нас -- «Лирическая драматургия». Может и ошибаюсь, но лучше из красноярских авторов для театра может написал только Борис Терещенко. И всё. Уверен её произведения обязательно дойдут до сцены и жить им там долго.

Уникальным очеркистом был красноярский журналист Владимир Михайлович Сальников. Его имя было на слуху примерно с шестидесятых годов и до конца двадцатого века. К сожалению, большинство работ Владимира Сальникова не объединены и не изданы. Почти всё осталось на уровне публикаций в газете “Красноярский рабочий”.

Поэтому о Володе помним только мы, его современники. У Сальникова есть несколько книг -- это документальные повести о работниках сельского хозяйства Красноярского края. Володя хорошо знал село и писал только о деревне. Такие талантливые, как он, публицисты рождаются редко. Хотелось бы, чтобы его очерки увидели свет.

Это не только прекрасная публицистика, но и история сельского хозяйства России. Хочется верить, что труды Владимира Сальникова будут жить. В Союзе писателей Владимир не состоял и заявление о вступлении не подавал. Но как литератор он не уступал ни Александру Щербакову, ни Борису Петрову,  ни, тем более,  Сергею Кузнечихину.

Очерки Анатолия Статейнова с конца семидесятых годов двадцатого века печатались в районных газетах, в “Красноярском комсомольце”, “Красноярском рабочем”, а затем и в газете “Вечерний Красноярск”, звучали по краевому радио. У автора вышло несколько книг очерков: “Обыкновенная история” — 1995 год, “Гимн Валентине” — 1997 год, “Чувство белого огня” — 2015 год.

К мастерам этого жанра можно отнести Александра Щербакова, Валерия Шелегова, Андрея Кулакова, Зинаиду Кузнецову, Эдуарда Стрельцова, Николая Волокитина, Геннадия Волобуева, Людмилу Волобуеву, Только что упомянутого нами Владимира Сальникова.

Краеведческие книги о Приенисейском крае писались Николаем Устиновичем, Борисом Петровым, Геннадием Волобуевым, Людмилой Волобуевой, Владленом Белкиным, Леонидом Безъязыковым, Вениамином Боровцом, Анатолием Чмыхало, Владимиром Зыковым, Николаем Юрловым, Геннадием Шестаковым. Много книг о краеведении написали Геннадий Быконя, Любовь Ненянг, Алитет Немтушкин, Огдо Аксёнова, Владимир Шанин.

К лучшим книгам последнего можно отнести его трёхтомник о художнике Сурикове.  Кормила всё это время Владимира Яковлевича Шанина, поила, одевала и платила за квартиру -- его жена, корректор Валентина Петровна Шанина. Уникальная жена и мать.  К большому сожалению, ныне покойная.

О жёнах писателей можно вести отдельный разговор. Но семьи таких авторов, как Виктор Астафьев, Владимир Шанин, Олег Пащенко могут служить образцом для нынешних молодых. Жёны этих писателей хорошо понимали, что такое труд литератора, и какие нужно создать условия для творчества мужу. В семье писателя все должны хотя бы понимать важность трудов отца. Увы, этим могут похвастаться единицы, я их назвал.

О людях Дивногорска и о себе издал отличную книгу, к сожалению, очень мало проживший, Борис Никонов. В двадцать лет его уже не стало.  Предисловие к его книге написал Виктор Астафьев. Я купил эту книгу сразу после выхода. Читал, не отрываясь, не постесняюсь сказать, плакал. Нужно иметь громадную силу воли, чтобы с одной стороны ощущать затылком свою смерть. Каждый день, каждый час.

Борис перетерпел очень много операций на позвоночнике, которые на пользу ему не пошли.  А с другой -- остроумно, с задором писать в то же время о прелестях жизни, которые, увы, ему были недоступны.  У меня большое желание  выпустить его книгу  в издательстве  “Буква Статейнова”, но, посетую ещё раз, удастся ли её  сделать,  знает только небо.

У Бориса Никонова есть брат по страданиям и неукротимому мужеству Владимир Топилин. Он тоже упал с кедра, вернее, с лабаза, ножки у которого подгрыз медведь. Правда, сначала писали так, потом, что они подгнили от времени.  Но большой разницы от этого  для судьбы Володи нет.

Володя сломал позвоночник, и уже два с половиной  десятка лет -- колясочник. Но одарённый и талантливый человек, к тому же, оказался с железной волей, мужественным, мудрым. Это не сравнение, которым награждают выделяющихся волей людей, это правда. Он не расплакался, не ударился в водку, как это делают у нас многие, не впал в маразм депрессий. Взял себя в руки, убедил, что он по-прежнему нормальный человек, и написал уже дюжину с небольшим книг.

Не побоюсь сказать, что в литературе Приенисейского края это, пока,  второй, после Виктора Петровича, по величине -- писатель. Говорю пока, потому что Владимир Степанович сегодня на подъёме. Он много работает. Его сегодняшние повести более зрелые, чем первые. Последние книги, которую он мне подписал, -- “Немтырь” и  «Легенда о таёжной Пирамиде».  Это о царстве неистовых большевиков в Сибири в тридцатые годы. Попили кровушки продолжатели дела Троцкого и Свердлова. От семей в десять двенадцать человек оставался в живых  один. Нормальный человек не сможет прочитать такую книгу без слез. Даже в наше подлое время   книги Топилина издаются очень большими тиражами. И эти тиражи расходятся. 

Одно из московских издательств выпускает его книги тиражом по сто пятьдесят тысяч экземпляров. А вы говорите, Россия сегодня не читает. Читает, ещё  как.

-- Писать вот теперь только некогда, -- недавно рассказывал он мне, будучи в Красноярске, -- Каждый день куда-то зовут. То в Назаровскую библиотеку зовут, то в Зеленогорскую.  Приходится из Минусинска ехать. Куда денешься. Из Новосибирской области шлют приглашения крупные библиотеки, Алтайского края, как не поедешь. На Алтай поехал, --минимум полторы-две  недели. Какие- то события запишешь, а что-то серьёзное делать -- в дороге не получается.

Но, наверное, это тоже очень важно. Люди приходят на встречи с топилиным, вопросов много задают. Так что, зря говорят, что сегодняшние россияне не читают. Читают и много читают. 

Хотелось бы несколько слов сказать и о друге нашего издательства, писателе Евгении Михайловиче Стригине. Он стоял у истоков становления издательства, иногда поддерживал нас.

Евгений Михайлович родился 7 октября 1953 года в Красноярске, в семье учителей. Отец и мать, оба уроженцы деревни Емельяново Красноярского края, учителя по образованию. Именем его отца в Красноярске названа школа, где он работал.

В 1976 году Женя окончил юридический факультет Красноярского университета. Служил в уголовном розыске Центрального района Красноярска. В 1979 году, после окончания Высших Курсов КГБ СССР в Минске, служил в КГБ Таджикистана до 1985 года, после чего служил в КГБ СССР по Красноярскому краю. Службу в ФСБ РФ окончил в 2000 году, подполковник запаса, последняя должность -- старший следователь по особо важным делам. Автор ряда публицистических книг о современной России. 

В наших издательствах он опубликовал свои первые книги. Его публицистику охотно принимали и московские издательства. Но все его попытки стать членом Союза писателей России также окончились ничем.  Женя умер, по-моему, в 64 года. Болезнь у него была страшная, высох весь организм. По улице ходил, в последнее время, -- не подполковник ФСБ, а его  мумия. Но пока можно было ходить и сидеть, он каждый день писал.

Военные романы и повести создавали Виктор Астафьев, Николай Мамин, Иван Уразов, Владлен Чариков, стихи о войне писали Владимир Пугачёв и Пётр Коваленко. Самая известная и скандальная из них -- книга Виктора Петровича “Прокляты и убиты”.

Это роман о его собственной войне. Какую он вспомнил в преклонные годы, такую и написал. Первыми книгу не приняли его фронтовые друзья, окопники. Подогревал отталкивание книги и сам Виктор Петрович. Он заворачивал такие тирады в сторону своих братьев по оружию, бумага краснела от матов.

Когда удалось купить это произведение Астафьева, я прочитал его раз, два. Думаю, особо нового о войне, эта книга ни для кого не рассказывает. Вспомним серию произведений, издававшихся во времена Советского Союза, -- “Мужество”.  По-моему, она и сейчас живая. Там такое узнаешь, от тех, кто пережил войну, -- без валидола не заснёшь. В “Проклятых и убитых” Виктор Петрович явно переборщил с матом. Это его неотмаливаемый грех.

Книга, при дальнейшем переиздании, должна обязательно готовиться редакторами. Все последние книги Виктора Петровича шли без редакторской правки. Астафьев считал, что всё должно быть так, как написал он. Отсюда и столько матов и выводов “очаровашек”. С негативом в книге явный перебор.

Все его солдаты только пьют, что-то воруют у населения или друг у друга и меняют у населения на спиртное. Мне кажется, мы спорили не с книгой, там всё легко правится: вычеркнуть маты и больше ничего особо не трогать, а с его высказываниями о рецензиях фронтовиков на книгу. Сам писатель утверждал, что “Прокляты и убиты” начнут читать лет через пятьдесят. Думаю, раньше. “Прокляты и убиты” будут читать, только нужно убрать маты и некоторые возрастные сомнения писателя. Иначе эту книгу нужно спрятать от детей и держать под большим-большим замком.

А через пятьдесят лет эту книгу, скорее всего, читать и не будут.  Могут его вообще не читать, если не будет России, а дело идёт именно к этому.

В таком виде, как есть,  “Прокляты и убиты”  нельзя было пускать в мир. Это дискредитация нашего божественного языка. Сегодня у русского языка нет кризиса, мат не стал и не станет основой языка. Нам этот кризис стараются усиленно навязать, в том числе руками Виктора Петровича.

Кричал Виктор Петрович, во весь голос кричал тогда, на весь мир, что у нас была не армия во время Великой Отечественной войны, а стадо баранов. И водили эти стада генералы- козлы. Что взять с бедных животных, аж на рейхстаг Красное знамя повесили. А Сталин, которого он зовет «мерзким» полководцем, за время войны построил заводы, которые и создали потом могучую мощь Советского Союза.  Тридцать лет уже убивают нашу армии , да ещё лет пять при Горбачеве, а она все ещё трепещется. Вот тебе и дурак Сталин. А Горбачев умный, отдал страну на растерзание Абрамовичам.

Что касается поэмы Владимира Пугачёва “Мой сын убит”, она издавалась в нашем издательстве, прекрасная вещь. Владимир Николаевич писал о своём сыне, капитане Советской армии, погибшем в Афганистане. Уже больше десяти лет нет самого писателя, но я частенько беру в руки эту поэму.

Талантливым поэтом был Владимир Николаевич. К тому же, -- простой, душевный человек. Но сегодня о нём молчат, будто  Владимира Пугачева и не было.  А он был, есть и останется, в отличии от поэта и прозаика Сергея Кузнечихина.

В нашем издательстве, сначала оно называлась “Горница”, а потом “Буква», «Буква С», «Буква Статейнова”, Пугачёв издал немало своих книг и коллективных сборников писателей и журналистов о войне. Но лучшей была его поэма “Мой сын погиб”. Сколько там слёз о лучших сынах России, сложивших, невесть где, свои золотые головы.

У нас в администрации края командовал  деньгами на литературу раньше богоподобный Алексей Клешко, сейчас сидит заместитель губернатора Василий Нелюбин.  Я пытался стучать в их двери.  У Клешко была удивительная способность говорить долго и длинно, и ты никогда не поймёшь, что он хотел сказать. Но именем этого человека назвали школу, непонятно только, пусть и  лично мне, за что?

Но поэму нужно срочно переиздавать, она нужна молодым. Написал письмо Василию Нелюбину с просьбой принять.  Так и не принял. Не на свое место сел Вася, не по Сеньке шапка. Сейчас, говорят, что скоро уйдёт. Скорее бы, может, работникам культуры легче дышать будет.  Что ему, заместителю губернатора, какой-то  Владимир Пугачев.  А поэма  написана для будущих потомков  наших, с наказом быть такими, как  капитан Пугачев, сын  писателя.

Александр Илларионович Щербаков родился в 1939 году в селе Таскино Каратузского района, в семье старообрядцев.  Окончил среднюю школу села Каратузского, факультет русского языка и литературы Красноярского педагогического института, факультет экономики Красноярского аграрного института, факультет журналистики МГУ.

Школьником работал в колхозе. По окончании пединститута, Щербаков  отправился в Канск,  в среднюю школу-интернат. Через несколько лет перебрался в Красноярск и посвятил себя журналистике.  Корреспондент краевого телевидения и радио, газеты «Красноярский рабочий», редактор краевого книжного издательства, инструктор в секторе печати крайкома КПСС. В 1980-е годы Щербаков был собственным корреспондентом газеты «Известия» по Красноярскому краю и Туве.

С 18 лет  писал и публиковал стихи, а позже и прозу. Он встречался с Виктором Астафьевым, чтобы получить отрывки «Царь-рыбы» для публикации в газете «Красноярский рабочий». При встрече он оставил Астафьеву свою книгу прозы «Деревянный всадник», посвященную деревенским ремёслам. Виктор Петрович Астафьев позднее  вспоминал о ней:

-- Очерки о ремёслах были так занимательны, что я прочел книжку залпом и посоветовал в письме автору не бросать работу такого рода, напомнить шибко урбанизированным русским людям, кто они и откуда. Ведь многим молодым людям дивной нашей современности сдаётся, что русский мужик на печи лежит и почёсывается, а калачи сами на березах растут, мясо по лугу бегает, молоко ручьем в ведро льется. Уважению к крестьянскому труду учила та книжка, к труду повседневному, всегда необходимому, при котором надо вставать до восхода солнца и ложиться спать при звездах, -- тогда и дом будет полная чаша, и за столом от ребят густо, и на столе не пусто.

Александр Илларионович --  автор больше  двух десятков книг стихотворений, прозы, публицистики. Повести «Свет всю ночь», сборника повестей и рассказов «Месяц круторогий», сборников рассказов «Деревянный всадник», «Змеи оживают ночью», «Мельница времен», очерковой книги «Мастерок», поэтических книг «Трубачи весны», «Глубинка», «Горлица», «Жалейка», «Дар любви». Произведения Щербакова печатались во многих журналах СССР и России: в «Нашем современнике», «Молодой гвардии», «Уральском следопыте», «Сибирских огнях», «Огоньке», «Сельской нови», «Дальнем Востоке», «Охотничьих просторах».

С 2001 по 2006 года. Александр Щербаков возглавлял Красноярское региональное отделение Союза писателей России (Потом, по скудоумию, передал это великое дело Алексею Мещерякову. Вот с ним мы намучились).  В 2006 году он победил на международном конкурсе художественной и научно-популярной литературы имени А. Н. Толстого, который проводили Союз писателей России и Товарищество детских и юношеских писателей России. В конкурсе принимали участие более 500 авторов. А. И. Щербаков стал первым в номинации «Художественная литература». По итогам конкурса московское православное издательство «Лепта Книга» выпустило книгу его повестей и рассказов «Деревянный всадник».

В 2007 году в Красноярске издана  его книга «Венцы». Стихотворения и поэмы, вошедшие в книгу, --  лирический дневник поэта. В 2009 году Александр Щербаков стал победителем конкурса творческих работников Красноярского края в номинации «За личный вклад в сохранение и развитие культуры». В 2010 году вышла в свет его книга для детей и подростков «В краю снегирином».  Несмотря на возраст, автор продолжает активно писать и публиковаться и сегодня.

В жанре научной фантастики работали такие авторы, как Николай Шагурин, Сергей Павлов, мало проживший Вячеслав Назаров. Сюда же отнёс бы и Олега Корабельникова. Но он никак не хочет этого делать сам. Дескать, всё написанное мною так себе, увлечение, вроде тяги на рыбалку или собирания марок. Так мыслил наш губернатор Зубов, сравнивания литературу с собиранием марок. Дескать, зачем помогать писателям? Филателисты же не просят денег.

Зубов -- образованный человек и знал, что такое литература и при каких условиях она может расцветать. Но нёс низменную несусветность. Однако зачем так говорит о своём таланте и себе Корабельников -- сообразить не могу.  Может я и под старость лет не достиг каких-то «умственных высот». Так я, как все, много чего не достиг.

Родился Олег в 1949 году, в Красноярске, в семье военного. Закончил Красноярский медицинский институт, с 1973 года работает врачом-реаниматологом. В 1976 году поступил на заочное отделение в Литературный институт имени Горького, который закончил шесть лет спустя.

С 1972 по 1997 год опубликовал несколько десятков повестей и рассказов, выходивших, как в сборниках, так и отдельными книгами. Произведения Корабельникова переведены на четырнадцать языков, включая английский, китайский, немецкий, французский и японский. Две повести легли в основу сценариев художественных фильмов.

Корабельникова обычно относят к писателям-фантастам, однако сам себя он не считает ни фантастом, ни профессиональным писателем.

-- К великому счастью своему литературой не заболел и писателем себя не считаю. Только врачом. А хобби и есть хобби. Собирать марки или писать романы -- для меня вещи равнозначно несерьёзные, призванные лишь отвлечь человека от тоски и одиночества перед неизбежной смертью.

В этих словах весь Олег. То он отрекается от своего увлечения, то снова возвращается к нему. Но не искренен он, играет под нигилиста. Может, под Остапа Бендера или  шолоховского Щукаря. Зачем тогда было поступать в Литературный институт? Занимать место человека, который действительно мог посвятить свою жизнь литературе? Мне он и его творчество чем-то напоминают Велимира Хлебникова. Хотя, не исключаю, сравнение может идти от моего скудоумия.

“Башня птиц” Олега Корабельникова -- что-то подобное философии лирического созерцания. Осмысление сделанного и увиденного для Корабельникова вторично. Хотя, возможно, это обычное татьяновское пижонство Олега. В любом случае, Корабельникову оно ничего не даёт. Но, как сладко читать его “Башню птиц”…

В настоящее время Олег, говорят, отошёл от активной литературной деятельности. Но вторым или третьим годом назад я  какую-то его новую книгу  на Прохоровской ярмарке видел. И это ещё одно подтверждение справедливости моей мысли. Литература -- не тёплое море на пляже, куда можно войти сто раз в день и сто раз выйти обратно. В литературу входят раз и уже никогда не покидают её, чем бы человек ни занимался в дальнейшем.
 Литература не ласкающаяся  морская водица -- трясина. Своей игрой в отречение, уходы и приходы в литературу Корабельников теряет отпущенную ему богом милость таланта.

Я не знаю, что он сделал в медицине, но в литературе Приенисейского края он был и останется писателем. Который мог и был обязан осмыслить и написать никем раньше не деланное, но не выполнил ни одной задачи, расписанной ему Богом в специальном поминальнике, с которыми и приходят все одарённые творцы в эту жизнь.   Правда,  когда на Красноярской книжной ярмарке кто-то показал мне его книгу, я её купить не смог. А жаль,  у Корабельникова всегда есть что почитать.

К фантастике можно отнести и роман Николая Гайдука “Волхитка”. К сожалению, даже профессиональные писатели мало знают об этой книге и авторе тоже. Поведение Коли странное. А  «Волхитка»  заслуживает того, чтобы её не просто читать, а зачитываться. Это одно из лучших произведений, написанных красноярскими прозаиками за последние десятилетия. Но сам Гайдук больше считает себя поэтом, налегает в основном на выпуск поэтических книг.  Остальная его проза, на мой взгляд, -- это та же «Волхитка» с переделанными именами и вывернутая наизнанку.

Книги красноярских писателей Виктора Астафьева, Сергея Сартакова, Анатолия Зябрева, Сергея Павлова, Романа Солнцева, Григория Найды, Владимира Топилина, Евгения Стригина, Владимира Прасолова (“Золото Удерея”, издательства “Буква Статейнова”, 2008 год) и ряда других, выходили в столичных издательствах. По ним снимались фильмы, ставшие широко известными в стране, ставились спектакли в театрах. В том числе, повторяю, и по произведениям Романа Солнцева.

Его пьесы шли по Центральному телевидению в самый разгар развала Советского Союза. На мой взгляд, они конъюнктурные и вряд ли в будущем ещё появятся на экранах и в театрах. К тому же, у Романа Харисовича много хороших, прекрасных стихов, которые с удовольствием читает и будет читать вся страна. Хотя в России всё возможно. Издают же у нас пасквилянтов на Россию Таубе и Крузе, Герберштейна, исследователя жизни политических ссыльных в Сибири во времена Николая Второго, американца Кеннана. Этот написал такое паскудство о России, читаешь и думаешь: это же психически больной человек. Может и больной, но грязи после себя оставил много.

Такой политической трескотнёй отличаются заметки  Кеннана, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Его в Америке давно забыли, да и не читали там особо, кому он был нужен со своим враньём о России. В Америке -- тоже люди, и они хорошо понимают, что такое Россия, и что такое американские президенты и тайные правители государства.

Во время очередного борцовского турнира имени Ивана Ярыгина мне удалось поговорить с одним американским тренером. Он неплохо знал русский. Так вот, посмеиваясь о выборах в Америке и американской свободе, он только разводил руками. Дескать, выборы везде одинаковые, у нас и у вас выбирать обычно не из кого. Американцы тоже понимают, что написано от сердца, а что -- на заказ. Никакой демократии на выборах в Америке нет и не было. Это враньё от Горбачёва и Яковлева. Дали двух президентов и выбирай. А они отличаются также, как две снежинки.

Кеннана  амерниканцы  не приняли, не помнили и ничего не потеряли от того, что словоблуд этот в безвестности ушёл в мир иной. А у нас издают, потому что на Россию грязь несёт.

Перед подготовкой этой статьи я снова перечитал пьесы Романа Харисовича. Они были нужны в то время громкоговорящим разрушителям страны. Роману Харисовичу не нужно было вмешиваться в политику так болезненно для своих читателей, но он это сделал. На мой взгляд, зря. Но он и не попытался уйти с тропы войны с Советским Союзом, значит, -- мыслил по-другому. Кстати, хочу отметить Евгения Попова, как хорошо он написал о Романе Харисовиче. Могу быть не правым, но лучшего очерка о писателях мне читать не приходилось.

Свой приход в литературу я начинал с изучения прекрасных рассказов Эдуарда Ивановича Русакова. В Красноярский ГорДК, что на проспекте Свободном, я ездил на его семинары аж из Шало. Считай, за сто километров...  Какой психологизм, какая тонкость показа человеческих отношений была изображена в рассказах Русакова. Не думаю, что Эдик был самым лучшим рассказчиком среди писателей Приенисейского края. Практически, вместе с ним пришли Задереев, Пащенко, тоже словотворцы, каких поискать. Задереев на то время был почище талантом, чем Русаков. Здесь и к бабкам ходить не нужно. 

Но Русаков на их фоне всё равно был особенным, стоял особняком. Возможно, сказывалось, что по образованию он -- врач-психотерапевт. Поэтому описывал такие нюансы человеческих переживаний, которые казались незаметными, но в его рассказах получались очень важными, значительными для читателя.

Однако, в какой-то момент Русакова кинуло в политику. Почитайте его рассказ “Мой отец -- английский шпион” или что-то подобное. От этого рассказа и дальше -- тонкости в письменной вязи Эдуарда, на мой взгляд, кончились. Небо даёт талант с оговорками -- работай. Ушёл в сторону и потерял дарованное. И в определение мужского пустозвонства  покойная бабушка моей первой жены говорила о муже внучки: то пише, то читая, то пише, то читае, когда  ж он робить будет.  Мои терзания она за труд не считала и чего-то серьезного в этом: пише-читае, не видела.

Больше не буду приводить эту знаменитую цитату.  Второй раз вы её читаете. Просто отмечу, уже давно в рассказах Русакова нет того магнита, что был раньше. Увы, читатель Красноярского края такого писателя  уже   мало  знает. Эдик ушел вникуда быстрее, чем мне предполагалось. Хотя недавно, при благосклонном внимании своих московских приятелей, был удостоен почётной премии Фазиля Искандера за 2017 год, чем, конечно, прославил всю Приенисейскую литературу.  Фонд этот возглавлял Евгений Попов, друг Эдуарда. А  своя рука – владыка.

С 1981 года жила и работала в Красноярске писатель Мария Семёновна Астафьева-Корякина, ушедшая из жизни в 2011 году. Свои книги она подписывала по-разному. Сначала просто Корякина, потом Корякина-Астафьева, в конце уже -- Астафьева-Корякина. Эти изменения псевдонимов отражают  эволюция сближения её с позицией Виктора Петровича в литературе. В одной из бесед мы с ней обсуждали книгу Астафьева “Прокляты и убиты”.

Я считал и считаю, что засилье мата убивает роман. И доказывал ей, что нужно немедленно вышелушить мат из романа, как убитые морозом семена гороха. Плодов они уже не дадут. Мария Семёновна тоже покачала головой:

-- Сколько я ему раз говорила, нельзя так писать, дети будут читать, в школах. Не слушал!

Потом ещё раз качнула благородной седой головой и улыбнулась, как-то по-детски, беззаботно кивнув мне:

-- Он -- Великий, знал, что писать и как. Как сделал, пусть теперь остаётся. Изменить ничего нельзя. Его уже нет, а кто возьмёт на себя смелость править Астафьева? Вы не хотите принимать его маты, я --  тоже. Но другого Астафьева нет и не будет.

Те, кто действительно интересуются её творчеством, читали документальную повесть Марии Семёновны “Знаки жизни”. У ней, кстати, вся проза, документальная. В большинстве своём она пишет от первого лица. Кто-то резко отрицает возможность существования такого стиля. Например, Олег Пащенко. Но я тоже всю жизнь пишу от первого лица и под старость лет не собираюсь ничего менять в своей манере. Может потому мне так интересны Астафьев, Мария Семёновна, Володя Леонтьев, Валерий Шелегов, Михаил Перевозчиков,  Владлен Белкин.

Проза Марии Семёновны как горящая свеча в темноте. Читателя к её книгам тянет. Очень хорошая работа “Знаки времени”. Написанная простым, чуть похожим на астафьевский, языком. Её выводы неторопливы, продуманы, логичны. Мы были с ней знакомы и раньше, а после смерти Виктора Петровича общались чаще, второй фотоальбом о В. П. Астафьеве делали вместе. Работать с ней легко. Она не только не диктовала мне свою волю, но и прислушивалась к чужому мнению. И это на сотом десятке лет!

Тёплыми наши отношения были до самой смерти Марии Семёновны. Мы часто, по два-три редактора сразу, приходили к ней в гости. Она всегда встречала гостей чаем, какими-то домашними постряпушками. Видно, работа её внучки Полины. Сама Мария Семёновна уже мало чего могла на кухне.

Зная о её гостеприимстве, мы тоже старались взять с собой тортик, пирожков. Эти посиделки у неё дома остались в моей памяти . Ведь в квартире ещё витал дух Астафьева. Хотя к этому времени много из его вещей, в частности, кабинет Астафьева были проданы.

Немало добрых слов можно сказать и о замечательном российском поэте Владлене Николаевиче Белкине. Мы уже упоминали его по ходу очерка. Он родился в 1931 году в селе Щербакуль Омской области. В 1952 году окончил Ярославский пединститут. Был учителем, журналистом, клубным работником. Первые публикации появились в газетах, коллективных сборниках, альманахах. В 1954 году, по комсомольской путёвке, уехал на освоение целинных земель в Северный Казахстан (об этом его поэма “Первоцелинники”).

С 1956 года живёт в Дивногорске. В 1975 году принят в Союз писателей СССР. Издал более десятка поэтических сборников. В том числе один довольно приличный, пятьсот страниц, в издательстве “Буква Статейнова”. Помог ему выпустить эту книгу Олесь Грек, легендарный собиратель и хранитель истории не менее легендарного "Красноярскгэсстроя" (живёт в саяногорской Майне).

Поэзия Владлена последних лет выражает его несогласие с убийством России. Это поэт-патриот, государственник. Большой печальник о России. Руководит в Дивногорске литературным объединением. Член Союза писателей России. С 1979 по 1989 год руководил Красноярской писательской организацией. Встречаемся мы редко, а вот по телефону говорим часто и много.

Вспомним ещё одного патриарха литературы Приенисейского края Анатолия Зябрева. Пик расцвета его творчества пришёлся на семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века. Он родился в посёлке Никольск Новосибирской области. В пятнадцать лет пошёл работать на один из военных заводов Новосибирска. Окончил Новосибирский машиностроительный техникум. С 1944 по 1949 год служил в войсках НКВД. Первую книгу рассказов “Толька-охотник” выпустил в Новосибирске в 1958 году. В 1960-е годы собирал материалы о строителях Красноярской ГЭС, впоследствии написал книгу “Енисейские тетради”.

Долгое время работал собственным корреспондентом журнала “Сельская новь” по Восточной Сибири. Его очерки и рассказы -- серьёзные размышления писателя о смысле жизни человека, о его ответственности за свои поступки. Печатался во многих литературных журналах СССР. По его рассказам, режиссёр Виктор Трегубович снял художественный фильм “Вот моя деревня”. Спектакль “Енисейские встречи” был поставлен в московском театре имени Вахтангова. У Зябрева есть чему поучиться нынешним молодым писателям.

И в отношении к своему творчеству. И в умении заставить себя работать  (он пишет и сейчас, в  девяносто три или четыре года. Зябрев родился 26 октября 1926 года). И в умении следить за своим здоровьем,  он  тоже талант. Что, например, напрочь отсутствовало у Володи Леонтьева. Потому он и ушёл из жизни в пятьдесят четыре года.

Или талантливейший поэт Зорий Яковлевич Яхнин, он ушёл в шестьдесят семь. Заболел и не стал лечиться. Дескать, если болезнь неизлечимая, пусть всё будет по воле Неба. Хотя рак простаты и в то время уже лечился неплохо. Но вот категорически не стал лечиться.

-- Как! Они мне будут задницу резать, никогда не соглашусь, -- Мужественный человек, но сглупил, наверное, мог бы пожить. Но его не нужно было учить думать о себе.

Зябрев, хоть в тридцать, хоть в шестьдесят, хоть теперь, в девяносто, пишет и пишет, ест только растительную пищу, не курит и не пьёт. До сих пор выходят его книги с новыми  рассказами (серия "Слепое окно"). Но продавать их практически невозможно, я пробовал.

Зябрев со своей супругой Тамарой Фёдоровной научились, правда, продавать их сами. Что-то у них получается, потому что они каждого своего читателя по имени отчеству знают.

Быстро стал известным в писательской среде Красноярска  Сергей Кузичкин. Первый рассказ “Совсем простая история” был напечатан в местной объединённой газете “Заря коммунизма” 2 января 1980 года. В 1979 --1983 годах входил в состав литературного клуба “Бирюса” (под председательством Петра Шумкова). Печатался в центральных газетах: “Сельская жизнь”, “Лесная газета”, “Гудок”, во многих городских районных и многотиражных газетах Иркутской области, Красноярского и Алтайского краёв. В коллективных сборниках столичных издательств. В 2005 году закончил Высшие литературные курсы в Литературном институте имени А. М. Горького в Москве.

Ещё раз упомянем в этой статье Анатоля Буйлова -- замечательного российского прозаика, проживающего сейчас в городе Тайшет Иркутской области. А до этого он  с семьей царствовал в большом деревянном доме  в посёлке Мана, что  рядом с Дивногорском. Красота там -- великая. Мана течет, тайга кругом, горы, Енисей в двух шагах.  Ещё раньше  жил  в Дивногорске. Тут у него была прекрасная  двухкомнатная квартира. Он её обменял на дом на Мане. 

А потом молодая  жена его Лида уговорила переехать в Тайшет. У них в семье стопроцентное согласие  между супругами. Анатолий  ее то ли  на тридцать, то ли на сорок лет старше.  Если не больше. Но жизненный опыт Анатолия Ларионовича -- не в авторитете у молодой жены. Что жена сказала, то и будет.

Хотя с прежними жёнами он всегда был Властелином.  У Дарьи, которая в Дивногорске живёт,  от Толи пять детей. Все выучились, все в творчестве.  Толина школа, Толины гены, Толины советы. Всё это говорю не в осуждение Анатолия Ларионовича. Мне бы в своей жизни разобраться, -- шестьдесят шесть лет, а живу один, в однокомнатной квартире. И с Анатолием Ларионовичем мы в разных весовых категориях.

Только вот брак Толи с  Лидой окончательно убил в нём писателя. Сколько его не уговаривали мы с Пащенко «взяться за ум, не губить талант», как об стенку горохом: Лида, Лида, Лида. За последние двадцать лет он не написал ни одной серьезной строчки. 

Недавно донеслись слухи из Тайшета, -- о маленьком скандале, в котором оказался замешан Толя.  Местная журналистка из городской газеты  опубликовала  интервью с ним. Написала там, что он -- такой талантливый, где-то рядом с Астафьевым. Толя обиделся, почему я  «где-то рядом», я такой же, как он или лучше.  Это вызвала смех в Красноярске. Друзья мне звонили, рассказывали об этом случае.

Поскольку я знаю Буйлова тридцать лет, у меня на его счёт -- свое мнение. Он, действительно , --неповторимый прозаик. Его повести ли, романы ли (он сам с ними по жанру определиться не может) --  «Большое кочевье» и «Тигроловы» -- очень ценные вещи. Когда-то ими зачитывались, особенно молодые советские люди. Не  «Последний поклон» Астафьева,  но  где-то рядом с ним, это точно. В последнее время,  в оценках книг собратьев, именно на эту вещь Виктора Петровича  опираюсь. «Последний поклон». Попробуйте назвать что-то равное ему.

К моим оценка можно не прислушиваться.  Но  книгу «Вечный свет слова»  я готовил примерно  шесть лет. Периодически публиковал отрывки из неё.  Перечитал  труды многих братьев по перу.  Если автор упоминается в этой книги, значит я его читал. Поэтому уже и писал в книге «Вечный свет слова», что Астафьев, Черкасов, Буйлов. Шелегов, Белкин -- одна линеечка интересных енисейских авторов двадцать первого века.

У провинциального читателя, особенно у нас в Сибири, такое мнение, если человек -- писатель, то он умнющий из умнющих. Но это не всегда так. Если господь дает кому-то тягу к перу, это не значит, что он ему и ума палату отрежет. Сам работай, развивайся. Как говорил в свое время прекрасный красноярский художник Анатолий Байзан: ум развивается как и мускулы, тренируй. Истину эту Анатолий Байзан доказал на собственной практике.

Он делал картины из пера. Некоторые из них сейчас стоят по два-три миллиона рублей. На осваивание техники у него ушло много лет. Но вот освоил! 
Из этой пятерочки авторов, которую я назвал, по-настоящему государственное мышление, разносторонность и глубина взгляда -- только у Астафьева. Следующий Черкасов, вспомним его трилогию: «Хмель», «Черный Тополь», Конь рыжий». Все большие события в селе ли, на хуторе, он увязывает с переменами в стране. Он обдумывает  будущее державы.

Следующий -- Буйлов. Кто-то может считать по-другому. Это его право. Анатолия Ларионовича обязательно будут издавать.  Его повести -- слово писателя-простолюдина. Извините за  смешное  словосочетание, но оно -- из жизни. Литературный язык Буйлова лишен любого наносного мусора. Если ты всю жизнь купался в грязной и мутной воде, а потом попал в хрустальное озеро -- тебе нужно к новой воде привыкнуть. Так и к книгам Толи. Во всяком случае, мне для этого время не потребовалось.  Меня сразу потянуло к его книгам. Я ведь тоже простолюдин, им и остался. Слава Богу, и «Тигроловы и  «Большое кочевье» -- у меня есть. Все с дарственными надписями  Анатолия Ларионовича. Ляжешь в выходные на диван и часа два поговоришь с Буйловым. Какое счастье.

Анатолий Буйлов  родился 25 мая 1947 года в Комсомольске-на-Амуре. Детство провёл на Колыме. Работал в старательской артели, в топографической экспедиции. В 12 лет уехал в посёлок Ямск Магаданской области. Здесь провёл семь лет среди оленеводов-эвенов.  Занимался оленеводством, охотой, рыбалкой. Как и всякий талантливый писатель, умеет не только видеть, но и проанализировать увиденное. Его язык прост, доходчив. Мысль жива, глубока, притягательна..

Мы с Анатолием Ларионовичем большие когда-то друзья были. В книге “Писатели Сибири и Дальнего Востока” (издательство “Буква Статейнова”, 2012 год) опубликован монолог Анатолия Ларионовича о себе. Готовил его к печати я. Кажется, материал получился.

Рассказы и очерки Буйлова публиковались в коллективном сборнике писателей Сибири и Дальнего Востока “Проза Сибири и Дальнего Востока”, (издательство “Буква Статейнова”, 2013 год). В нашем издательстве в электронном виде вышла его книга “Тигроловы”, 2014 год. Толя — частый автор наших коллективных сборников. Редакторы издательства постоянно бывали у него в гостях. Анатолий Ларионович -- бессеребренник. Родился им, таким и остался. Гостей всегда привечает тепло и охотно.  Пащенко когда-то к нему на дачу всех именитых гостей возил.  Распутин у него отдыхал,  Пащенко, я и ещё человек двадцать из писательской братии Красноярья.

Когда-то он жалился мне на судьбу. Дескать, мама со своими мужьями, она выходила замуж несколько раз,  никогда не сидела на одном месте, все переезжала и переезжала. И ему было трудно учиться, работать, постоянно догонять родителей. Но и сам он, как  мама: кочевал, кочевал, кочевал. И по Дальнему Востоку, и по Камчатке. Кстати, свою последнюю жену Лиду нашёл в Эвенкии.

История эта, обрастая разными домыслами, гуляет среди писателей до сих пор.  Вроде бы Владимир Толстой или кто-то из красноярских предпринимателей, дали ему денег -- и Ларионович отправился на  север, собирать материал для очередной книге. Человек он -- таежный,  опытный, легко переночует на берегу реки, озера, под кедром или возле болотной кочки. В Эвенкии он шёл по берегу реки найти какую-то переправу. Увидел на той стороне, чумы,  людей, покричал, ему отправили лодку.  Ехала в ней Лида.

Анатолию Ларионовичу было что-то под шестьдесят или за шестьдесят, ей -- восемнадцать.  Тут, прямо в лодочке у них и произошло брачное соитие.  Он привез Лиду домой. Дарье сказал, что она будет поступать в медицинское училище. Поскольку  у него было две квартиры в Дивногорске, Дарье оставил большую, сам  ушел в двухкомнатную с будущей студенткой. 

Понесла же его нелёгкая с Маны -- в Тайшет. Пенсионер, ни одного знакомого в Тайшете человека. Жена настояла. В постоянном обиходе его вполне можно относить к людям, которые не умеют жить. Но это только на первый взгляд, -- мещанский вывод, в том числе и мое  мнение где-то рядом. От скудоумия это.  Он живёт так, как умеет. Иногда, как подскажет Лида. У большинства наших писателей по одному ребёнку, а то и этого нет. Мне не совсем тактично считать детей Толи, да и по суду можно ответить за вторжение в его личную жизнь, но их больше десятка. Всех он любит, все считают его прекрасным отцом и другом.

Анатолию Ларионовичу давно за семьдесят, но три последних ребёнка от его, по моим подсчётам, -- шестой жены Лиды, как говорят в лесенку. Дочь кончила школу, сейчас -- в Красноярске, сын ходит в восьмой класс, самому маленькому нет ещё и годика. Сам Толя давно ослеп, немощен. Больше лежит на диване, пользуется для нужд горшком.  Со слов Лиды, конечно. Семья живет в дикой нищете.   Как у него хватает силы заниматься рождением детей, знает одной Небо. Может и оно не знает.

Любая его семья именно так, в голоде, и жила. Наше издательство постоянно помогало ему. Каждый месяц возили какие-то деньги. Потом редакторши издательства вдруг засомневались, что деньги эти доходят до детей.  О весёлом образе жизни его жены уже многие знали. Стали возить продукты.
 Пащенко ему помогал постоянно, ещё  раньше нас.  Олег любил его талант. Какое-то время, в девяностых, Толя даже жил у Пащенко дома.

Владимир Толстой помогал, он был тогда директором музея Льва Толстого в Ясной поляне (сейчас советник президента), казаки помогали. Больше всего, конечно, Толстой.  Он сразу присылал по сто -- сто пятьдесят тысяч рублей. Толя мне сам об этом рассказывал.  Но помощь эта никак не сказалась  на благополучии  семьи Буйлова. Все куда-то расходилось, разъезжалось, рассыпалось. Многое из того, что он начинал в хозяйстве, так и не доводилось до конца. Помню, Ларионович мне все уши прожужжал, из каких толстых бревен он рубит дом на даче. Вернее, это даже не дача, а участок в четыре гектара.

-- На века, одному не обхватить. -   восторгался он собственной находчивостью, -- И детям останется, и внукам, и правнукам. Листвяжные брёвна. Казаки подарили на дом.

Дача у него, действительно, была хорошая. То  ли четыре гектара земли то ли что-то возле этого. Генерал Лебедь ему выделил участок. Сейчас очень там дорогая земля.  Построил он там теплицу, ещё до дома, чуть ли не в сотню метров длины. Собирался выращивать  саженцы облепихи.  Я всё это хорошо знаю, он делился со мной технологией выращивания саженцев, рекомендовал покупать их именно у него и сгоношить в Татьяновке облепиховый сад, на весь мир ягоды хватит. А я, естественно,  обеспечу деньгами себя и всех своих родственников.

-- Нужно наломать мелкие, мелкие веточки, - показывал он мне  свой ноготь, с который и должны быть веточки, -- в теплицу  пять раз  в день сифоном вдувать воздушно-капельную смесь. Чтобы там постоянно  стоял лёгкий туман.  Два месяца -- и саженец готов. На рынке в Красноярске ему цена сто рублей.  Считай денежки.

Зная собственную дурь в попытках денежных оборотов, я давным-давно уже никуда  не лезу. Пишу себе и пишу. Но бойких и энергичных люблю послушать.  Как-то спокойней становится за будущее России.  Теплица эта в первое же лето работы треснула в середине, обнажились её слабые ребрышки. Ничего не продумал Ларионович, когда её сбивал на живульку. Авария эта начисто отбила начинающего садовода от теплицы.  Когда мы снова приехали к нему с  редакторшами издательства,  было это примерно через год, он в сторону теплицы уже не смотрел, и гостей к ней не водил. 

В месте  перелома торчал какой-то саженец,  одолел, сволочь, за лето больше метра, но ягод на нём ещё не было. Рядом с этим неугомонным саженцем лепились осот, красный корень и прочая дребедень. Как сообщил мне на ухо младшенький Толин сыночек  Василёк,  в теплице завелась горихвостка, птенчики уже чирикают и скоро должны вылететь.  Толя давал ему бинокль, и парень издалека подглядывал за птенчиками.

Помню, пытался он  на этой даче развести коз и залить Дивногорск  козьим молоком.  Опять же, сшибить на этом солидную копеечку. Мы, издательством, привезли ему туда из Татьяновки целую машину зерна, тонн  пять. Сейчас -- у Дарьи, той многодетной жены, которую он бросил из-за Лиды, одна или две козы остались. Да Бог с ней, этой теплицей, а заодно, и с дачей с домиком, у которого комли бревен шире, чем зад у самой сладкой женщины. Писателя жалко, Толя мог бы написать больше, чем Виктор Петрович или Распутин, но не получилось из-за таких вот начинай. Ничего вечного не получилось из дачи. И получиться не могло.

Добрых книг у него всего две. А слепым что ещё напишешь,  да если ещё Лида рядом. Она ему только мешала.

После службы в армии Анатолий Буйлов работал в Приморье тигроловом. Ловил тигров для съёмок фильма “Дерсу Узала”. Окончил в 1987 году Высшие литературные курсы в Москве. Первый рассказ “За соболем” опубликовал в районной газете “Рассвет Севера” (пос. Ола, Магаданская обл.). Первая книга --  роман “Большое кочевье” -- увидела свет в 1982 году. Положительную оценку роману дали в то время Виктор Астафьев и Леонид Леонов. С этими писателями он много общался, хотя ссор с Виктором Петровичем избежать не удалось.

Впрочем, это судьба многих друзей Виктора Петровича. Анатолий Ларионович сильно переживал разрыв, но от своих убеждений всё равно не отказался. В конце концов, они всё-таки, вроде бы, помирились.

Астафьеву нравились романы Буйлова -- “Большое кочевье” и “Тигроловы”. Оба произведения вызвали целый ряд одобрительных статей в центральной прессе. Анатолий Буйлов -- лауреат Всесоюзного литературного конкурса имени А. М. Горького на лучшую первую книгу молодого автора (1983 г.), премии имени К. Федина за лучшую книгу о рабочем классе и современной деревне (1984 г.). Член Союза писателей России. В Красноярском крае жил с 1987 года.

Автором написан роман “Сквозь дебри” размером в 1200 страниц. К сожалению, эта трилогия так и не доведена им до конца. Книга пока не опубликована. Дай бог, чтобы он нашёл возможность её выпустить.  Вернее, кто-то нашёл возможность. Сам он уже ничего не выпустит. Если будет такая возможность в нашем издательстве, то книга Анатолия Буйлова обязательно увидит свет.

Но есть трудность: как забрать у Толи эту рукопись. В телефонном разговоре он дал согласие мне её отдать. Дескать, пусть Лида отправит. Я  просил у него эту рукопись ещё  когда он ещё уезжал в Тайшет. Не  согласился. Дескать,  доработать нужно.  Он уже серьёзно болел,  никакой работы не просматривалось. Но кое-что видел или надеялся на счастье, что болезни оставят его.   

Жена его, Лида, из Тайшета уже, обещала мне выслать рукопись.  Месяца три назад, а ей посылал деньги, намного больше, чем на посылку, она звонила, что отправила, но мы  так ничего и не получили. Врачи, со слов жены  Лиды (она мне говорит об этом при каждом  разговоре),  дают ему совсем мало времени на жизнь. Жаль, пропадут рукописи. Прекрасных 1200 страниц, может уже пропали. Лежали где-то в гараже. Чьём гараже, почему там, а не дома? Вот так мы, писатели, относимся к своим трудам.

В суде в Дивногорске, когда Анатолий Ларионович просил усыновить, как оказалось не родных его детей, звучали слова, что Лида много пьёт, может покидать дом на неделю-другую и невесть где шляться, -- её хотели лишить родительских прав. Но Толя, который никогда не пил и не пьет, как-то  добился совсем другого решения суда. Это и побудило их уехать в  Тайшет.

Жаль, если могила выдающегося русского писателя, с талантом от Бога, останется в Тайшете.   Кто и когда к нему придёт? Кстати, могила его матери неподалеку от Овсянки, там же, где похоронен  Виктор Петрович Астафьев. Как-то Олег Пащенко завёз меня туда. Поставили свечечки покойнице. Могила давно забыта и заброшена. Кроме нас с Олегом, к ней лет десять уже никто не подходил. Но Олег эту могилу помнит, иногда ходит.

Пётр Павлович Коваленко (1923 -- 2013 годы) -- не особо известный поэт в литературе Приенисейского края, но настоящий мастер слова. Так получилось, что  свои книги он издавал совсем небольшими тиражами и расходились они по родным и близким людям, друзьям.

В 1941 году ушёл на фронт добровольцем. Сражался на передовой. Четырежды был ранен. Имел боевые награды. Первые его стихи появились в армейских и фронтовых газетах. В 1944 году, после очередного тяжёлого ранения, вернулся в родное Причулымье. Продолжил заниматься литературным творчеством. Печатался в журналах “Енисей”, “День поэзии-1967”, в коллективных сборниках “Солдатский долг”, “Шла война народная”. Первая книга стихов “Память солдата” вышла в 1978 году. Потом были “Раны и росы” и другие книги. Был членом Союза писателей России

Талантливым автором считался ныне покойный  поэт Анатолий Третьяков. Он окончил Красноярское речное училище. Служил в армии, работал судовым механиком, помощником машиниста тепловоза, литературным сотрудником в газетах. Учился на сценарном факультете ВГИКа, в Литературном институте им.  А. М. Горького. Печатался во многих коллективных сборниках Москвы, Красноярска и других городов России. Автор книг стихов: “Цветы брусники”, “Марьины коренья”, “Птицы над водой”, “День сквозь деревья”, “Пора моих дождей”, “Ковчег”, “Галерея”, “По дороге к тебе”, “На ладонях моей земли”. Автор слов торжественной песни --  гимна Красноярска и многих других песен. Лауреат Пушкинской (губернаторской) премии Красноярского края. Член Союза писателей России. Умер в 2019 году.

Не могу не сказать несколько слов в адрес своего давнего друга Валерия Николаевича Шелегова. Он родился в 1953 году, в Канске. Мы -- ровесники. Окончил Томский геологоразведочный техникум и Литературный институт имени А. М. Горького. Одно время работал в экспедиции на Индигирке и Колыме. Первый рассказ “Чифирок” опубликовал в журнале “Полярная звезда” в 1985 году. Кто не читал --  советую, прекрасная вещь. Там же в 2000 году, был напечатан его роман “Полярный круг”. Первую книгу прозы “Зелёный иней” выпустил в 1992 году.

Печатался в журналах “Наш Современник”, “Енисей”, “Дальний Восток”. Автор книги “Пока горит костёр звезды небесной”. Член Союза писателей России. Живёт в Канске. Несколько резкий и вспыльчивый, на самом деле, он -- добрый человек. Когда красноярские писатели никак не хотели принимать меня в свой Союз, особенно старался один из моих друзей, который всегда говорил: подтянись, постарайся, напиши ещё одну книгу.

На деле оказалось, что этот «добрый человек» при обсуждении моей кандидатуры на правлении всегда вставал первым и утверждал, что я не достоин быть членом Союза писателей России. Дескать, графоман, каких ещё поискать. . После очередного такого провала Шелегов позвонил мне и попросил прислать к нему в Канск книги и рекомендации Трошева, Шанина и Петрова, которые давали их мне.

Месяца через три мне позвонили из Союза в Москве и спросили, как я буду забирать свой членский билет: приеду сам или кто-то заскочит по пути? Учитывая мою вечную нищету, в благодарность Валере я мог только поклониться, да за углом стереть скупую мужскую слезу. Есть же на свете добрые люди. Хотя как я сейчас понимаю, время потраченное мною на вступление в Союз писателей, новых книг мне  не принесло.  Может я и зря хороводился с этим вступлением.

Теперь ещё об одном старейшем члене нашего Союза писателей. Владимирович Уразов родился в 1925 году в селе Аношкино Давыдовского района Воронежской области. После окончания семилетки работал слесарем в “Заготзерне”. В январе 1943 года призван в Красную Армию. Участник Великой Отечественной войны. После демобилизации в 1949 году работал на Красноярском паровозо-вагоноремонтном заводе и учился в школе рабочей молодёжи. В 1952 году поступил в Московский университет, на факультет журналистики.

Студентом 4-го курса проходил практику в Красноярском книжном издательстве и после окончания МГУ, по персональному приглашению, прибыл на работу в издательство. Тридцать лет работал в нём редактором, был редактором альманаха “Енисей”. Редактора, имеющего больший стаж, в крае пока нет  и не будет. Ибо давно уже нет и самого издательства.

Здесь мы с ним встретились в первый раз, когда он разбирал мой рассказ, присланный в альманах. Именно Уразов открыл читателям имя журналиста Владимира Леонтьева. Уразов не только постоянно печатал его очерки в альманахе, но и многое сделал для творческого роста Володи. Член Союза журналистов с 1959 года. Член Союза писателей СССР с 1980 года.

Известный красноярский писатель -- Александр Иванович Астраханцев. Родился в 1938 году в деревне Белоярка Мошковского района Новосибирской области. Предки со стороны отца принадлежат к старинному забайкальскому казачьему роду. Его дед, Егор Иванович Астраханцев был станичным атаманом станицы Цаган-Олуй Забайкальского казачьего округа. В 1959 году закончил Новосибирский инженерно-строительный институт. Приехал в Красноярск по направлению на Всесоюзную комсомольскую стройку. Закончил заочно Литературный институт им. Горького. Печатал прозу и публицистику в журналах “Наш современник”, “Молодая гвардия”, “Дети Ра” (Москва), “Приокские зори” (Тула), “Сибирские огни” (Новосибирск), “День и Ночь”, в альманахе “Енисей” (Красноярск).


Рецензии