Вечный свет слова. Публицистика. Глава 6

Вечный  свет слова. Публицистика.

 Глава  6

Владимир Леонтьев, Алитет Немтушкин,  Валентина Капошко.
    
Владимир Георгиевич Леонтьев родился в 1941 году в деревне  Шумково Красноярского края, теперь Шумково слилась с Берёзовкой  и стала Березовкой..

Окончил художественное училище имени В. И. Сурикова, филологический факультет Иркутского университета. Дипломную работу защищал у Павла Викторовича Забелина.  По-моему, Павел Викторович был лучшим заведующим отделением журналистики (с 1970 -- по 1979 годы) филфака в Иркутском университете. 

Работал Леонтьев в редакциях районных, краевых и центральных газет. Писал повести, рассказы, очерки. Автор книги “Широкий прокос”, выпущенной Красноярским книжным издательством в 1971 году. Его очерки публиковались в альманахе “Енисей”. В середине 70-х Владимир Леонтьев считался лучшим писателем-очеркистом в крае. В принципе, он лучшим остался до сих пор.

Умер в начале 90-х годов XX века. После себя оставил большой литературный архив, часть материалов была передана в Красноярское издательство “Буква Статейнова” для подготовки к печати.  Кем не знаю. Позвонил какой-то мужчина, сказал, что ему много лет, от тяжело болен. Не заберу ли я у него рукописи Володи Леонтьева?  Я знал Володю, как не забрать. Рукопись занес какой-то сторонний человек. Дескать, вот, это вам и исчез.  Так я и не знаю, кто звонил.  Знаю только, что этого человека,  ко мне  отправил Олег Пащенко.  Он сначала Пащенко позвонил, но и Олег тоже не знает кто же это был?

Лишь через 12 лет после смерти автора, впервые публикуется его повесть “В горах Путорана”. Сейчас готовится к изданию еще одна книга Леонтьева --  “Повести и рассказы”. 

Владимир Леонтьев, прежде всего, известен как талантливый очеркист. Умел обо всём писать понятно и увлекательно. Избегал штампованного слова, надуманного газетами и телевидением. Всего лишь несколькими предложениями создавал целую картину в воображении читателя. Страницы его очерков захватывают с первых слов, буквально отправляют читателя в места ярко и умело  описанные автором.

Обладал Владимир Леонтьев также и особым умением отыскивать интересных людей. В его очерках никогда не было выдуманных персонажей. Все они жили в действительности: непоседливые, талантливые, увлечённые, любопытные люди. На мой взгляд, любопытство -- главный двигатель прогресса и совершенства в культуре. Что могут равнодушные? 
Многие современники удивлялись таланту Леонтьева. Откуда была такая тяга к слову и редкостное умение показать людскую душу всего лишь несколькими фразами.

Своими произведениями Владимир Леонтьев был способен вдохновлять на добрые дела.  До конца жизни писатель был предан слову. Его произведения навсегда останутся в истории  литературы  Сибири. Такие словотворцы рождаются в сто лет раз. Во всяком случае, до Леонтьева, подобного литератора в Приенисейском крае не было.

Слава богу, первую книжечку Владимира Леоньева я купил в молодости. Дома открыл и пока всю не прочитал, больше ничем другим не занимался. Вот уж кто действительно был мастер. Три слова -- узор. Открыл книгу и вроде в зимний берёзовый лес вышел, где на каждой веточке по гирлянде изморози. Искрятся они на морозном солнышке, покачиваются. И невесть с чего душу такая же радуга счастьем укутывает. Вечер с его очерками посидишь, и, кажется, заново русский язык понимать начинаешь. Умел Леонтьев положить перед глазами красоту.

С тех пор и до ныне, прежде чем самому взяться за перо, Леонтьева читаю-перечитываю. Особый дар был у Владимира Георгиевича обо всем писать  понятно, увлекательно, светло. Пуще огня боялся он надуманного телевидением или газетами, шаблонного  слова. В его словесной кладочке каждый кирпичик  руками потрогать хочется.

Рассказывает Володя, как поехал осенью в поле. Две строчки промелькнули перед глазами, а сам не заметишь, как уже вместе с ним в редакционной машине трясешься. Сначала по широкой укатанной дороге с белесой колеёй. Осенью в Сибири все проселочные дороги почему-то белесые. Потом свернёшь с неё на узкую, менее заметную ленточку выглаженной колёсами земли. А там пошел крутить. Из  молодого осинника -- в березняк с ободьями паутины, потом в черёмуховый околок, с гроздьями не осыпавшихся ягод. Сам себя ругнёшь за слепоту прежнюю, оказывается в коротком путешествии так много можно увидеть, почувствовать, узнать.

И так каждая страница, что ни очерк -- путешествие. С Леонтьевым ездить интересно.  Из Емельяновского района в Тюхтетскую сторону, к  пчеловодам в жаркий июль.  Любо  в эту пору посидеть в самый полдень в избушке пасечника, подышать медовым настоем, который слышится здесь даже за забором пасеки.

Попробовать из деревянного ковшика прохладной медовухи. И от прилива сил в охотку пройдёшься с пасечником между ульев, послушаешь разговор пчел, задумаешься. Всё живое существует на земле по одним и тем же законам. Если нет в пчелиной семье  матки, улей гибнет. И еще быстрее умирает улей, когда в него, как в нашу Россию, тысячи залезают хитрые паразиты, убивают царя и заставляют  кормить их.

Из Тюхтета лучше всего на Ангару, к древоделу из Мотыгино. Это уже зима, февраль. Морозы не отступают, но день уже большой -- и в полдень пригревает. И вы охотно пройдётесь вместе с Володей по старинному посёлку. В палисадниках сугробы, как белые медведи, выгнули хребты у окон, словно ждут, когда их позовут в тепло. А на крышах домов такие же громадные одеяла снега.

Краше нет минуты в эту пору, как посидеть с мастером у раскалённой плиты, посмотреть как работает он узенькой стамеской на сосновой доске. И на твоих глазах, один за другим, ложатся на дерево замысловатые узоры. В каждом какая-то правда, которую нужно понять и осмыслить, ибо настоена она обязательно на чём-то древнем, давно прошедшем. У рук нет глаз, но они больше чем глаза несут историческую память. Ведь каждая частичка узора -- это наше прошлое.

А из Мотыгино -- прямо в Берёзовку, которая совсем рядом с Красноярском. Уж её расписал Владимир Георгиевич на веки вечные. Уверен, не будет когда-то посёлка Берёзовка, полностью сольётся она с Красноярском, станет одним из его микрорайонов. Тут и гадать нечего, она -- уже почти Красноярск.  И называться скоро будет по-другому.  Перемрут со временем старики, которым их деды рассказывали, что была тут Берёзовка. Нынешним пожилым, которые знают правду,  уже мало кто  станет верить. Правда, ведь, тоже раз за разом становится небылицей. Потом небылицы, сами по себе, снова переходят в правду.

А очерки Владимира Леонтьева всё равно будут издаваться.  Далёкие наши потомки обязательно прочитают про отца и мать Владимира Георгиевича, соседа его -- деда Терёху, родник за огородом Леонтьевых, в котором жил зелёный жук. И про сеновал, где так сладко спалось талантливому  писателю.

В чем сроду никому из нас не получалось угнаться за Володей, так это в умении отыскивать интересных людей.  Володя никогда не выдумывал их в своих очерках. Они, действительно, жили: непоседливые, талантливые, увлеченные.

В конце семидесятых годов мы  вместе поехали в командировку в дальнюю деревушку Грязная Кирза.  Кирза, действительно, оказалась  неухоженной, разбросанной, с обветшалыми брошенными домами. На единственной улочке блаженствовали солидные табуны свиней, у палисадников тюлевыми узорами стелились линяющие выводки гусей, сонные телята, утки, куры. Кочевали с забора на забор воробьи.

Я долго отбивался от этой поездки. Требовалось, кажется, о какой-то телятнице написать. Эка невидаль. Подобное стряпать мы, районщики, научились быстро, “профессионально”. Всё писали по установленному образцу. Достаточно снять трубку, узнать у главного  зоотехника фамилию передовика. В двадцать минут корреспонденция будет готова:

-- Пастух Святослав Зябликов -- прекрасный и уважаемый в деревне человек. За лето каждый бычок в его стаде прибавил за сутки на семьсот тридцать граммов. Его жена Мирослава Игоревна ухаживает за телятами подсосного возраста. И тоже, из месяца в месяц, добивается хороших успехов. Их сын Владимир стал передовиком на вспашке зяби среди механизаторов своего отделения. Зябликовы  служат примеров в труде для всей деревни...
 
Бог его знает, уважал ли кто-нибудь действительно Зябликовых на одной с ними улице, можно ли было ставить их в пример.  Я этого не ведал и никогда не ломал голову подобным вопросом. Но все районные газетчики писали примерно так, за это нас хвалили. Наверное, однажды и меня бы за безумное угробление русского слова поставили бы в районные редакторы.

Все это обязательно бы случилось, не повстречай я Володю Леонтьева.  Он уговорил меня тогда в командировку съездить: давай, мол, проветримся, заросли в конторе. Володя же на этой единственной улочке Кирзы, забитой скотом и птицей, увидел аккуратный домик с резной крышей и предложил зайти в него.

-- Надо постучаться. Мне кажется с хозяином будет интересно поговорить.
 
Володя не ошибся. Грязная Кирза, оказывается, состояла не только из передовых доярок и скотников, которые, кроме привесов и социалистических обязательств, ничего не знали. Жили здесь и просто интересные люди, с увлечениями, талантом даже.  В доме с резной крышей мы познакомились с животноводом, который  пас совхозных коров и, одновременно, делал... скрипки. 

Да-да. Скотник мастерил самые настоящие скрипки и прекрасно играл на них. Жены скрипичных дел мастера дома не случилось, потому он сам принялся угощать гостей. Как водится, на стол в таких быстрых случаях ставят всё, что готово к употреблению и неделями не портится. Сало кусочками, соленые огурцы, хлеб, бутылочка беленькой.

После дальней дороги перекусить было не грех. И гости, и хозяин дружно зазвенели вилками. Первой, естественно, опустела бутылка.  Хозяин быстро сообразил, что серьёзного разговора  без угощения не получится, попросил минутку побыть без него. И, действительно, через мгновение был снова на пороге. В руках у него надёжно угнездились уже две бутылки. Разговор стал свободней, проще, будто мы до застолья знакомы не менее ста лет.

Хозяин принялся неторопливо расписывать как ходит  каждую зиму в лес, выбирает дерево для будущей скрипки.

-- Три берёзы стоят рядом, -- разводил он руками, словно пытался обнять эти три березы, -- И у каждой свой звон.  Как у человека голос, так у дерева -- звон. Берёза на стук дышит легко, как девка-невеста. Ох! И пошло от комля вверх. А ель звонче, особенно, если не в низине, а на пригорке растет, где посуше. Да в густом лесу нужно, чтобы до макушки без сучьев.  Стукнул и слушай. В одной берёзе вся жизнь леса записана, -- оркестр. День хожу слушаю, два, а потом раз -- и наткнёшься на дерево. Оно тебе само скажет: я -- скрипка. Приметил, рубить не тороплюсь. В морозы постучу, в оттепель, -- важно, чтобы оно умело петь в любую погоду.  Потом срублю его и домой притащу трактором. Дальше разделаю на сутунки, а уже из них тонкие-тонкие досочки выстрагиваю. Они теперь уже сухие, мёртвые, а всё равно -- поют… 

Помню, как сейчас, я спросил у мастера, куда он девает свои скрипки:

-- Пять скрипок уже сработал, -- почему-то загрустил скотник, -- Две вон они, на полках. Одну в район забрали, в музыкальную школу, -посвежел он взглядом, --  играют ребятишки там, я был недавно в Шало, действительно, играют на ней дети.  А две... разбились.

Мастер вздохнул при этом так обречённо, как человек с неизлечимым диагнозом. Дескать, обидно, но спастись никак  нельзя.

Самобытного  умельца, очевидно, мало слушали односельчане, а рассказать хотелось многое. Он принёс из сеней три чурки, деревянный молоток и стал показывать как гудит каждое дерево. Чурку он держал в руках, всё время постукивал по ней молотком с разных сторон и спрашивал: чувствуем ли мы разницу? Когда нужного ответа не было, он -- подсказывал. Оказывается, та сторона чурки, которая была при жизни дерева ближе к комлю, звучала суше, неохотней. А та, что к вершине: яснее, звонче, веселей даже.

Лекцию, на самом манящем моменте, прервала жена скрипача. Женщина, судя по всему, достаточно решительная.  Сначала мы услышали, как она пуганула гусей и поросят у ворот, потом точно таким же зычным голосом отправила из-за стола нас.
Действия её были быстрыми, уверенными, привычными. Музыкальная чурка, может будущая скрипка, тут же перешла из рук мужа к ней, держала она её над своей головой и над нашими непутёвыми макушками -- на подобии палицы. В глазах хозяйки плескалась неугасимая решительность победы, уверенность в своей правоте.
 
 Но противников перед победительницей не было. Мы, как и подсвинки с крыльца, сочли за лучшее быстрей убраться. Сам скрипич, видимо, залез под стол, на улице позже мы его не видели. Однако в доме голос слышали:

-- Галя, это же специалисты, слово у них, --- пытался что-то прокричать он своей жене.

-- Забулдыги настоящие, -- рубила Галя вялое сопротивление мужа, -- Поди только знают, что водку жрут. Ни кола  у них, ни двора своего -- и тебя в омут тянут. С такими без нитки останешься.

Тракторные раскаты её голоса подгоняли нас даже на улице. В момент  бегства окружающая обстановка запоминалась отрывисто, сосредоточиться мешало выпитое, но в голове почему вспыхивала мысль, что скрипки мастера, те самые две, не по собственной воле попадали с полок. Скорей всего, умирали они на голове и плечах своего создателя. Страшнее казни не придумаешь.

Через неделю в районной газете “Вперёд к коммунизму” появился рассказ Владимира Леонтьева о скрипаче.  Пришла на него уйма писем. Очень уж понравился читателю этот прекрасный скотник из Кирзы. Написала Леонтьеву и жена мастера, Галина Васильевна, винилась в не гостеприимстве, приглашала в гости. При возможном примирении сообщала, что не разобралась в ситуации. Думала, мол, к Сергею приехали стоящие неподалеку от деревни геодезисты. А пройдохи эти  только горлом широким похвалиться и могут. Они её Сереже -- далеко не родня…

Многие удивлялись таланту Леонтьева. Откуда в этом деревенском парне, заочно окончившем Иркутский университет, была такая тяга к слову, редкостное умение показать человеческую красоту и даже душу людскую двумя-тремя выражениями.

Вроде, совсем небольшим получился у Володи рассказ о человеке, а не выходит из головы.  На работу идёшь -- о скрипаче думаешь, с работы -- снова о нём.  Если скотник в далёкой грязной Кирзе нашел себе  интересное увлечение, то чем я хуже.  Подзадоривал Леонтьев к доброму.

Как сейчас помню, отец мой, Петр Васильевич, прочитал подаренную ему книжку Володи Леонтьева. Особенно ему понравился рассказ о древоделе из Мотыгина. Сидел, сидел папа на крыльце с сигареткой, пошёл во двор и давай на летней кухне наличники сбивать с окон.
 -- Ты чего, -- всполошилась мать, -- ай, памерки повылетали!

-- Памерки, - ругнулся отец, -- Всё равно работы нет. Я их попробую узорами обвязать, за месяц-полтора сделаю.

И, действительно, получилось. Подзадоривал Владимир Георгиевич к хорошему.  Наличники, с перемудренной резьбой отца, -- до сих пор живы. Можно хоть сейчас посмотреть. Хотя самого папы давно нет. 

Слово воспитывает, лечит, учит, хотя с другой стороны, -- не у каждого писателя такая сила. Добро живёт в настоящем таланте. Наш народ, кстати, как никакой другой, богат одаренными людьми: Пушкин, Есенин, Твардовский, Шолохов, Распутин, Белов, Дмитрий Балашов, Симонов. Их книги обладают даром согревать самые холодные души.
 
Ну, скажите, рождался ещё на какой-нибудь земле писатель, способный подарить своему народу “Тихий Дон”? Не случайно сегодня говорят, что в двадцатом столетии, это была лучшая в мире книга.

Не себя славил Шолохов, а народ свой и землю нашу, Русь  богоносную. А разве не в числе первых будет  повесть Валентина Распутина “Живи и помни”. Открыл её и такое впечатление, что вошёл ты в чужой дом совершенно случайно. А там свадьба. И вот уже рад ты вместе со всеми чужому счастью, веселишься. Или, наоборот, оказался среди людей, у которых большое горе. И ты живёшь этим горем, болит сердце за других. Положишь в одну руку “Тихий Дон”, в другую -- повести Распутина, и соображай -- какая книга лучше?

Сострадание всегда было отличительной чертой российских писателей.  Вспомним книги Лермонтова, Рубцова,  Евгения Носова. Или вернёмся к нынешним сибирским мастерам: Анатолию Буйлову,  Владимиру Топилину, Тамаре Булевич.      

К сожалению, в нынешнем веке таланты -- не в особом почете. Завалили страну Чейзами, Кристи, Карнегами. Разве можно сравнить, к примеру, Анн и Сержен Голон с повестями Распутина? Распутин -- искреннен, чист, духовен.  Голон пуст, рассчитан на простаков и бездумие, даже безумие.

Но вернёмся к творчеству Леонтьева. Владимир Георгиевич до конца жизни был предан слову. Повести писал, рассказы, очерки.  Часто-часто читаю Володю Леотьева.  Многие отрывки из его очерков помню наизусть.

“ Вжик-жух, вжик- жух -- поют косы. Вжик-жух, вжик- жух, стелятся по кошенине тяжелые валки.
Мы косим травы? Красный и белый клевер, медуницу, вязиль, розовую кашку. Густой и мягкий пырей. Мы косим все это разнотравье, но только не трогаем и обходим стороной островок высокого в рост человека папоротника и бурьяна.

Мы идём навстречу солнцу. У каждого свой прокос. Прокосы разные. У кого больше силы, больше сноровки -- у того прокос шире и валки толще. Но главное не в этом, -- мы все идём навстречу солнцу..."

Всего три абзаца, а такая яркая картина деревни. Поют утром косы в летних лугах, стелятся по кошенине духмяные валки, пропитались потом рубахи косарей, а они улыбаются, рады работе. Про какое время Леонтьев писал? Когда это люди считали работу праздником? Господи, Боже мой, это же Россия! У нас всегда в почёте труд. Не коварство, не хитрость и не лизоблюдство, а труд, правда и добрая улыбка.  Тут не важно, Берёзовка Леонтьева, моя Татьяновка, Ачинск покойного поэта Юрия  Авдюкова или родной Дальний Восток прекрасного бытописателя Анатолия Буйлова. В любом русском селении всегда встретят вас с улыбкой и радостью. Так было, есть и будет. Пока живы мы с вами, а значит и наша Русь жива.

Ничего не меняется, устоим и на этот раз.  Только уходят в небесные луга со своими косами старики, заливают их рядки века-туманы. Тихо, тихо становится на лугах, дышит только небо. Но проглянуло солнышко и на прежних рядках  закашивается молодёжь.  Все также уверенно и настойчиво набирающие силу мужики ведут  свои рядки к солнцу. Так писал Володя Леонтьев, так есть и будет.

Уверен, его слово  свяжет наше и будущие поколения. Пусть очерки Леонтьева -- всего лишь маленькая пылинка на широкой дороге России. Чтобы заметить её, нужно внимательно присмотреться. Дело -- не в количестве написанного. Слово Володи живо в наших душах и зовёт к солнцу. Туда  мы и пойдем. И никого не оттолкнём, ни с кем не будем спорить о нашей избранности: у солнышка -- тепла для всех хватит. Значит и  у России -- тоже. Она, матушка, -- самая солнечная в мире страна и самая  богатая  талантами.
            
Алитет Николаевич Немтушкин (1939–2006 г.г.) родился 12 ноября 1939 года в деревне Токма Катангского района Иркутской области в семье охотника. Вся  биография литератора чётко просматривается в его книгах. Воспитывался в школах-интернатах, позже бабушкой -- Евдокией Ивановной Немтушкиной.

В 1957 году окончил Ербогачёнскую среднюю школу. В 1961 -- Ленинградский педагогический институт имени Герцена. Приехал работать в Эвенкию, после нескольких лет учёбы в Ленинграде и Красноярске. Работал корреспондентом газеты “Красноярский рабочий”, в 1961 году -- редактором Эвенкийского радио. В 1960 году вышел первый сборник стихов на эвенкийском языке “Тымани агиду” ("Утро в тайге"). Стихи Немтушкина печатались в сборнике “Север поёт”, в журналах “Новый мир”, “Юность”, “Дружба народов”, “Енисей”. Чтобы быть понятным эвенкам всех территориальных групп, Алитет Николаевич не просто овладел литературным эвенкийским языком, но и обогатил его новыми словосочетаниями.

В марте 1961 года Алитет Немтушкин был участником 1-ой Всесоюзной конференции писателей Севера. В 1969 году был принят в Союз писателей СССР.

Любовь к родной земле -- основная тема творчества писателя. В своём первом прозаическом произведении -- повести “Птицы, вернитесь” (1982) он выразил привязанность лично свою и своего лирического героя -- к родной земле, к бабушке, заменившей ему мать. О трудном военном и послевоенном детстве мальчика Амарчи и о прекрасном периоде в жизни человека -- времени познания людей и природы -- рассказывает повесть “Мне снятся небесные олени”. Автобиографическая повесть “У детства в плену я” посвящена светлой памяти бабушки поэта.

В 1991 году Алитету Немтушкину было присвоено звание “Заслуженный работник культуры Российской Федерации”, в 1992 году был отмечен Государственной премией Российской Федерации в области литературы -- за книгу повестей и рассказов “Дорога в нижний мир”. Был одним из инициаторов создания и президентом Ассоциации коренных малочисленных народов Севера Красноярского края -- “Арун” (“Возрождение”).

В книге очерков “Всадники на оленях” (1991) писатель размышляет о причинах бедственного положения своего народа, исследует пути развития оленеводства, пушного промысла, делится мыслями о благородном влиянии религии на нравственное совершенствование нации.

В 1998 году вышла книга “Самелкил. Метки на оленьем ухе”, в которой были собраны записи из блокнота писателя. В них описана жизнь такой, какая она есть -- плохая или хорошая, сытная или голодная, наполненная мудростью стариков,  легкомысленностью молодых, горечью и юмором.
В 2005 году была опубликована одна из последних книг Алитета Немтушкина -- сборник его жизненных наблюдений “Олень любит соль”. Вся жизнь и творчество А. Немтушкина были посвящены родной Эвенкии, родной Сибири: 27 книг стихов и прозы -- это всё о Родине, о народе.

Стены  издательства “Буква”, по-моему, до сих  помнят Алитета Немтушкина. Он часто бывал у нас  в гостях, обычно с какой-то радостью, Алитету удавалось почти каждый год издавать очередную свою книгу. А в журналах и разных сборниках его печатали постоянно. Немтушкина знали, любили и ему помогали издаваться. Последняя книга, которую он мне подписал, называлась  “Избранное”. Я её читал и читаю постоянно, и всегда нахожу  в сокровенных  строках что-то новое. До сих пор кажется,  что в книге автор записал свои разговоры с Богом, самим собой и священной природой Эвенкии. “Избранное”  -- откровения и пророчества  Великого Эвенка. Его боль, надежды и разочарования.

Бесценные строки сложились не вдруг, это Промысел Неба. Опять же кажется,  что  Алитет подошёл к бездонному обрыву и увидел -- дальше для него дороги нет, а назад уже не вернуться. Жить-то, он, конечно, собирался ещё долго, строил далёкие планы и часто рассказывал о них. Но подсознание уже видело и знало свою судьбу.  Оно остановило писателя, и он на какое-то время задумался с ручкой за столом: как жил, зачем, что сделал, где и чего не успел. Огляделся и увидел: не сказано много. Тропа задумок и наполовину не выкатилась из головы мышиными следками на белой бумаге.

-- О, Добрые Духи, -- писал Алитет, -- дайте мне ещё сил побывать в родимых местах, взглянуть на Священную гору Унгтувун возле Чиринды, посидеть на берегу озера Суринды, подышать ароматом земли-матушки и всласть выплакаться за то, что позволили мне появиться на этой Средней земле.…

Все книги, которые Алитет подписывал мне, он начинал со слов -- моему собрату.  Это -- не преувеличение.  Мы оба писали книги об язычестве, увлекались историей Сибири и эвенков, в частности. Правда, в последних  вопросах  Небо садило нас по разным берегам истории. У реки Правды одно русло, но мы плыли в разные стороны. Хотя по воле Всевышнего никогда не отделялись друг от друга на расстояния дневного перехода. Мы то подолгу катались на нартах памяти, то удивлялись скорости безнравственности, что съедает души беззащитных людей, то спорили о нашей истории. Споры обогащали нас знаниями. Великий эвенк много  читал и, главное, тщательно обдумывал прочитанное.

Я  считал и никогда не сменю убеждений: эвенки --  прямые потомки скифов. Об этом говорит их язык, в нём до сих пор слышится волшебный говор тысячелетней  истории  империи арийцев. А знаменитое эвенкийское слово кан, у эвенков есть ещё и суффикс “кан”, который носит уменьшительное значение. Например, Ангара, но течет и речка Ангаракан. Есть Осикта -- звезда, но для эвенков светит и Осиктокан -- звездочка. Так вот, чаще всего  кан переводится как река, вода, у некоторых тюркских племен, как кровь. Знаменитый Ганг в Индии, тоже от арийского или скифского кан. И таких примеров множество. Кан в топонимики Китая встречается ещё чаще, чем в Сибири и на Дальнем Востоке.

Мир не знает Великую эвенкийскую империю  от Архангельска -- до  Желтого моря на побережье Китая, она никогда не рождалась, зато когда-то на этом пространстве плескалась Богом выпестованная империя скифов. Но Вологда, Вычегда -- это нынешнее эвенкийское, а прежде -- скифское. Знаменитая алтайская степь Кулунда -- тоже эвенкийское. Только сегодняшнее русское Вологда, у скифов и у эвенков звучала и звучит как Волонна, Кулинна, Выченна.

Алитет же считал, что эвенки -- осколки великого племени Чингисхана.  Но он ошибался. Чингисхан разбил знаменитую китайскую империю Цзин или Цзи, которой руководили  чжурчжени -- так китайские рукописи зовут тогдашних эвенков, суть скифов. Цзин, Цзи -- это всё от золота. Династия Цзин -- Золотая династия. Полководцы Чингисхана охотно брали себе в жёны и наложницы  дочерей и молодых жён “цзинских разбойников”. А дочери эти были, если верить китайским и монгольским рукописям, голубоглазы и белокуры. Вон когда эвенки стали желтолицыми, после Чингисхана. Хотя сам хан тоже был белым и голубоглазым. С другой стороны, монголы и китайцы -- такие же потомки скифов,  как и мы. Все курганы, от Лондона до Жёлтого моря, если им больше полутора тысяч лет, хранят останки белых царей. Это были цари Тувы, нынешней Монголии и Китая. Истину эту подтвердят даже студенты археологи.

Кроме этой сумятицы, у нас, пожалуй, разногласий и не было. О чём бы не писал Алитет, он всегда подмешивал туда что-то об истории Сибири. Так, как он сам видел эту историю.  О ведизме мы двумя руками писали, как одной. Я был согласен с Алитетом, что шаманизм -- всего лишь начальная форма ведизма. Это религия арийцев, скифов, потом славян и тюрок, ещё позже отпочковавшихся от них -- татар, эвенков, тувинцев, бурят, саха, русских. У русских, татар, маньчжур и алтайцев -- гены священных арийцев.

Отсюда наши простота и благородство, и неразумное прощение врагов, которые умело пользуются этим нам во зло. А может, в этом тоже промысел божий, и всё -- в будущее благо нам.

Мы когда-то были одним народом, но расселения по громадной территории разделили нас. Язык в изоляции меняется быстро, тем более, что самым современным средством связи тогда были конь и бык.  И ехать на них от Желтого моря до Днепра, а затем Дуная и Рейна нужно было долго-долго.

Но остатки древней правды  всё-таки тлеют  и в современном языке народов Сибири. В языческих рукописях славян мы находим небесную корову Зимун, вскормившую божественное племя Русь. В современном русском, украинском и белорусском -- этого слова нет. Его выжгли из славян вместе с  принятием христианства. Но оно осталось, как имя, -- у бурят, эвенков, саха, тибетцев, индийцев и тех же китайцев. С тибетского -- читай арийского --  Зимун переводится, как женщина, в понимании Священного писания Ведизма она означает -- Богородица или Звезда.

У бурят оно слышится русскому уху как  Зимоун, у эвенков -- Зимуан, у китайцев -- Зи Мун. Выходит, арийцы, скифы, славяне сохранили свои исконные имена на Востоке. Это тоже -- знак Божий. Восток -- колыбель цивилизации и хранилище её прошлого. Мы не сберегли имена родных Богов на западе страны, но  Восток легко подсказал Правду. 

Таких примеров можно приводить сотни. Знаменитые динлины, дины, курыкане, саха, иргиты, чулымцы -- всего лишь территориальное или какое-то иное определение скифов, в основном, в китайских или тибетских рукописях. Как мы сегодня зовёмся норильчанами, москвичами, дальневосточниками, сахалинцами. А ведь нация у нас сегодня совсем другая -- мы русские. 

По преданиям, тело эвенка после смерти уходит в Нижний мир, становится землёй, а душа улетает к дальним звёздам, откуда она и снизошла на землю. Живым неведомо, где сейчас душа Алитета. Но она открыта для  нас в его книгах. Особенно в последней -- “Избранное”, где он рассказал, про жгучую  боль за Эвенкию, с которой и уходит в вечность. Про свои душевные мучения о невозможности помочь родному краю -- он написал много пронзительных строк.  Когда Алитет просит богов дать ему выплакаться на родной земле, это значит, в причитаниях, -- поругать себя за не сделанное, не сказанное. За молчание в тех случаях, когда нужно было не говорить, а кричать.
   
Вспомнят ли когда-нибудь про его понимание сотворенного Богом Мира,  Про  рождение, жизнь и воплощение  язычников в вечные Вселенские дали.
Про -- нынче небольшой  народ, который может раствориться в других народах, и тогда лукавые с радостью будут твердить, что скифов не было совсем. Про обычаи  и обряды, которые уйдут раньше, чем умрёт последний эвенк.  Он плакал о будущем Эвенкии, я -- о России, и оба мы не знали, что делать дальше. Услышал и услышит ли кто-то наш плач?  Услышит ли кто-то в будущем стон бессилия  потомков некогда всемогущих скифов.

Самое страшное для неразумных и неустойчивых -- порвать с предками и не пользоваться их покровительством. Мы сегодня -- именно в таком состоянии. И русские, и эвенки лишены правды Истории, отеческой заботы уже ушедших в Млечный путь предков. В безнравственном бесстыдстве мы стали гордиться, что не знаем имена своих прадедов, а кое-кто и дедов, что не помним их славных дел и побед и не молимся им. И смеемся над теми, кто знает, и уважает своих предков.

Трудно сказать, на какой из звёзд Млечного пути сейчас находится душа Алитета.  Не сомневаюсь, что он смотрел и смотрит оттуда на свою Эвенкию. Он поддерживает всех, кто ищет правду в истории человечества, потому что эта правда, в том числе, -- и про его народ.

Алитет, как и все мы, его современники, был рожден Великим временем могучей империи Советского Союза,  выпестованной русичами. Союзом -- прообразом будущего единения человечества. Империя много помогала его таланту. Она его выучила, дала возможность безбедно жить только на свои творения…

Немтушкин, как и все, мы по скудоумию, подогретый лукавыми, хотел перемен, радовался их началу, а как увидел, чем все кончилось, и кто всё придумал, главное -- зачем, то не смог перенести обмана и  тяжело заболел.

-- Энекан Бугады! О, Хозяйка Вселенной, могущественная владелица тайги, зверей и всего рода человеческого. Сегодня тяжко и тревожно у меня на сердце и моя языческая душа захотела поговорить  с тобой. Помоги мне, моему роду-племени и всему эвенкийскому народу, -- молился  на прощанье Алитет.

Вдумайтесь в эти слова, они и сегодня летят над Эвенкией. Зимой, когда поют вьюги, -- вы слышите Алитета, а летом его молитвы -- в небесном гуле священных лебедей и криках царевны тундры --краснозобой казарки.

Попробуйте понять его печаль, и вы сразу  услышите в ночном ветре над Эвенкией голос Алитета. Он кричит на эвенкийском, всем понятном священном языке скифов.  Скифы -- это русы. Поэтому его слышно и в тувинских степях, и в монгольских улусах, и на Волжском приволье. Люди, остановитесь и послушайте. Нормальному человеку нельзя не задуматься, провожая взглядом лебединые стаи.
Долгими зимними вечерами я также разжигал Священный костер в своей Татьяновке и просил Бога Рода, помочь мне, моим близким, всем русичам стать на тропу предков.            

Слышали ли  Боги эти слёзы, или  большие грехи нас и  наших предков оттолкнули их от наших молитв.  Вот и гибнут миллионами люди Большой страны -- русичи и эвенки, тувинцы и буряты, чуваши  и якуты.  Прежде -- один народ, науськанные злыми, мы егозимся и угрожаем друг другу в неистовом исступлении. Зачем?

-- О добрые духи, помогите, -- писал  Алитет.         

Теперь он где-то рядом с Богом, в нетленной лодке Вселенной, в которой -- все души прилетевших к Высшему Разуму землян.  Я уверен, Алитет поможет, Боги снова посмотрят на нас. Преклонил Алитет  свои незримые колени перед  самой большой звездой Млечного пути и вымолил прощение всем нам! Встаньте утром на колени перед восходящим Солнцем и сразу почувствуете душевное очищение и Божью благодать. Это молитва Алитета греет Вас.

Он ещё до рождения был наделен Талантом и Провидением, потом  вернулся к Богам и рассказал  увиденное, услышанное, пережитое. Он рассказал им, что мы по-прежнему светлый и солнечный народ. Они поверят ему! Алитету нельзя не верить, он не пожалел своего сердца ради правды. С правдой и ушёл в облака. Теперь небесные олени везут его по Млечному пути в нартах из Радости и Печали, Света и Тьмы.

Забуду суету и томление, замру на мгновение -- в небе лик Алитета. Громче грома и светлее молнии. И силы уверенности в счастливом будущем наполняют всех нас. Наши слёзы радости растопят ледяные цепи разделения нас и предков.

Чем чаще звучат твои молитвы, Алитет, тем славнее и краше будущее Руси. Чем проникновенней молитвы, тем ближе мы  к Солнцу и Богам. Чем роднее мы друг к другу, чем  чаще слышим твою поддержку и одобрение. Пусть разбудят твои молитвы сотни колен прежних скифов -- и все нынешние, и завтрашние поколения вышедших из скифов -- русских, эвенков, татар и тувинцев.

Тебе верят и на тебя надеются Эвенкия, Дальний Восток и Алтай. Тебя слышит вся Россия. Слышим и радуемся -- Русь спасена.

Наши Боги, наконец, вернутся к нам. Из болот Беспамятства вновь потекут реки Правды. Мы снова вспомним, что имя главного бога скифов было Род.   И уже никогда не забудем, что у России есть ты, Алитет, -- наш молитвенник и заступник.
         
Леонид Агиенко родился 5 августа 2006 года. Живёт в Северо-Енисейском районе. Самый молодой писатель Красноярского края.   Он был желанным и долгожданным ребенком. Часто просят рассказать о Лёне, а что можно рассказать о человеке , которому не исполнилось еще и 14 лет. Ему 13 лет -- и все 13 лет он сидит в инвалидной коляске. Мир ему кажется огромным и неведомым. Попробуйте сами не выходить из дома целый день, находясь в одной комнате. Мир ему открывает его мама. Ходит с ним гулять, не просто гулять, а раскрывать мир, познавать его, учит сына видеть в малом -- большое. 

-- В одном мгновенье --
Видеть вечность,
Огромный мир в зерне песка , 
В единой капле  -- бесконечность
И небо -- в чашечке цветка.

Может, кто-то и пройдет мимо обыкновенного жёлтого лютика, а Леонид любит смотреть и наблюдать. Жуки, бабочки, птицы, животные, -- всё, что нас окружает, всё вызывает у него интерес.

Когда мама на работе, у Леонида есть интернет. Из его глубин и просторов он достает важную для себя информацию. А потом в его голове рождаются замечательные и добрые сказки для детей. В каждой сказке у него есть мораль. Животные и насекомые у него наделены человеческими качествами, животные   живут человеческой жизнью, готовят еду, катаются на машинах. Лёня, наделяя своих персонажей  человеческими качествами, хочет видеть и верить, что все люди, его окружающие, обладают  теми же качествами, -- добротой, отзывчивостью, честностью.

Леонид -- сам по себе добрый и отзывчивый человечек. Он любит и не боится людей, он всегда может заговорить с любым, даже не знакомым ему человеком. Он любит своих учителей, одноклассников, любит животных, растения. Таким, как он, будет очень нелегко в жизни, ведь он привык отдавать  всё и всем, в замен ничего не просит. А люди, видя его простоту и бескорыстность,  уже сейчас пользуются им.

Последнее время, он все чаще говорит, что хочет стать врачом, помогать таким как он. Мама не может ему объяснить,  чтобы ему стать врачом, надо учиться, но в здании медакадемии нет пандусов и лифтов. Но пусть мечтает! А пока он пишет, пишет много.

На его счету много маленьких книжек, которые выпустила местная Северо-Енисейская редакция СЕМИС, его сказки печатает местная газета  «Северо-Енисейский вестник», вышла книга «Ленькины сказки» в издательстве «Буква Статейного».  Это же издательство включило его сказки в сборник «Жемчужины русской литературы». Кем бы он не стал в будущем, главное, чтобы оставался хорошим человеком.  Хотя литературное будущее  для него -- свет.  Который согреет и его, и его будущих читателей. Впрочем, у него уже и сегодня есть свой читатель.
               
Борис Михайлович Петров (1932 -- 2011 г.г.) родился 2 января 1932 года в Туле, в семье потомственных оружейников. Сын начальника цеха Тульского оружейного завода, однажды, попав с отцом на охоту, заболел этой страстью на всю жизнь. Своё творчество начал, записывая наблюдения за природой. Четырнадцатилетним подростком обзавёлся записной книжкой. Случайно увидел, как подрались между собой сорока и ворона. Это событие он записал и с тех пор стал регулярно вести заметки, наблюдая за природой.

Следуя за отцом, которого переводили на оружейные предприятия то в Загорск, то в Киров, то в Куйбышев, он открывал всё новые охотничьи просторы, всё больше влюблялся в природу, мечтая найти свою единственную Россию. Окончив исторический факультет Куйбышевского пединститута, уехал в староверческую деревню Малую Глушицу на реке Иргиз (Самарская область). Какое-то время работал в школе учителем истории.

Довелось и послужить в армии, и даже участвовать в “венгерских событиях”, за что позднее был причислен к ветеранам войны. Перед демобилизацией разослал запросы в Тюмень, Омск, Красноярск, искал место учителя в сибирских сёлах. Откликнулась Тюмень, предложили работу в селе Покровском. Приехал туда, преподавал историю, занимался  охотой, пробовал писать.

В 1958 году опубликовал первые очерки в “Тюменском комсомольце”, “Тюменской правде”. Пригласили работать в райком партии, затем назначили редактором районной газеты в Ярково.
В 1978 году Борис Петров был принят в Союз писателей СССР. Излюбленным его жанром были короткие новеллы, герои которых -- деревья, травы, реки, звери, птицы. Он даже изобрёл походный столик, который использовал для письма во время рыбалки или охоты, когда появлялась свободная минута. Из таких походных заметок рождались книги: “Звёздный камень” (1981), “Сполохи” (1986), “Моя охота” (1986), “Старые добрые вещи” (1991), “С полным коробом из леса” (2002), “Жизненный круг” (2006).

Мы с ним познакомились в 1998 году в редакции небольшого журнала, где некоторое время вместе работали. Дружба кончилась только с кончиной Бориса Михайловича. Он давал мне рекомендацию в Союз писателей, читал мои книги о животных и птицах. После истории, природа --мое второе увлечение. А у Бориса Михайловича она всегда была на первом месте.

Валентин Григорьевич Распутин (1937 -- 2015 годы) -- русский писатель, публицист, представитель деревенской прозы. Родился 15 марта 1937 года в селе Усть-Уда Восточно-Сибирской (ныне Иркутской) области, в крестьянской семье. Жил в деревне Аталанке Усть-Удинского района. Окончив местную начальную школу, вынужден был уехать за пятьдесят километров от дома, где находилась средняя школа. Впоследствии, об этом периоде, он создал знаменитый рассказ “Уроки французского” (1973). После школы поступил на историко-филологический факультет Иркутского государственного университета. В студенческие годы стал внештатным корреспондентом молодёжной газеты. Первая публикация -- очерк под заголовком “Я забыл спросить у Лёшки” -- состоялась в альманахе “Ангара” в 1961 году.

В 1979 году вошёл в редакционную коллегию книжной серии “Литературные памятники Сибири”, в 1980-х годах был членом редакционной коллегии журнала “Роман-газета”. Жил и работал в Иркутске и Москве.

С 1959 года Распутин несколько лет работал в газетах Иркутска и Красноярска, часто бывал на строительстве Красноярской ГЭС и магистрали "Абакан -- Тайшет". Позже в его сборниках “Костровые новых городов” (1966 год. Красноярск) и “Край возле самого неба” (Иркутск, 1967) были напечатаны очерки и рассказы об увиденном. В 1966 году “Костровые новых городов” стала его первой книгой и вышла она в Красноярском книжном издательстве. В 1967 году   «Человек с этого света” -- в этом же издательстве.
В 1967 году Распутин становится членом Союза писателей СССР. В 1967 году  повесть “Деньги для Марии” была опубликована в иркутском альманахе “Ангара”, а в 1968 году в московском издательстве “Молодая гвардия” она вышла отдельной книгой.
Позже вышли повести “Последний срок” (1970),  “Живи и помни” (1974) и “Прощание с Матёрой” (1976). В 1981 году -- рассказы “Наташа”, “Что передать вороне”, “Век живи -- век люби”.
Помимо творческой, писатель вёл также активную общественную и публицистическую деятельность. В 1995 были опубликованы рассказ “В ту же землю”, очерки “Вниз по Лене-реке”. На протяжении 1990-х годов публиковались рассказы из “Цикла рассказов о Сене Позднякове”: “Сеня едет” (1994), “Поминный день” (1996), “Вечером” (1997), “Нежданно-негаданно” (1997), “По-соседски” (1998).

По произведениям Распутина было снято множество фильмов: сразу две ленты “Рудольфио” (1969 и 1991) режиссёров Динары Асановой и Василия Давидчука (с Юрием Визбором и Дмитрием Брунсикиным -- в главных ролях), “Уроки французского” (1978) Евгения Ташкова, “Прощание” (1981) Ларисы Шепитько и Элема Климова, “Живи и помни” (2008) Александра Прошкина.

В последние годы Распутин занимался в основном публицистикой. В 2004 году вышла его последняя повесть “Дочь Ивана, мать Ивана”, а в 2006 году --  третье издание альбома очерков писателя “Сибирь, Сибирь”. Предыдущие издания -- 1991, 2000 годов.
Распутин был лауреатом Государственной премии СССР и Государственной премии России,  награждён орденами Ленина, Трудового Красного знамени “За заслуги перед Отечеством” IV и III степеней, имел звание Героя Социалистического Труда.
Писатель  награждён литературными премиями имени Фёдора Достоевского и Александра Солженицына. В 2008 году Валентин Распутин получил премию “Большая книга” в номинации “За вклад в литературу”.
Ещё при жизни Валентина Григорьевича, я не раз звонил ему с предложением в нашей серии “Достояние России” выпустить о нём фотоальбом. Но все предложения окончились неудачей.
   -- Умру, тогда делайте что хотите, -- смеялся он, -- А при жизни не нужно.  Грех это -- дать согласие, чтобы тебя поставили выше других.
Костя Житов, мой однокашник по университету, хороший знакомый Валентина Григорьевича, тоже неоднократно подходил к Распутину с моими просьбами, но и старания Кости кончились ничем. Сейчас у нас,  такой фотоальбом вышел.  Но при живом Валентине Григорьевиче сделать его можно было намного лучше.

Сергей Венедиктович Сартаков (1908 -- 2005 г.г.) родился 13(26) марта 1908 года в городе Омске, в семье железнодорожного служащего. Окончил заочные Высшие счётно-финансовые курсы. В 1931–1933 служил в РККА начальником счётно-финансового сектора. С 1934 по 1957 живёт сначала в Енисейске, а затем -- в Красноярске. К началу писательской деятельности Сартакова подтолкнули яркие впечатления о жизни в тайге, знакомства с охотниками и промысловиками -- людьми непростых и драматичных судеб, чьи рассказы и вдохновили его на писательскую работу.

В 1935 году, работая бухгалтером в тресте   “Севполярлес”, был переведён в Красноярск. В 1958 году переехал в Москву. Получил звание Почётного гражданина Красноярска (1975). Был членом редакционной коллегии журнала “Роман-газета”.

Во время проживания в Красноярске, сотрудничал с газетами “Красноярский рабочий”, “Красноярский красноармеец”, основную деятельность вёл в газете “Енисейская правда”. Там же в 1934 году появилась его первая публикация -- фельетон “Странная комбинация”, публиковал он там и свои заметки, корреспонденции, статьи, интервью. Первый полноценный рассказ -- “Алексей Худоногов” -- появился в 1938 году в “Сборнике начинающих писателей Красноярского края”. Одноимённая книга (“Алексей Худоногов”) вышла в свет в 1945 году. Истории, услышанные им в детстве у таёжных костров, сильно впечатлившие и отложившиеся в памяти писателя, послужили причиной уклона в детскую приключенческую литературу. Так появилась повесть “По Чунским порогам” (1946), за которую он получил премию на Всесоюзном конкурсе Детгиза.

Первый сборник рассказов С. В. Сартакова “Село далёкое” вышел в 1947 году, а первая большая книга “Каменный фундамент” -- в 1951, в 1952 году --  повесть “Плот идёт на север”.

В произведениях Сартакова прослеживается некоторая взаимосвязь. Так, от “Каменного фундамента” отдельные нити потянулись и в другие, более поздние произведения автора. Вновь возникает образ художника в “Свинцовом монументе”. Основой многих последующих повестей -- “Горный монумент” (1957), “Не отдавай королеву” (1960), “Медленный гавот” (1967) -- стали раздумья автора о современности. По своей проблематике -- “психоз высшего образования” -- сейчас эти повести могут казаться устаревшими, но в своё время они имели своего, в том числе и молодого читателя.

Роман “Хребты Саянские” (1936 -- 1954) является наиболее крупным по обхвату жизни Сибири произведением. Период действия романа -- с 1885 года по 1906 год. Описывается историческая обстановка конца 1890-х. Это годы интенсивной капитализации Сибири, возникновения и развития рабочего класса, показаны строительство Транссиба и русско-японская война.

В дальнейшем, в  двухтомнике  “Философский камень”, вышедшем в 1971 году, Сартаков вновь возвращается к тематике “Хребтов Саянских”, продлевая действие романа в годы Гражданской войны и в годы социалистической Сибири.               

-- Красноярский писатель Константин Николаевич Шней-Красиков до 77 лет не дожил четыре месяца,  умер 29 декабря 1992 года, -- пишет о нём Владимир Шанин, --  Жил открыто, честно,  на людях, не мыслил себя вне коллектива, и умереть ему, видно, суждено было принародно. 

Я его знал плохо, читал только критику на его труды Виктора Астафьева. Хотя книги Константина Николаевича в моей библиотеке есть. Поэтому попросил сказать два слова о Шней-Красикове писателя и публициста Владимира Шанина. Кстати, он написал очерки почти про всех красноярских писателях.   Но тут особо расстарался и кое-что пришлось сократить.

...В тот злополучный день Константин Николаевич, руководитель организованного им ООО «Согласие» , с трудом переставляя больные ноги, добрался до так называемого офиса, арендованного в одном из опустевших кабинетов распавшегося НПО «Сибцветметавтоматика», улыбающийся, как всегда, при встрече, отдал своим сотрудникам кое-какие распоряжения и прошел в столовую -- время было обеденное. Столовские работницы как раз обедали и пригласили его за свой столик. Он сел и вдруг повалился на колени одной из женщин. Та от неожиданности ойкнула, подумав, что старик шутит,  затем побледнела, поняв, что это -- не шутка, и закричала.

Константин Николаевич умер на стыке двух  эпох --  социалистической и колониальной. С августа 1991 года страна наша стала колонией. Уже произошёл пресловутый государственный путч, когда члены правительства хотели приостановить распад Советского Союза и только ждали согласия свиньи Горбачева, отдыхавшего в Крыму, в Форосе, но ни согласия, ни даже какого-либо указания  на этот счёт не получили -- и были арестованы. Впереди маячил расстрел Верховного Совета, завершившийся узурпацией государственной власти Ельциным, человеческими жертвами и новыми арестами, -- но это уже было потом. До такого позора в родном Отечестве, на верность которому присягал коммунист, офицер, ветеран Великой Отечественной войны, Шней-Красиков не дожил…

Константин Николаевич Шней-Красиков ((1916 --  1992 г.г.) родился 23 апреля в Петербурге. Его отец, черкес по национальности, накануне Февральской революции уехал на родину, а вскоре мать годовалого Кости получила с Кавказа известие, что он убит. Жили у деда, занимавшегося отхожим (то есть сезонными работами) промыслом, кое-как перебивались, потом переехали на его родину -- в Витебскую губернию, где жизнь показалась немного лучше, чем в северной столице, -- в бушующем огне двух революций. Но и там достала их нищета, порождённая безземельем. Слухи о том,  что в Сибири земли немерено, что люди там живут  сытно, дошли и до Витебской губернии.  В памяти крестьян еще сохранялся призыв Столыпина о переселении. И дед уехал в Енисейскую  губернию, осел в деревне Алексеевке Агинской волости (Саянский район) и вызвал к себе дочь с внуком. Вскоре дед умер, следом скончалась и мать. Мальчика взяла на воспитание женщина по фамилии Красикова. Когда Костя получал паспорт, он  приписал к родной фамилии Шней (снег) тоже родную приставку -- Красиков.

Жизнь бросала его из огня да в полымя -- всего не опишешь. С 1941-го по 1962 год служил в армии. В звании подполковника уволился в запас и занимался литературным трудом. 

-- Последние годы, -- вспоминал Иван Сибирцев, -- мне довелось много ездить с Константином Николаевичем по нашему краю, вместе с ним выступать перед читателями, проводить семинары молодых авторов в Шушенском, Канске, Назарове… И всякий раз меня радовала глубокая страстность, публицистичность его бесед с читателями, отеческая доброта в его общении с молодыми литераторами, глубочайшая заинтересованность в становлении их литературного мастерства.

В 1981 году в Красноярском книжном издательстве было подготовлено второе издание его романа,  дополненное и переработанное,  вышло оно под названием «На переломе». Нужно отдать должное редактору  Виктору Ивановичу Ермакову, писателю с тонким чутьем и бережным отношением к авторской индивидуальности, с помощью Ермакова роман в 25 печатных листов вышел к читателю. 
   
-- Крестьянина и мечтать научила природа, она воспитала его романтиком, -- подчеркивал он и уточнял, -- Труд земледельца, по природе своей, всегда был творческим… крестьянин настолько сливался с природой, что одухотворял каждую её часть. Он чувствовал поэзию природы… -- так  говорил Шней-Красиков.  Мы чувствуем, видим и слышим его авторскую боль о русском крестьянстве.

-- Хочется спросить удалых молодцев, непримиримых разрушителей старины: куда зовёте вы? Разве современность не уходит своими корнями в прошлое и разве будущее зарождается не в сегодняшней жизни? Разорвав духовную связь современного крестьянина с прошлым, не закапываете ли вы первоисточники сегодняшнего духовного потока? --  писал Шней-Красиков.

Демократическую прессу Шней-Красиков невзлюбил сразу же. "Не желая разумно обращаться со «свободой слова», советские СМИ «как с цепи сорвались, норовя перекусать всех, кому служили, охаять всё, чему поклонялись", -- раздраженно говорил он.

Шанин был у него в гостях раза два или три в Северо-Западном районе Красноярска, в малогабаритной трёхкомнатной «хрущевке». Шанин мне и рассказывал о квапртире Шнейц-Красиковап, о нем и его жене.
 - Жилище небогатое, даже  скромное: шкафы, забитые книгами, столы, стулья, диван, кровати, -- всё старое, приобретённое, вероятно, еще в Минске, и с тех пор не обновлялось. А зачем? К новой вещи надо привыкать, но уже нет желания. Сидели в кухоньке с потемневшими от времени стенами и такими же старыми шкафчиками на них, кухонным столиком -- и пили чай с печеньем.

Константин Николаевич  слушал, что  рассказывал Шанин, нет-нет да и переспрашивал, боясь упустить важную деталь. О демократах он говорил с усмешкой, мол, демократии не бывает, обязательно во что-нибудь выльется, -- и приводил слова  Монтескье,  что «всякая демократия заканчивается жесточайшей диктатурой».

-- Ну, всё, я пошла! -- супруга хозяина Елена Николаевна удалилась в свою комнату, и оттуда вскоре потянуло сигаретным дымком. Она курила, «как проклятая», и Константин Николаевич, вообще некурящий, ничего не мог с ней поделать.

-- Стоическая женщина, -- сказал он о жене, -- Всю войну со мной прошла, всё написанное мною перепечатывала, обрабатывала, редактировала…  Теперь уж не отвыкнет. Пусть курит.

Прощание  проходило в одном из пустующих  кабинетов НПО «Сибцветметавтоматика». Вдова Елена Николаевна, вся в чёрном, чёрная лицом, стояла  безучастная ко всему. К ней подходили,  утешали,  она только кивала головой.

Похороны  прошли на Бадалыкском кладбище, могила -- справа от аллеи Героев. Было морозно. Отделение солдат  местного гарнизона с автоматами приплясывало в сторонке от холода, молодой лейтенант в хромовых сапожках потирал перчаткой побелевшее ухо.

Гроб опустили в могилу,  рабочие торопливо зарыли её,  прозвучал троекратный залп в воздух. Выпив на морозе традиционные сто граммов водки, остальные тоже поспешили к автобусу.   Вот и всё. Конец -- у всех  нас один. 

Роман Харисович Солнцев ( Суфеев) (1939 -- 2007 г.г.) родился в селе Кузкеево Мензелинского района Татарстана. Окончил физико-математический факультет Казанского государственного университета, высшие литературные курсы при Литературном институте им. М. Горького в Москве. С 1962 года жил в Красноярске. По окончании учёбы работал в геолого-съёмочной партии, физиком -- в Красноярском политехническом институте, корреспондентом газет.

Роман Солнцев принадлежал к плеяде поэтов-шестидесятников, с его приездом в Красноярск  литературная жизнь в городе заметно оживилась.
Первая публикация Солнцева состоялась в 1962 году в журнале “Смена”, в этом же году в журнале “Юность” появилась и первая большая подборка стихов. Константин Симонов, предваряя публикацию стихов начинающего поэта, нашёл в них “живое, своё, настоящее”, “хорошие мысли и хорошие чувства людей, умеющих работать и умеющих думать”. Критики единодушно отмечали талант автора. У нас такое часто бывает, когда критики всей страны словно по команде дуют в одну дуду.  Кто-то им приказывает, кроме власти. Первый поэтический сборник вышел в 1964 году в издательстве “Молодая гвардия”.

С 1965 года -- профессиональный литератор, член Союза писателей СССР, куда был принят на Читинском совещании молодых писателей Сибири. Тогда же вышла его книга “Годовые кольца”.
Далее выходят сборники стихов: “Небольшая тетрадь” (1968), “Вечные леса” (1969), "Та осень" (1970), “Малиновая рубаха” (1972), “Птицы с яркими глазами” (1975), “Белая ветка” (1976), “Скажи сегодня” (1979).

Говорят, что ранним стихам Солнцева свойственны эмоциональная распахнутость, подчёркнутая злободневность тематики. В дальнейшем его лирика стала более глубокой, философичной, нравственная проблематика вышла на первое место. Стихи Солнцева переводились на болгарский, венгерский, татарский и другие языки.

Роман Харисович сознательно шёл на раскол писательской организации России. В нём проснулись  редкие способности делить людей, не оборачиваться, если они в чёрной злобе стали хватать друг друга за грудки. 

В 1993 году основал вместе с В. П. Астафьевым и был главным редактором литературного журнала “День и Ночь”, являлся членом Союза российских писателей. Также был основателем Красноярского литературного лицея. Правда, каких-то серьезных авторов лицей так и не открыл. Там Марина Савиных в том числе командовала, кого она могла вырастить? У ней и в ливневое лето  морковка на грядках от засухи страдает.
  Среди поэтических сборников Солнцева наиболее известны: “Вечные леса”, “Скажи сегодня”, “Волшебные годы”. Из повестей -- “День защиты хорошего человека”, “Дважды по одному следу”, “Иностранцы”. По пьесам Солнцева ставились спектакли в театрах Москвы, Красноярска и других городов, а также снимались известные фильмы — “Запомните меня такой”, “Торможение в небесах”. Увы, время его книг, также как и книг Сартакова, прошло.
   Роман Солнцев был не только поэтом, прозаиком, пытался даже примкнуть к драматургам. Более 10 лет он возглавлял журнал “День и Ночь”. В течение нескольких лет работал над уникальной серией книг “Поэты свинцового века”, которая возвращала читателю имена  забытых поэтов прошлого столетия.  Может и не все, но часть этих книг,  как табуретки в школьной мастерской сделанные, не отличишь.  Главный их козырь, критика КПСС.
Писатель также занимался активной общественной деятельностью. В годы перестройки был избран народным депутатом СССР. Среди тех красноярских депутатов, -- самой расхристанной троицей были В. П. Астафьев,  Р. Х. Солнцев и будущий губернатор Красноярского края А.Ф. Вепрев. В 1989 году Солнцев стал одним из сопредседателей Союза российских писателей. Назначили его туда, очевидно, за заслуги в подготовке к развалу СССР.
Роман Солнцев -- заслуженный работник культуры РСФСР, кавалер ордена “Знак Почёта”, лауреат премий Министерств культуры СССР и России в области драматургии.

Скажу несколько слов  и о себе. Анатолий Петрович Статейнов родился 8 марта 1953 года в деревне Татьяновка Рыбинского района Красноярского края. В 1968 году окончил восемь классов Рыбинской восьмилетней школы. В 1972 году -- Рыбинский сельскохозяйственный техникум по специальности "ветеринария". Получил квалификацию -- ветеринарный фельдшер. С 1972 --  по 1974 год служил во внутренних войсках. Здесь опубликовал свою первую заметку в журнале внутренних войск “На боевом посту”. Затем постоянно печатался в газете московского военного округа “Красный воин”. Получил от этой газеты направление во Львовское высшее военно-политическое училище, на отделение журналистики. Однако был забракован медицинской комиссией.

С 1975 по 1981 год заочно учился на филологическом факультете Иркутского государственного университета. По окончании, получил диплом с квалификацией журналиста. Работал ветеринарным фельдшером в совхозе “Переясловский” Рыбинского района Красноярского края. С 1975 года в редакциях районных газет. С 1976 по 1981 год являлся заведующим отделом, заместителем редактора Манской районный газеты Красноярского края “Вперёд к коммунизму”. С 1982 по 1987 годы  работал редактором в Идринской районной газете Красноярского края “По ленинскому пути”. Здесь же, не отрываясь от основной работы, окончил Идринское СПТУ и получил квалификацию водителя грузового автомобиля.

А в 1988 году перешёл в газету “Красноярский рабочий”, где проработал собственным корреспондентом, заведующим отделом -- по 1991 год. С 1991 года по 1998 год  -- директор издательства “Горница”. С 1998 по 2003 год вновь в журналистике, работал собственным корреспондентом “Парламентской газеты” по Красноярскому краю, Туве и Хакасии. С 2003 года --  редактор издательств “Буква”, “Буква С”, “Буква Статейнова”. Член Союза писателей России. В 1995 году в издательстве “Горница” вышел сборник очерков и рассказов “Обыкновенная история”. В 1997 году -- сборник рассказов и очерков “Гимн Валентине”. В 1998 году в коллективном сборнике красноярских авторов “Малая Родина” опубликованы в сокращении ведические сказки “Велесовы сказы”. В 2000 году в коллективном сборнике “Спаси и сохрани” появился первый вариант “Повести о старике Чуркине и других соседях”. В 2005 году свет увидела полная версия сказок и “Азбука языческой религии”. В 2008 году был опубликован роман “Родня”, в рамках рассказов о животных -- книга “Жизнь хищников”, затем “Жизнь копытных”, “Волшебный мир птиц”
    Являелся главным редактором и составителем “Большого энциклопедического словаря Красноярского края” и “Большого энциклопедического словаря Сибири и Дальнего Востока”, издание которых завершено в начале 2013 года. В 2008 году вышли книги “Топонимика Сибири и Дальнего Востока” и “География Красноярского края”. В 2009 году -- готовившаяся много лет книга “Приенисейский край. История”. В 2012 году отдельной книгой была опубликована повесть “Моя любовь Иришка”.

В 2011-12 годах вышла целая серия книг по истории России: “Создатели смутного времени”, “Бархатное царство Ивана Грозного”. Фотоальбом “Агафья Лыкова”, и четыре  книги из серии “Достояние России”: “И нет пути назад” о В. П. Астафьеве и “Горький вкус калины” о В.М. Шукшине.  «Валентин Распутин» и фотоальбомы о Марии Семеновне Астафьевой т Борисе Николаевиче ТЬерещенко. В 2012–2013 годах вышли две книги автора из предполагаемого двенадцатитомника “Сказание о Сибири и Дальнем Востоке”. Сейчас их уже -- восемь томов. И восемь из десяти -- фундаментальной «Истории Приенисейского края».

Михаил Михайлович Стрельцов родился в 1973 году в городе Мыски Кемеровской области. В 1955 году окончил Кемеровский государственный институт искусств и культуры. С 2008 года -- председатель красноярского регионального представительства Союза российских писателей. Член Литературного Фонда России и Международного литературного фонда. Заместитель председателя красноярского отделения Литературного Фонда России. Председатель Правления Красноярской региональной общественной организации “Писатели Сибири”. С 2008 по 2012 годы являлся ответственным секретарём литературного журнала “День и Ночь”. Участник всесибирских литературных семинаров в Томске (2000) и Красноярске (2001). Участник I Форума молодых писателей России (Липки, 2001), фантастконвента “Вечные паруса” (Красноярск, 2011), фестиваля “Волошинский сентябрь” (Коктебель, 2013). Лауреат и дипломант краевого конкурса им И. Рождественского (2013), дипломант альманаха “Лёд и пламень” (2013).

С 2002 года творческий руководитель молодёжного литературного клуба “Аллея” при Сибирском технологическом университете. Организатор регионального поэтического состязания “Король поэтов”. В 2014 году конкурсу исполнилось 10 лет. Известен, как один из организаторов культурной жизни Красноярска. Мы давно знакомы  с Михаилом Михайловичем, дружим, хотя и состоим в разных Союзах. Скажу однозначно: это хороший человек.

Тамара Анатольевна Булевич -- известный российский и сибирский писатель, член Союза писателей России, Международного Союза писателей “Новый Современник”, Академии российской литературы, многократный лауреат российских и международных литературных конкурсов с вручением Золотых медалей им. К. Симонова за повести “Фрося-Ефросинья” (2007), “Тропой Любви” (2012), медали “Золотой Пегас” (Хорватия, 2013) и именного Знака лауреата конкурса “Её величество книга!” (Германия, 2013) -- за повесть “Плач рябины”. Кстати, кто не читал, советую, -- золотая книга. Она о людских судьбах в наше подлое время. Тамара -- тонкий психолог, умеет тронуть душу читателя. Я, когда читал ее «Рябину», не удержался от слезы, так растревожили душу её герои.

Тамара Анатольевна родилась в Казахстане, в казачьей станице Пресногорьковской. Окончила факультет журналистики Уральского государственного университета.  Полугодовую практику проходила в газете «Комсомольская правда».  Говорит, что попала в знаменитую редакцию, благодаря декану факультета Борису Самуиловичу Когану. Борису Самуиловичу -- спасибо. Но это не так важно.  Главное, сама «Комсомольская правда» того времени -- уникальная школа журналистики.

Я сам болтался как-то в коридорах этой газеты с неделю. Может, -- полторы. У них на этаже -- прекрасная кафешка с названием «Кролик». Там бывали люди, которых мы, начинающие журналисты, считали за богов.  Можно было взять стакан кофе, чашечек почему-то не случалось, на гуляш хотя бы с лапшой денег уже не было, -- и слушать, о чём говорят журналисты «Комсомолки». Это такие университеты, которые учили лучше и качественней, чем долгие лекции в Иркутском университете. Особенно, если их читал преподаватель Любимов, историк по образованию.

Тамара Булевич немало лет отдала партийной и комсомольской работе. В Красноярске возглавляла отдел пропаганды Железнодорожного района. С какими известными и интересными людьми ей только не приходилось встречаться. В том числе, -- с Виктором Петровичем Астафьевым. Она мне рассказывала о встречах с ним.  Сегодня -- без улыбки слушать Тамару о тех беседах с Астафьевым нельзя. Всё так захватывающе. Но ведь не написала об этих встречах ни одной строчки. Может, считает, что ещё не пришло её время для подобных воспоминаний.

Но когда тебе  за семьдесят, откладывать  упоминания об этих встречах в дальний ящик памяти, весьма и весьма рискованно. Они могут так и остаться, только в её памяти. Наше издательство уже сделало книг семь воспоминаний о Викторе Петровиче.  Написали даже те, кто когда-то всего лишь стоял рядом с ним.  Тамара Анатольевна -- не раз и не два звонила ему, приглашала на встречу с  партийными активистами. Она подробно рассказывала мне об этом.   ВА том числе о самих встречах. Но в печати до сих пор ни слова не написала.

В Красноярске Тамара Булевич живёт с 1977 года. Печаталась в альманахах “Московский Парнас”, “Енисейский литератор”, сборниках “Золотые россыпи”, “Комната счастья”, “Плоды вдохновения”, “Родственные связи”, “Милости просим”, “Белый танец”, ежегоднике “Поэзия на Енисее”, журналах “День и Ночь”, “Приокские зори” (г. Тула), “Лауреат” (Москва) и на его порталах, в журнале в твердой обложке «Литература России».  О ней самой в книге «Литература Сибири и Дальнего Востока» написала прекрасный очерк публицист Любовь Шейко. Но, увы, для  Красноярской широкой читательской аудитории Тамара Булевич пока недоступна. Её книги есть в Москве, Канаде, Англии, но красноярскому читателю купить их негде.

Член творческого клуба “Московский Парнас”. Автор семи повестей “Фрося-Ефросинья”, “Дед Игнат”, “На дальнем зимовье”, “Таёжные были”, “Тропой любви”, “Отец”, “Плач рябины”, романа “Горячие тени” и трёх поэтических сборников: “Моя планета”, “Дорога жизни всей”, “Чарующий родник души моей”.
В 2008 году о творчестве Тамары Булевич вице-президент общественной Академии российской литературы, критик и литературовед, главный редактор “Московского Парнаса” Л. В. Ханбеков написал книгу “Власть тайги”.

В 2009 году в “Московском Парнасе”, “Ванкувер Экспрессе” (Канада) вышли в свет 5 глав романа “Не умирай, Катя!”. В 2009 году в сборниках “Миражи” и “На уровне любви” напечатаны рассказы “Подари медвежаток” и “Тропой любви”. В канадских газетах  опубликованы отрывки из повести “Фрося-Ефросинья”,  несколько рассказов и циклов любовной и пейзажной лирики.

Международная гильдия писателей за многолетнее активное творчество и литературное мастерство присвоила Тамаре Булевич звание “Личность-2013”.

Предлагаю читателю одно стихотворение автора. Сразу, на пороге, оговорюсь, я её прозу люблю больше. Но ведь и этот стих -- творение надолго.  Посмотрите, как тщательно она подбирает каждое слово в строку. Какое удивительное понимание рифмы. Отсюда и стих читается легко, принимается с удовольствием:
 
Не касайся души ты огнем запоздалым,
Чувств моих не тревожь
Нежным, белым крылом.
В зябкой выси небес, ты поверь, я устала,
А взлететь в синеву мы не можем вдвоём.
Губ моих не буди ветерком поцелуя
У игривых берёз, на
крутом берегу.
И в объятьях твоих утонуть не могу я...
Ветер гасит свечу на продрогшем снегу.
Не касайся руки --
Она в трепетной дрожи,
Словно ветка омелы в раскатах грозы.
И пленённое сердце с тобой быть не может,
Сердце помнит тебя сладким звоном росы.
Отгони наши сны, пусть они не волнуют
Ни безумьем ночей, ни тоской пылких грёз...
Облака! Унесите любовь неземную
И верните тому, кто её мне принёс.
Не касайся любви, пощади её память,
Сказку ласковых зорь в светлоликой тиши...
Отболит и угаснет осеннее пламя,
Стылой каплей дождя ты к нему не спеши.
Не зови, торопя, в занебесное счастье:
С тех высот упаду в синь тревожной реки,
И настанет пора навсегда распрощаться.
Твои розы роняют в ладонь лепестки
   
Согласитесь -- совершенные строки.  Но это не академическое стихосложение, спрессовавшее рифму в неразрываемую матрицу. Холодную, отталкивающую, тут слова, идущие от сердца. Теплого сердца, которое рождает только счастье.  На такие стихи способен только очень одарённый автор или очень опытный,  вы любом  случае изумительно владеющий техникой стихосложения и вдохновлённый Небом.

На Лейпцигской книжной ярмарке–2015 Тамара Булевич стала Золотым лауреатом конкурса “Её величество книга!” с вручением диплома и золотой медали за роман “Горячие тени”, а также лауреатом в номинации “Уникум” с вручением диплома и медали за повесть “Плач рябины”, посвящённой 70-летию Великой Победы.

Тамара Анатольевна принимает активное участие в литературной жизни родного города, проводит встречи и презентации в трудовых коллективах, часто общается со студенческой и учащейся молодёжью. Была заместителем главного редактора краевого художественно-публицистического журнала “Енисей”, является полномочным представителем Международной гильдии писателей по Красноярскому краю. Тамара любит Сибирь, нашу литературу, а самое главное -- любит писать. И дай Бог, чтобы её перо ещё долго не знало устали. А теперь давайте посмотрим список ее книг.

Трудолюбивый литератор! Указаны все изданные книги, в том числе  четыре книги стихов -- «Чарующий родник души моей» (Красноярск, 2004); «Дорога жизни всей» об участниках ВОВ Красноярской железной дороги  (Красноярск, 2005); «Моя планета» о людях и природе края (Красноярск, 2005); «Убегающая в века» (поэма о строительстве  магистрали «Абакан-Тайшет»/Красноярск, 2005)  и 14 -- книг прозы, они посвящены Сибири и сибирякам-красноярцам: «Фрося-Ефросинья»  (Москва, 2007) (в 2007 г. журнал литературной элиты «Лауреат»  наградил серебряным Дипломом лауреата за опубликованный отрывок неоконченной повести  «Фрося-Ефросинья», по завершению повести Международная Ассоциация писателей баталистов и маринистов удостоила её  звания лауреата премии им. К. Симонова с вручением Золотой медали, постановление № 19 от 02 октября 2007 г.); «Медвежий угол» (Москва, 2008); «Дети-деточки» (Германия,  2012);  «Исцеление любовью» (Германия,  2012);  «Плач рябины (Москва, 2012) награждена медалью и Дипломом «Уникум»  на книжной выставке в г. Лейпциге (Германия, март, 2015); «Тропой любви» о непростых 90-х (Красноярск, 2012).  Роман «Горячие тени» (Москва, 2013)  -- на книжной выставке в г. Лейпциге (Германия, март 2015) награжден Золотым Дипломом Международной Гильдией писателей;  дополнительный тираж романа «Горячие тени» иллюстрирован художником-красноярцем из Дивногорска Борисом Туровым (Москва, 2013);  «Подари мне медвежаток»  (Красноярск, 2013);  «Горячие тени» -- второе издание (Москва, 2014);  «Плач рябины» -- второе издание (Москва, 2014); «SIBIRISCTE DELSTEINE» --рассказы о сибиряках-красноярцах на немецком языке (Германия,  2016).

При подготовке этого материала она прислала мне свой рассказ -- «Таежная быль». За основу взяты, казалось бы, давно известные истины. Охотники едут на весенние тока глухарей -- и тот,  кто любит природу  постоянно предупреждает друзей: не бить зря птицу. По два глухаря на человека -- и хватит. Это максимум, что могут нам дать местные урочища. Но когда друзья увидели сколько здесь глухарей, так загорелись, что и контролировать себя не смогли. Мешками набили птицы. Люди разные: тех, кто думает, что делает и зачем, всегда меньше, чем бездумных. А бездумные способны жить одним днём. Хоть как их уговаривай и воспитывай. Увидел птицу – застрелил. Что им глухариные песни, таёжные восходы солнца, шум весенней воды между вековыми кедрами:

-- Сергей так увлёкся редкостным зрелищем глухариного галечного отрешения, что не сразу  заметил вскинутые на поражение ружья Тарасова и Тузукина. И, как оказалось, настрой незваных гостей был далеко не влюблено созерцательным, а злым и преступным. Войдя в раж, они устроили  глухариную бойню. При этом ошалело восторгаясь, запихивая самых крупных, окровавленных, убитых и раненных самцов в припасенные заранее кули… 

-- Папка! А ты сумел прикрыть глухариную стаю собой!..

Сергей обезумел от горя, словно только что у него на глазах расстреляли его близких, дорогих людей. Чтобы остановить этот кошмар, он, выпустив несколько очередей из карабина вверх, отчаянно и долго кричал на всю тайгу озверевшим убийцам:
      
-- Уймитесь, твари! Предатели! Бросьте ружья! Гады вы, гады!.. Что же наделали… Раздевайтесь. Погоню голяком по заимке! Пусть все узнают,  кто вы есть... Дикари! Оборотни ! Выродки!

Не на шутку испугавшись нет-нет, не охотники -- убийцы, побросав ружья, кинулись бежать к своей «Ниве», волоча за собой окровавленные,  кричащие и стонущие кули с глухарями. Оставшись один на берегу, Сергей упал на залитый глухариной кровью галечник. Долго, безутешно рыдал под крики подранков, раздирающие человеческую душу… 

Прервав охоту, Чащин вернулся домой.  На следующий день о случившемся в тайге знала вся заимка. По настоятельной просьбе, Сергея перевёли на дальнюю буровую, чтобы никогда ему не встретить тех  нелюдей, которые погубили его  беззащитных лесных друзей...

События, о которых уже многие писали. В том числе и известный любитель природы Виктор Петрович Астафьев. Но Тамара Анатольевна нашла свой поворот в развитии повествования. И её рассказ от этого стал более привлекательным, интересным и, как мне показалось, психологически целостным, обдуманным.  Нужно родиться Булевич,  чтобы в обычном и привычном,   видеть что-то новое, своё.

Вот что о Тамаре -- в сборнике рассказов о писателях «Писатели Сибири и Дальнего Востока» -- отметила критик Любовь Шейко, к сожалению, уже ушедшая из жизни:

-- Среди многочисленного созвездия литераторов сияет яркой звездой Тамара Булевич. Она пришла в литературу сравнительно недавно.  В 2005 -- 2006 годах в альманахах «Московский Парнас»  и  «Новый енисейский литератор», в сборнике «Золотые россыпи» и других были опубликованы первые циклы ей стихов: «Чарующий родник души моей»,  «Ветка горькой рябины»,  "Не касайся души». «Дорога жизни всей», «Убегающая в века». В 2005 году вышла первая книга стихов «Моя планета».

Но первое своё стихотворение она написала, когда ей ещё не было и пяти лет. Прочитаем:

        В кути под лавкой
        Гусыня Павка
        Гогочет заливается,
        А гусак щипается.

Мастер, конечно, мастер. Тронула чем-то девочку сидящая под лавкой  в доме на яйцах гусыня, разбудив поэтический дар.

 А вот что-то из восторженных тонов, -- о земле  красноярской. Это уже другой стих, другие эмоции и впечатления.  Но в нём ярко  чувствуется Тамара Булевич. Её стиль, подборка слов, рифма легко выделяются. Я ведь читаю её уже не первый год. Если положить сейчас передо мной три стихотворения, на Тамару Анатольевну -- укажу сразу:

  Неспроста вдохновляет меня Красноярье
  Где красавица Манна, силач Енисей,
  Где Саяны, Столбы, заповедные дали,
 Где поет Красноярск, город музы моей.

Я уже писал не один раз и о Тамаре Анатольевне, в частности,  что  человек не любопытный, писателем или поэтом не будет. Ибо эта редкая профессия строится на эмоциях и переживаниях, собственной фантазии. Мне больше нравится её проза. Её стихи лиричные и притягивающие, а проза отмечена тонкими психологическими приёмами.  Она умеет заставить сердце читателя сопереживать.
 
  Вот что пишет о ней публицист Валерий Малахов:

-- Не оскудевает талантливыми писателями земля сибирская. Одна из них -- Тамара Булевич. Я читал все её книги. Она живёт в Красноярске и пишет  о своих земляках, взрослых и малых детях. Пишет проникновенно, талантливо, с любовью. Прозу Тамары Булевич отличает особая манера письма. Житель большого современного города, в своих произведениях она создаёт ощущение, будто живёт в тайге, рядом со своими героями.  Думает и говорит так, как они.

Даже, когда описывает место какого-либо действия, её манера изложения текста, почти ничем не отличается от спокойной и плавной речи тех людей, о ком пишет. Отсюда такое доверие к событиям и персонажам романов, повестей, рассказов автора, полюбившегося российским читателям. Писатель хорошо знает, о чём пишет, знает своих героев, тайгу, лесных обитателей. Любит их, живёт их жизнями. И ещё. Сегодня, когда страницы многих книг, в изобилии выпускаемые нашими издательствами, переполнены англицизмами и "заграничным слэнгом", -- все до единой книги Тамары Булевич писаны прекрасным русским языком. Вот уж действительно, словно колодезной воды напился.

На мой взгляд, лучше не скажешь. Мы уже читали с вами выдержку из её рассказа об охоте на глухарей.  Согласен с Малаховым и в другом, у неё -- прекрасная проза. И  ещё немного о литераторе из чужих уст.  Недавно мне попал на глаза отчёт с презентации лучших книг в Интернациональном Союзе писателей. Вот что пишет один из очевидцев:

-- Тамара Булевич, в отличие от предыдущих авторов, представила свою книгу бодро, энергично, интересно, --  и она единственная, кто сделал ещё и электронную презентацию, в которой представила личные фотографии и уже изданные 14 книг, а также свой новый презентуемый в ЦДЛ сборник рассказов для школьников  «Тайга заповедная» о сибирской тайге и таежном детстве.
 
После выступлений авторов-бенефициантов объявили «Открытый микрофон» -- каждый желающий мог высказаться и задать интересующие вопросы. Публика была активна. Высказался даже поэт, известный своими песнями, написанными для Лаймы Вайкуле и группы «Белый орел», Виктор Пеленягрэ. Он отметил, что удивлён количеством девушек-писательниц на сегодняшнем мероприятии, а его последняя фраза «Мы -- творцы, мы -- главные» собрала самые бурные аплодисменты за весь вечер. Хотя Виктор, по его признанию, «пришел на фуршет, а попал на выступление», был совершенно не готов к торжественной речи, но это не помешало ему говорить чётко и бодро.  Наконец, настал час автограф-сессии.  Многие хотели получить книги известной сибирской писательницы Тамары Булевич, а также Лидии Реттиевой, но у писательниц  не оказалось достаточно  экземпляров. Имеющиеся в наличии книги, конечно же, сразу расхватали.      

Ну, а мы, приведем ещё одно стихотворение Тамары Анатольевны:

Я все чаще улетаю в осень,
В золото лесов, тоску туманов,
В серебристую распадков просинь,
В заросли рябиновых дурманов…
Хохоча, кружусь в осеннем вальсе,
Ветерок листву под ноги стелет
И зовет в неведомое счастье, --
Раствориться в ситцевой метели…
Вихрем упаду в копну ржаную,
На ресницах звёзды в хороводе
Говорят о чём-то, не пойму я,
Что-то обо мне, безумной, вроде…
И, стыдясь, горячие ладони
Остужу я сонным лунным светом.
Где-то иволга во сне застонет,
Пересмешник захохочет где-то…

(Конкурс «МАЦУО БАСЁ». Япония).

Говорят, в России и во всём мире было всего два выдающихся поэта в двадцатом веке. Это Сергей Есенин и Николай Рубцов. Я бы всё-таки Есенина поднял чуть выше. Он -- мученик. Какую ему довелось выдержать травлю. Вот что он вспоминал однажды, Было это  в 1923 году, после усилившейся травли поэта в печати.  Особенно несли гнилостный запах пустоцвета разгромные статьи Л. Сосновского в «Правде». Есенин в разговоре с друзьями раздражённо  говорил:

-- Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве пасынком быть. Надоело мне это ****ское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей Богу не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу… Злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому. В нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь.

Тамара Анатольевна, конечно же, не ощущала на себе никаких гонений. Она приятна в общении, умеет вести разговор даже с самым вспыльчивым коллегой. Но почитайте стих, который мы только что привели.  Разве это не вершина  стихосложения русской поэтессы.
 
Владимир Степанович Топилин родился 12 февраля 1967 года в таёжном посёлке Чибижек Курагинского района. Природа в этом регионе просто сказочная. Ещё ребёнком Володя любил исследовать окрестности родного посёлка и наблюдать за жизнью животных. Он был любознательным и тонко чувствовал происходящее вокруг. Причём, люди интересовали его не меньше, чем  природа.

Учёба в Минусинском сельскохозяйственном техникуме, служба в морских частях пограничных войск пополнили знания любознательного человека  о мире. В 1990 году Владимир вернулся в родной посёлок к привычному укладу жизни. Женился, родилась дочь, устроился на шахту горноспасателем.  Но это вовсе не значит, что здесь приключения в его жизни закончились. Новые встречи с людьми, путешествия по горным отрогам Саян -- значительно расширяли  его кругозор.

Топилин ворвался в мир литературы неожиданно, я бы сказал, с кровью, с тяжкими физическими мучениями и духовными страданиями, что оказались самыми жгучими.

Наверное, мы так никогда и не узнали бы о жизни и поступках таёжников, горожан и староверов небольшого посёлка Чибижек, что в Курагинском районе, если бы не несчастный случай, который произошёл с 4 на 5 июля 1996 года -- и полностью перевернул жизнь молодого человека. Владимир Степанович упал с высоты 6 метров в тайге. Один, даже самые близкие не знали где он, и что с ним. Но друзья нашли сначала мотоцикл, а потом и самого Володю в тайге. Он был уже без сознания и полуживой. Врачи боролись за его жизнь долго.  Благодаря их стараниям, а также вере родных писателя -- в чудо, прежде всего, -- матери и родной тети Светланы Матвеевны, он выжил.  Для того момента это было главное. Мама стала реже плакать и урывками спать на кровати, стоявшей  рядом с Володиной.

С тех пор его жизнь делится -- на до и после падения. Теперь Володя мог передвигаться только на инвалидной коляске. Нуждался в чьей-то помощи. Душу охватила растерянность, а в глазах стояли  слёзы. Не каждый, далеко -- не каждый, выдерживает такое испытание.  Кто-то накладывает на себя руки, кто-то запивает, кто-то день и ночь плачет, вызывая сочувствие со стороны. Испытание хоть и покорёжило, но не сломало Топилина. 

Сначала Володя просто пытался  стать на ноги. Ему очень помогала в этом мама, Людмила Матвеевна.
Они решили, что физическими упражнениями смогут поставить Володю на ноги, вернее, -- заставят ноги работать.  Над кроватью сделали специальное приспособление для подъёма ног. Мама каждый день тщательно и долго массажировала ему ноги. Когда Володя первый раз въехал в мой кабинет в издательстве, -- это был крепкий молодой человек с мышцами на руках, как у штангиста. Увы, Небо ещё раз испытало будущего писателя. Так же неожиданно заболела неизлечимой болезнью Людмила Матвеевна -- и вскоре мамы не стало. Некому стало массажировать ему ноги, некому стало поддерживать добрым словом.
 
-- Я тогда чувствовал, что вот-вот должны зашевелиться пальцы, вот-вот, мы уже с мамой были готовы праздновать победу, -- машет он рукой, -- Не получилось.

Так как теперь многое из того, что он любил раньше, чем занимался, например, охотой,  стало для него недоступно, Володя решил взяться за перо. Именно человеческая трагедия стала причиной его творческого взлёта, появления замечательной литературы в жизни многих людей. Благодаря таланту, простоте изложения и тому, что тема его произведений близка простым жителям Сибири, автор  сразу приобрёл поклонников среди разных возрастных групп.

Тот, кто один раз взял в руки книгу В.С. Топилина, уже никогда не расстанется с ней. Почитатели творчества писателя готовы преодолевать любые трудности, чтобы получить новую повесть. Они находят его адрес в интернете, приезжают в гости, отправляют электронные письма.

Литературное творчество Топилина впервые оценивали мы, в издательстве “Буква Статейнова”, тогда просто “Буква”. В нашем издательстве, под его редакцией, увидели свет рассказы и повести: “Когда цветут эдельвейсы”, “Слёзы Чёрной речки”, “Семь забытых перевалов”, “Дочь седых Белогорий”, “Таёжная кровь”, “Страна Соболинка”, “Длинная лыжня Чибижека”.

Уже после первой книги мы поняли, -- в сибирскую литературу пришел новый художник,  который может стать вторым -- после Астафьева. Грешен я, простите, в подобных оценках. В литературе нельзя , как в спорте, расставить всех писателей по времени забега и точно сказать, кто на каком месте. А лучшему вручить грамоту под звуки гимна России. Это исключено. У Астафьева -- свой стиль, свои законы словосложения, своё понимание мира. Его «Царь- рыба» -- это маленький осколочек деревенской улицы Руси, выхваченный светом фонаря. Но, как хорошо он показан. Это приходит с годами тяжёлой работы. Также, как и понимание своей ответственности за судьбу государства.

Подобная широта в описании процессов внутри России и её духовности -- ещё только открываются в творчестве Владимира Степановича. У Володи нет ещё такого-то героя, как Аким -- у Астафьева, его отец, брат Николай, да и сам Виктор Петрович--  в своих книгах самый заметный литературный герой. У Шолохова -- это Давыдов,  Григорий, Аксинья, Наталья. У Есенина -- главный герой его стихов Русь. Её таинственность, непознанность красоты её природы, звонкие песни её народа.

Вы думаете, почему по телевидению периодически, как навозные кучи посреди озера, плавают подлости в сторону русских. То свинью зарежут на экранах телевизора . Дескать вот, это Русь, сейчас мы её располосуем. То девчонок наших показывают, которых уже оскотинили через это же самое телевидение. От злости все это, бессильной, наших врагов.  У них никогда не было и нет того боголюбия, чем отличаются россияне, духовности, человеческого сближения.

Помните, на одном из скифских сосудов из золота теплится чисто русская картинка: пожилой скиф вручает лук совсем зеленому юноше. Здесь основа нашей самой светлой в мире культуры. Скифы -- это древние Русы. Только это прячут от нас, а кто скажет прямо -- экстремист. Что сделали с московским писателем-фантастом Юрой Петуховым. Отравили. А как ещё поступать с идиотом, если он правду не боится писать.

Совсем недавно я прочитал  присланную мне Володей его книгку “Немтырь”. Открыл её утром, сразу после прогулки с собакой, закрыл в шесть вечера. Так проникся книгой, героями Володи, что неоднократно утирал слезы. Может, моя старость тому виновата или Володя такой талантливый.

Здоровье моё всё хуже и хуже. И если придётся отойти в мир, куда уходят все старики, в том числе и враги наши, я буду плакать от счастья: Бог Род -- услышал меня.  Спасибо ему за то, что родился русским и  писал про Русь. Я, Толя Статейнов, с новым именем при раскрещивании Милослав Озар, самый счастливый человек в мире.  Потому что на моих глазах рождались новые литераторы, художники, музыканты. В моем кабинете побывало столько интересных людей, времени не хватит, чтобы описать эти встречи. Большинству из них я ни как не мог помочь, это не в моих силах. Но зато я истинно радуюсь за успехи прекрасных красноярских писателей: Галину Сафонову, Владимира Топилина, Владлена Чарикова. Анатолия Буйлова,  почившего Зория Яхнина. Если будет возможность работать ещё, обязательно издам его книгу.    
   Так или иначе, всю моя жизнь -- в культуре, возле культуры или около неё.  Что не увидел, то услышал. Вижу, как растет и возвеличивается духовность нашего народа, люди снова и снова тянутся к ведичеству. Всё больше и больше талантливых людей приходят в русскую культуру.  Проводили Виктора Петровича -- и рядом, из ничего, вдруг засветился Топилин. Ему никто не помогает. Ни какие лицеи он не оканчивал.  Его подняла на своих крыльях Русь.
Совсем пожилой человек  Валентина Семёновна Капошко, а какие у ней стихи и проза. Уговариваю её, пишите, пока   пишет. Никудышним, в общем-то, человеком был Володя Леонтьев и друг его  и мой Миша Жемеров, а какие они  оставили после себя очерки! Жить им и жить, пока светится на этом свете, построенная на духовности Русь.
Лишь когда перевернул последнюю страницу Володиной книги, понял, действительно в России родился новый художник, равного которому пока никого нет.  И это наш Топилин. Всякие там Быковы, Кабаковы, прочие Василенко -- это политики. Причем, с уровнем нравственности  ниже среднего. Какие от них ждать книги, особенно, -- от Быкова?  Вот и злобствует, вонь ненависти к России несётся от него за тысячи верст.
Прекрасно помню некоторые выводы ведической философии древних славян: всё -- во всём, всем -- всё,  каждому -  свое. Уже не раз писал об этом. Володины книги, его мысли, логические выводы летят теперь над Россией, как стая вечных лебедей.  Книги Топилина также будут вместе с Россией -- из века  в век.  Каждому -- свое. Мне бог дал способности написать о великих людях, не больше. Таким же как Володя, он вручает в руки яркий факел таланта и нежно шепчет: иди!  Дальше уже только сам, Небо уже бессильно, не поможет.
На Небе была заранее определена судьба Топилина -- стать писателем. Он же писал стихи, какие-то заметки. Пописал --и пошёл на охоту, пописал -- и пошёл к девкам, пока жена не видит. Жёг жизнь. А Небо требовало, чтобы он сидел за столом. Вот и поправило, как захотело или как могло.
Талант писателя,  мужество человека, чудом выжившего и в самом  расцвете сил ставшего инвалидом, но сумевшего, и в этом случае, обогатить свою жизнь, осветить светом своих творческих дерзаний жизнь миллионов россиян, покорить талантом земляков. Его книги обрадовали читателей, которым наскучили ложь и враньё тех, кто сам себя навеличивает божьими помазанниками.  Имя Топилина  давно известно за пределами края, хотя книги его в крае издаются небольшими тиражами.
Высоко оценил самобытный талант Топилина известный критик Александр Трапезников в “Литературной России” за 21 марта 2008 года.
В Минусинске, где живёт писатель, у него много друзей, единомышленников. В 2007 году он стал победителем ежегодного конкурса “Человек года” в номинации “За мужество и силу духа”, который проводит газета “Власть труда”. Владимиру Топилину присвоено почётное звание “Народный герой объединённого Красноярского края-2008” в номинации “Литература и искусство”.
Владимир Степанович создал библиотеку из своих книг, которые прививают любовь к природе, к  предкам и  к Родине. Сейчас он живёт в Минусинске и работает над новыми произведениями. Он знает, не работать нельзя.  Господь благословил: иди, Володя, иди!
 Послушай и нас Володя, твоих  почитателей. Ты уже ничего не теряешь, а только находишь. Мы, твои читатели и поклонники, были и будем рядом. Иди Володя вперёд: спокойно, неторопливо, обдуманно. Иди и помни, рядом с тобой мы, твои друзья, с тобой   -- Россия. Ей ничего не нужно подсказывать, она прекрасно видит, что ты  становишься одним из самых славных её сыновей. Иди, Володя, иди. Ты один из тех, кто обеспечивает бессмертие русского слова.  Как Шолохов, Астафьев, Распутин, Есенин,  Евгений Носов, Шукшин, Твардовский.  Пиши, Володя, пиши! И больше ни на что не отвлекайся. Судьба лишила тебя охоты, рыбалки, коллективных застолий. Теперь только пиши. Именно ты,  в том числе,  будущее духовности Руси.

Юрий Яковлевич Варыгин часто печатается в сборниках издательства «Буква Статейнова». Знаком я с поэтом и писателем  уже лет пятнадцать, может и больше. Для истории не так уж и важно, когда мы встретились, поэтому  и не уточняю. Вместе стареем, только ему  уже намотало восемьдесят, мне -- шестьдесят шесть, но выглядит он  раза в два  свежей. И когда я рядом с ним, люди удивляются, это же надо, столько прожил. Это обо мне.
   Удивительно чистой души человек Юрий Яковлевич.  За малым исключением, свою жизнь провёл   в Казачинском районе, селе Казачинском. Но с литературой Советского Союза, России хорошо знаком.  А вот от тонкостей её, периодической смены цветов некоторых авторов, -- в стороне. Поэтому и называет иногда сверхвеликими тех, кто ими никогда и не были.  Кто великаий, а кто не великий среди литераторов Приенисейского края хорошо  разбирались, некоторые и сейчас разбираются: Виктор Астафьев, Роман Солнцев, Анатолий Буйлов, Олег Пащенко, Николай Подгурский, Александр Щербаков, Владимир Шанин, Александр  Астраханцев. 

Астраханцев, правда,  врагов «демократии и перестройки» за версту «любит».  Как с первого дня в перестройку влюбился, так хлопает ей и хлопает. Страна валится, а он все хлопает и хлопает.  Хотя уже нет больше половины тех, кто на овации его с радостью смотрел. Сам себе теперь хлопает. Себе самому.
 Виктор Петрович -- понятно. Он постоянно присутствовал на съездах писателей,  конференциях, коллоквиумах, собраниях. Дома мало ночевал. То в Игарке, то в Токио, Нью-Йорке, Лондоне,  Праге, Болгарии. Писал Петрович  о памятных сборах, как правило, с юморком. 

Когда я брал у него интервью для «Парламентской газеты» (оно было опубликовано), он много чего и доброго, и не совсем хорошего, говорил о братьях своих по перу. На вопрос, кого бы из литераторов Советского Союза, а теперь России, поставил бы он в десятку лучших  в двадцатом веке, он неожиданно назвал Шолохова, Есенина, Шукшина, Распутина, Рубцова. Тех самых, кого он изрядно покритиковал,  кому потрепал нервы.  Евтушенко в этих перечисления не случилось.  Не удержался я и спросил почему?

Хотя Виктор Петрович в это время сам боролся за «демократические ценности», все бывшие первые секретари крайкома партии у него в опупышах ходили.  Петрович в это время у Ельцина деньги на пятнадцатитомник  своих собраний сочинений просил. Потому тщательно следил за своими «публичными»  высказываниями, интервью. Но в ответе на мой вопрос -- против совести не пошёл, сказал, как думал:

-- Было время, когда  все увлекались  Евтушенко, --  задумался Виктор Петрович, --   Молодые повторяли когда-то его «снеги, снеги, снеги», как пароль.  Как теперь думаю, поэт все-таки -- без глубины.  Он ещё чуть ли не каждый день на экранах телевизоров, но забывать его стали, а где-то и забыли.

У меня в личной библиотеке много чего из написанного Евгением Александровичем. Во-первых, он периодически выпускал разные поэтические сборники. В том числе сборник наших поэтов за триста лет. Кажется, Евтушенко первый выпустил такой сборник.  Он у меня есть. Книги о его путешествиях по континентам,  встречах с великими мира сего.    Я  долго собирал его книги.  Что стояло в моей  библиотеке, читал. Это Шукшина и Астафьева было не найти, а Евтушенко -- лежал в каждом магазине, тиражи у него были громадные.

Но, как сегодня, понимаю, Евгений Александрович -- далеко не Есенин. У него нет такой звонкой запоминающейся рифмы, нет горящей десятилетия строки. Вот «поэт в России  больше, чем поэт» есть. «Лезут в соколы ужи» -- есть. Однако вспомним Есенина, сравним его с Евгением Александровичем:

  Не жалею, не зову, не плачу.
  Всё пройдет, как с  белых яблонь дым.
  Увяданья золота охваченный,
   Я не буду больше молодым.

Вот Евгения Александровича -- успехи. Это из поэмы «Братская ГЭС». Не только я, но и многое другие авторы, -- считают и пишут: «Братская ГЭС»  лучшее, что у поэта есть. Может и так. Писал он её в самом расцвете сил, на волне своей популярности:

         Дай, Лермонтов, свой желчный взгляд,
         своей презрительности яд
         и келью замкнутой души,
         где дышит, скрытая в тиши,
         недоброты твоей сестра --
         лампада тайного добра.

Даже если  вас месяц катали на центрифуге, и в голове  забытье какое-то,  вы сразу отличите, где Небо, а где Земля.  Где -- талант, а где -- свадьбы серости. Евгений Александрович был достаточно образованным, интеллигентным, умным человеком.  Он понимал прекрасно разницу между собой и Есениным, Рубцовым.  Это у «Жени» увидел в своё время и Виктор Астафьев.

Вот ещё выдержка из этой поэмы.  Я их в своё время выписывал в общие свои тетради, как сильные строчки. Тогда, в университете, мне так думалось. Но, видно, не зря учился, немного разбираться в литературе стал:

Отчего же пословицу древнюю
повторяют феллахи и птицы,
что боятся все люди
                времени,
а оно --
        пирамид боится!
Люди, страх вековой укротите!
Стану доброй,
             только молю:
украдите,
          украдите,
                украдите память мою!

Не Рубцов. Конечно, не Рубцов. Чтобы не быть голословными, почитаем и Рубцова. Тем более, добрые это строчки. Они обязательно осветят вашу душу:

Я уеду из этой деревни…
Будет льдом покрываться река,
Будут ночью поскрипывать двери,
Будет грязь на дворе глубока.
Мать придет и уснёт без улыбки…
И в затерянном сером краю
В эту ночь у берестяной зыбки
Ты оплачешь измену мою.
Так зачем же, прищурив ресницы,
У глухого болотного пня
Спелой клюквой, как добрую птицу,
Ты с ладони кормила меня?
Слышишь, ветер шумит по сараю?
Слышишь, дочка смеётся во сне?
Может, ангелы с нею играют
И под небо уносятся с ней…
Не грусти! На знобящем причале
Парохода весною не жди!
Лучше выпьем давай на прощанье
За недолгую нежность в груди.
   В подобных случаях те литераторы, которые идут «всегда вторыми», начинают плакать, затем орать на всю Ивановскую, что им мешали сволочи. Губители талантов. На телевидении, на радио плачут, в газетах и журналах.  Не выпускали за границу, не давали печататься,  лишали читательской аудитории.  Вместо того, чтобы день и ночь ковать вечную строку, как это делали Есенин и Рубцов, -- Евтушенко постоянно с кем-то боролся или делал вид, что борется. Врагов  находит везде, кроме собственной  головы. А они у него именно там тысячами вились. И чем старше он становился, тем крепче были ряды его противников. Это он сам так глаголил.  Искал сочувствия или спасения у своего читателя.
Евтушенко -- талант, умел во время и  расчетливо приспосабливаться. Первая его книга, где он славит вождя народов, оказывается... просто отражала «пафосно -бодряческую поэзию СССР 40-50 годов». Потом он кинется создавать портреты молодых современников «оттепели». Когда читаешь его стихи этого времени, видишь, что самый  большой портрет  оттепелевца, это он сам.  Эти самые «ужи», о которых мы  упоминали, из этих же лет, советских. Евгений Александрович и был все свои 84 года  тем ужом, который лез и лез в соколы.  Не взлетел. Хотя ему и казалось, что летал или летит. И мне так казалось. И многим другим, рядом со мной, которые были на много ярче и талантливей меня, -- тоже так думалось.   

Евтушенко обвинял других в приспособленчестве, а приспосабливался всегда сам. Писал, что его никуда не выпускают, но фактически жил за границами. Кто-то же его кормил и поил там за деньги советских людей. Тех самых, которых он «заслуженно» называл   совками. Здесь у нас, на периферии, тоже всякие литераторы есть.  Мудрые, даже совсем мудрые. Не в книгах своих, -- в поведении.
Многие в Красноярске бросили «совковый», того времени союз писателей -- и перебрались в Союз российских писателей. Там Роман Солнцев, а за ним, как за каменною стеной.  И он действительно был « стена». Роман Харисович  брал всю ответственность на себя, искал деньги для книг друзей. А к нему шли те, кто хотел издаваться, тёплого местечка искал. Иначе, почему они сейчас, хоть и поодиночке, возвращаются обратно?  Анатолий Третьяков, Ольга Савиных. Нынешний редактор  журнала «День и Ночь».  И ещё пойдут, обязательно пойдут. Которые особо умные, хлопают им в ладоши: это же надо, прозрели люди. Ничего они не прозрели, они всегда видели и видят отлично. Тридцать лет с развала прошло, -- опять застой, пора к государственникам, вроде бы, лицом поворачиваются.  Уверен, они и на этот раз к России -- задом. Не повернулись лицом. И не думали этого делать. Просто, по размышлению, решили, что сейчас лучше перейти на сторону государственников, так спокойней.
Есть в Красноярске -- молодые писатели, я  их не читал, не продают почему-то их книги, зато биографии -- на сайтах стоят. Господи, боже мой!  Не могу вот так, не перекрестившись, не закрыв  в восторге глаза, смотреть на великих, как на простолюдинов. Какие у них премии! Российские, международные. Сплошь с английскими названиями. Боги идут спасать русскую литературу -- от нас, серости. Деревенщины невоспитываемой.
У меня за  сорок лет жизни в литературе -- ни одного поощрения. И правильно, не заслужил. Не плачу, горжусь этим. Хотя книг своих издал много, они -- во всех крупных библиотеках России.  С другой стороны, где -- очереди за книгами победителей конкурсов во всём мире. Очереди в Красноярске есть,  говорил уже об этом, но стоят читатели только за книгами Владимира Степановича Топилина. Тиражи Володиных книг в московских издательствах -- сотнями тысяч. Но и у него, пока, ни одной премии.  Думаю, Володе, всё-таки,  дадут. Побоятся суда истории. Как говорил у нас ещё один великий. Точно не помню, по памяти привожу:
   - И нэпман не объехал его на лихаче. 
Володю не объедут. Давно уже сказали, которые умные: меньше знаешь, больше и спокойней  живёшь.  Вот что главное для здорового образа жизни.  Но не могу я так. Все чем-то недоволен, до каких-то истоков докапываюсь. Додумываю, продумываю, «через сердце» пропускаю. Вот итог: в тридцать три года отрезали желудок, во время работы ветеринаром заработал бруцеллез. 
Стукнул мне тогда двадцать второй год.  Во всех окружающих деревнях и поселках бруцеллеза  не было, а у нас в Татьяновке -- пожалуйста. Первым заражается ветеринар, это  один из законов природы.   Именно такой ветеринар, как я,  безголовый.  Хотя бруцеллезом заразился тогда  ещё один, моего возраста парень, -- тоже ветеринарный фельдшер,  Коля Сенченко, он умер от осложнений. В двадцать один.
Будут жить книги самых сегодня «премируемых» литераторов после их смерти? Сказать трудно. Евгения Александровича, на мой  подход, всё-таки забудут быстрей, чем он сам предполагал. Хотя  Александр Проханов и писал, что Евтушенко приготовлено место в раю,  помрём -- увидим. Пока я сомневаюсь. Прости меня господи, все в сторону отскакиваю и отскакиваю.  Вернёмся к рассказу Юрия Варыгина о себе:

-- Опять передо мной лежит лист девственно чистой белой бумаги. О чём буду писать, я ещё не знаю, но писать хочется до дрожи в руке. И ведь не какой-нибудь я -- маститый и известный автор, и не так уж искусно владею слогом, а вот поди ж ты тянет писать, -- и всё тут! Скребёт у меня внутри кто-то, просится на волю, да так сильно, что порой невтерпёж бывает.

А началось у меня всё с детства. Как и многие будущие… чуть не написал «знаменитые», но вовремя споткнулся, -- авторы, начинал  со стихов. Они были, конечно, и о нашей матушке-зиме. Стихи свои читал на детских новогодних утренниках в школе. Кое-что из своего «творческого наследия» тех дней  помню до сих пор. Ну вот перл из «собрания сочинений» моего детского писательского периода:

В зимний холод как-то раз
Я по грудь в снегу увяз,
Долго я потом хворал,
олго кашлял и чихал.

Ребятишки на утренниках хохотали, когда я у ёлки, сгорбившись, начинал отчаянно кашлять и чихать, да с таким присвистом, что даже учителя покатывались от хохота (лицедейство, как и стихоплётство, -- тоже сидело во мне с детства). Сочинять-то я сочинял, а вот диктанты часто на двойки писал: уж очень я был невнимателен к письменному слову, как говорила мне первая учительница Ефросинья Кузминична Белоусова (в девичестве Черчик). Позднее я узнал, что все великие -- и Пушкин, и Астафьев, и даже насмешник Зощенко, как и другие известные писатели, -- тоже писали с ошибками. Мысли, образы их захлёстывали, они спешили эти образы выразить словами и не обращали внимания на знаки препинания. А гениальный Баратынский ни одного стихотворения не написал без орфографических ошибок. Их исправляли ему Дельвиг с женой.

Вот и я часто в ошибках купался и за прекрасные сочинения нередко получал не только двойки, но и единицы. Такой уж сложный наш великий русский язык, что часто не знаешь, где надо «а» писать, а где — «о»… Чтобы не попадать часто впросак, я где-то с шестнадцати лет стал основательно заниматься русским языком. Позже это позволило мне даже преподавать язык в школах.

Ну, а до этого писал я и говорил так, как подсказывало мне моё чутьё. Учиться сильно не хотелось, а вот писать тянуло. И подражал я, конечно, классикам, особенно Пушкину. Даже поэму написал в шестом классе, называлась она, конечно же, «Большая любовь» -- и посвящена  была моему сродному, уже взрослому, брату и ссыльной восемнацатилетней красавице Оксане. Я был свидетелем их любви, она и стала причиной моего поэтического словоизвержения.

Ах, это он! Она узнала! Оксаны сердце трепетало. Ты, Гена, друг любимый мой, Мы не расстанемся с тобой… (Ну чем не Онегин Александра Сергеевича?).
Не зная правил стихосложения (о них я узнал позже), писал по всем каноническим правилам, внутренний слух подсказывал мне, как надо писать. Хотя грамматических ошибок в моих виршах было невпроворот, да и мысли свои выражал  совсем ещё по-детски наивно. А своё стихотворение «На смерть Сталина» я даже послал в «Пионерскую правду». Я и раньше так делал, и все окружающие думали, что я переписываюсь с самим вождём (наивный деревенский народ…). Москва и Сталин были для деревенских единым понятием. В Москву написал, значит, -- Сталину, получил письмо из Москвы, значит, -- от Сталина.
И вот эти стихотворные строки на смерть «отца народа» до глубины души тронули родных моих и друзей:

К нам пришли нежданно дни лихие.
Тяжёлая пора для нас настала.
В скорбный час,
в минуты роковые
Сталинское сердце биться перестало.

Это стихотворение я, умываясь слезами, читал на школьном митинге. Со мной плакала  вся школа.
Впрочем, были и те, кто радовался смерти нашего кормчего. Это были ссыльные, оказавшиеся  в сибирской глубинке. Помню, как с колокольчиком в руке бегала по школьному коридору, оглушая всех заливистым звонком, школьная уборщица, белоруска Лузанова, которая весело кричала: «Кончайте уроки, Сталин пом-рэ!».

Получив эту скорбную весть, понимая, что пришла большая беда, мы, тем не менее, были рады тому, что сегодня уроков уже не будет, что мы можем побегать и порезвиться вволю, несмотря на всеобщее горе. Увы, радость и печаль в жизни всегда рядом идут. Но вернусь к стихотворению, которое я послал в «Пионерскую  правду».

Его, конечно, не напечатали, но письмо из Москвы я получил. Литературный консультант по фамилии, кажется, Степанов (письмо, к сожалению, не сохранилось в моих архивах) писал мне (помню дословно): «Дорогой Юра, твоё душевное стихотворение о нашем Великом вожде и друге тронуло нас. Но оно ещё несовершенно, тебе не хватает поэтического опыта. Настоятельно советуем тебе учиться у наших классиков, они тебя многому научат. С приветом, литконсультант Степанов».

Я тут же взялся за моего любимого Пушкина, моими друзьями стали Лермонтов и Тютчев, Некрасов и Никитин, да и советские поэты мне здорово помогли. Особенно, Твардовский, Исаковский и Симонов. Уже в 15–16 лет я знал наизусть чуть ли не всю любовную лирику Пушкина. Не остались в стороне от моего внимания и другие поэты -- и русские, и советские. А Михалков и Крылов, вернее, их басни, потом всегда были в моём сценическом репертуаре. Помогли они мне и при поступлении в Московский институт культуры. И сам я, конечно, сочинял стихи. Постоянно.

-- Ну, как дела, Маяковский? -- часто спрашивал у меня мой родственник, книгочей и балагур Фёдор Петрович, -- Ну-ка, почитай, что написал!
 И я выдавал ему новый «шедевр». Это было, конечно же, стихотворение о любви, посвятил я его однокласснице Вальке Матвиенко, которая мне очень нравилась:

Мы мечтали с тобою о жизни,
О судьбе о твоей, о моей,
О дороге прямой к коммунизму,
О богатстве колхозных полей…

Смешно это сегодня читать, но в советские времена мы верили во всё это. Стихотворение напечатали в «Колхозной правде» (спасибо -- редактору Козулину), и я был чрезвычайно горд.

Стихи я продолжал писать и во Владивостоке, где служил в армии. Некоторые были опубликованы в газете «Тихоокеанский комсомолец». Были они опять же о любви, она помогала служить:

Владивосток зажёг огни,
Я с грустью в сердце ночь встречаю.
Прошли подсчитанные дни,
А писем всё не получаю.
Порадуй маленьким письмом,
Тебе не трудно, мне так много…

Но осталась позади и армия. Мне уже -- двадцать два. Я  -- художественный руководитель Сухобузимского районного дома культуры. Концерты, спектакли, стихи, а иногда, кстати, и очерки. Сухобузимская газета тоже печатала их. А одно стихотворение даже в «Красраб» попало:

Забыто всё, забыто всё на свете.
 А позабытому названья нет.
Ну, что ж, пускай,
тогда мы были дети.
 Нам было только
по семнадцать лет.

Эти стихотворения я сегодня читаю иногда со сцены. А той, кому посвящались эти стихи, давно уже нет на свете…

В школе я выпускал стенгазету: сам сочинял, сам рисовал. Всё выходило с юмором, и школьникам  нравилось:

На уроке наш Демид (был такой в школе)
Снова сделал умный вид.
А спроси про что его,
Он не знает ничего.

-- Зато ты всё знаешь! -- кричал Дёмка, -- Я тоже про тебя сочинить могу!

И тут же пропел мне:

-- Эх, Варыга ты, Варыга, Настоящая барыга! --  Это его успокоило. Дёмки тоже давно нет, но жизнь продолжается.

В девятом классе я написал пьесу в трёх действиях под названием «Большая ошибка». Пьеса имела успех на школьной сцене. В спектакле были заняты и старшие школьники, и учителя. Я же был не только автором пьесы, но и главным исполнителем, и режиссёром, а учитель русского языка и литературы Валентина Ивановна Пегова (Карпова) была нашим суфлёром (без суфлёра никто бы не сказал и слова на сцене). Спектакль имел огромный успех. Кроме меня, в нём были заняты моя сродная сестра Галя, племянник Володя, мой постоянный партнёр по сцене Юра Лысенко. Учитель военного дела Николай Карпович Чащин играл школьного сторожа, а преподавательница химии (имени не помню, она была приезжей, из Москвы) была в спектакле строгим директором. Помню, всё шло хорошо, но в финале случилась осечка: куда-то исчезли последние листки пьесы. Валентина Ивановна -- туда-сюда -- нет текста! А спектакль идёт. И мы с Юркой начали нести околесицу, стараясь быть ближе к сюжету. Мы с ним «делили» одну девчонку, которая и мне, и ему нравилась не только по пьесе, но и в жизни:
 
-- Она меня любит! -- кричал я.

-- Нет, меня! -- не уступил Юрка. Мы схватились за грудки и, забыв, что мы на сцене, сцепились не по-сценически. Нас расцепил Николай Карпович. Занавес быстро закрыли, недовольные зрители, им хотелось посмотреть-таки финал, разошлись. В зале одиноко сидела только наша любимая девчонка и горько плакала. Десятки лет прошло с того вечера, а сердце щемит, как вспомню.

…И  снова лето, снова белые ночи, когда солнце, кажется, совсем не уходит за горизонт и можно гулять по улицам села до нового дня. Но меня давно уже не тянет почему-то на ночную прогулку, да ещё с девчонкой рядом. Точно знаю: скучно мне с ней будет. Мы с ней -- из разных миров, уж не говорю про жизненный опыт.

Так что оставим «кесарю кесарево, а Богу -- Богово» и будем принимать жизнь такой, какая она у нас есть сейчас.

-- Время собирать камни и время разбрасывать их….
 
Спасибо Господу за то, что сохранил память о юности, о первых объятиях и первых поцелуях, о прогулках под луной и без неё, спасибо за то, что были мы когда-то молоды. Любить, творить и созидать, как прежде.

Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Поклонники изящной словесности наверняка помнят эти щемящие душу слова. Они принадлежат нашему великому поэту Сергею Есенину. Он написал их на заре туманной юности. Ему казалось, что его бесшабашная и бунтарская жизнь позади. Позднее Иосиф Уткин (современник поэта) о нём напишет:

Бунтующий и шалый, ты выкипел до дна. Кому нужны бокалы, бокалы без вина?..

...Здесь я, как автор этой книги, не соглашусь Юрием Варыгиным. А уж с Иосифом Уткиным и подавно. Я слышал об Уткине и даже что-то читал  из его стихов. Каждый из таких пустоцветов, как Уткин, норовили и норовят лягнуть Есенина:

Ты выкипел до дна!
Кому нужны бокалы,
Бокалы без вина.

Юра Варыгин почему-то помнит Уткина, и говорит, что это -- очень лирический поэт.  На самом деле, давно забытый литератор, а Есенина уже сто лет помнят. И сейчас читают ещё больше, чем раньше. Есенину многое приписывают. В том числе его бездумное пьянство, какие-то кутежи. Вы посмотрите, сколько он написал стихов! Сколько прозы? И всё это -- за три с небольшим десятка лет, если считать младенчество, -- и того меньше.  Когда ему было пить?  Во времена Есенина, негласно кем-то была создана группа  поэтов и писателей, которые тем только и занимались, что травили в газетах, книгах, на радио -- Есенина. Писали, что он -- пьяница.  Говорят, все это жестко контролировал Луначарский. Он и дал команду убить Есенина.

Сам Уткин -- второй Демьян Бедный.  Он писал пафосно героические стихи. Прославлял Ленина и Сталина. Это личное дело каждого поэта,  кому сказать доброе слово.  Но лирика Иосифа -- топорная, деревенской кузницы работа. Это не Твардовский, которого таскали по окопам.  Прямо на газетах записывали его стихи. Помните, Астафьев писал: газету наклеивали картошкой к картонке, а потом на  газете стихи писали обожженной палочкой, то есть сажей. Чтобы буквы были крупнее, так проще читать. 

Я и вспомнил Иосифа, потому что эти стишата о Есенине -- от первой до последней буквы -- лживые и проникнутые ненавистью к великому словотворцу. Наверное, было у  Уткина и что-то хорошее. Он погиб в авиакатастрофе, возвращаясь из Партизанского края в Белоруссии, как фронтовой корреспондент «Правды» и «Известий».  Но кто ему давал  право беспардонно, с уверенной наглостью, что его поддержат в этом, так травить  Есенина. Скрипели на гения и прочие бесталанные.

Но вернемся к Юрию Яковлевичу.

-- Есенина давно нет, а вот трогательные слова из его стихотворения остались у многих в памяти. На всю жизнь запомнил их и я. Ведь и моя жизнь, словно приснилась мне. Хотя, как ни странно, дожил я до 80 лет. И захотелось мне свои мысли и чувства вновь выразить в стихах, ибо я без них не могу:
 
Исполнилось уж восемьдесят мне,
И я давно не тот, что прежде,
 И к лоску равнодушен, и к одежде.
Теперь лишь только лира и семья
Всечасно согревают душу.
Жена да внуки -- в них любовь моя.
Да музыка, её люблю я слушать.

***
Счастливый, я по улицам брожу
Хоть старый, но вполне пригожий.
Зимой и летом родиной дышу,
И нету в мире ничего дороже.

Девятый десяток. Это надо же! Как вспомнишь прошлое, сразу же волосы дыбом встают. Сколько же в жизни я сделал ошибок, сколько нагрешил, хотя много сделал и хорошего. И как у Есенина, вся моя биография в моих стихах.

Наверно, каждый на закате дней
Всё чаще прожитую жизнь итожит,
пытаясь ясно разобраться в ней
И успокоиться скорей, быть может.
Но думам не уняться: так ли жил?
Туда ли шёл? И в те ль стучался двери?
Того ль любил, ласкал? Тому ль служил?
О том ли долго пел, тому ли верил?
Ведь всё сейчас не так, ведь всё не то:
Что было злом, теперь добром зовётся,
И никаким прославленным умом
Порадовать людей не удаётся.

В моём возрасте люди живут воспоминаниями. Они помогают легче переносить жизненные тяготы, с улыбкой смотреть в будущее и всё ещё чего-то ждать.
В моей памяти сохранились светлые воспоминания о моём родном Рождественском, где прошли моё детство и юность:

Опять увидел я во сне края родные,
Тропинки юности и лица дорогие,
Свой старый дом, в котором рос, мужал,
И небо синее -- от края и до края.
И сельский клуб, и Гошу-баяниста,
Прославленного местного артиста.
Он с детства меня к сцене приучил,
И я навеки жизнь ей посвятил.

Сцена всюду сопровождала меня: и в школе, и в армии. И сейчас я без неё не могу. Без сцены и стихов я -- никто.

Лариса Николаевна Сергеева родилась 3 апреля 1946 года в Казахстане, в семье учителя русского языка и мастера-сыродела. Третья -- из шести дочерей. Училась прилежно, уже в 7 классе папа стал доверять ей проверку тетрадей учеников начальных классов. В дальнейшей жизни пригодились приобретённые тогда навыки грамотного письма и красивый почерк.

Когда семья Ларисы переехала в Алтайский край, она поступила в Барнаульское медучилище. Жила -- на частной квартире. Днём училась, по вечерам подрабатывала сначала санитаркой, потом медсестрой в областном онкодиспансере. Получив диплом, уехала в город Славянск-на-Кубани. Там жила её родная бабушка -- заслуженный врач-терапевт. Устроилась в СЭС. В обязанности молодого специалиста входили поездки по хуторам и станицам, где вместе с сослуживцами она выявляла нарушения в санитарном состоянии общепита. Затем работала в санэпидемстанции в городе Чимкент.

Состоит в творческом клубе “Вдохновение”, в котором она реализовала себя  поэтом. Значительное влияние на образование и становление поэтессы оказал её учитель -- филолог Тамара Хведчене. Её первые стихи, написанные в период увлечения эзотерикой, тяжёлые и длинные, постепенно уступают место басням, сонетам, пародиям, былинам, песням, рубаи. В клубе “Вдохновение” Лариса Николаевна освоила даже жанры японской поэзии: хайку и танка.

В 2011 году выпустила один авторский сборник стихов “Путь сердца моего -- не прерванная нить жизни”, и два самиздатовских: “В очевидном дуализме быть единым” и “Для самых маленьких”. В Чимкенте вышел сборник “Синяя птица”. Там же её сочинения печатаются в газетах “Целина”,“Южный Казахстан”. Лариса Николаевна печаталась и в местных газетах: “Огни Сибири”, “Шанс”. Сейчас Лариса Николаевна готовит материал для сборника, где будут только эссе.

Ежегодно в  Чимкенте писательница встречается в казахский праздник “Бауермал” (день доброты и памяти близких -- по русски), с читателями -- в областной библиотеке для незрячих с людьми с ограниченными возможностями, где была проведена презентация её сборника “Синяя птица”. Тёплые встречи вдохновляют писательницу на новые произведения.

Активно принимает участие в различных поэтических конкурсах. В краевом -- на соискание премии им. Игнатия Рождественского-2012 она получила Диплом 1-й степени за басню “Обманутый кот”. О ней трижды печатали заметки в сборниках “Сто известных женщин Красноярского края”. Её стихи ежегодно публикуются в краевых коллективных сборниках: “Антология сибирской поэзии и прозы”, “Поэзия на Енисее”; в журнале “Литература Сибири”. А в 2014 году -- в общероссийском поэтическом сборнике “Строка за строкой”. Стихи Ларисы Сергеевой печатались в коллективном сборнике шарыповских авторов, членов клуба “Вдохновение” -- “Зёрнышки любви”.

Её активная гражданская позиция отмечена Благодарностью общественной палаты города Шарыпово за участие в акции “Поможем выздороветь” и грамотой Централизованной библиотечной системы Шарыпово за активное участие в творческих мероприятиях. Проживает в Шарыпове, где трудится в стоматологической   поликлинике.
 
Алёна АГАТ -- Гатьятулина. Карькова Елена Олеговна. Появление на свет этой девочки произошло 16 августа 1983, от любящих друг друга, а потом и её, -- родителей. Одним из мотивов, которые способствовали этому, было то, что её очень просила у мамы дочь Юля, которая старшее Алёны на 7 лет. Так и пела, на тот момент популярную песенку: «У меня сестрёнки нет, у меня братишки нет…», очень просила сестрёнку Алёнку. Родилась Алёна в Иркутской области, в городе Тайшете.

-- С самого детства, я, как-то, не очень хорошо относилась к имени Лена. Может, потому, что моя мама, Надежда Александровна Карькова, говорила: Лена от слова лень…» Может потому, что когда она собиралась меня поругать, начинала фразу таким строгим тоном: «Елена, иди сюда…» Так и пошло, что я представляюсь всегда именем Алёна, не смотря на имя в паспорте, -- рассказывает Елена Олеговна.

Мама вспоминает: будучи в отроческом возрасте, Алёна уже проявляла свои творческие способности в рисунках. Гуляет на улице, часто собирает камешки, разные веточки, шишки. Потом составляет из этого небольшие композиции на асфальте. Ещё тогда я объяснила ей, что есть  профессия дизайнера и, с этого момента, она мечтала им стать.

Окончив школу, Алёна поступила в Архитектурную Академию в Красноярске и успешно получила образование по специальности Архитектор.

-- В институте было здорово! Мне нравилось учиться. Я стала заниматься написанием стихотворений, посещала литературное объединение студентов и преподавателей КрасГАСА «Точка отсчёта». Эти стихотворения вошли в сборник, издаваемый  академией,  -- «Весенние ветры» 2005. Вот одно из стихотворений посвященное глухонемым людям:               
              Есть люди, не похожие на нас,
              Не могут они крикнуть, когда больно,
              Но крик души, не слышимый подчас
              Покажут они жестами спокойно.         
                (2003 год).

-- Точно не помню, -- говорит Алена, --  Но, по-моему, именно с этого момента наступило мое творческое начало, которое я стала выражать в стихотворной форме.   В 2009 году у меня родился сын Дима, которого я ждала с огромной радостью.  Жизнь, конечно, сложилась немного не так, как я предполагала, но это не меняет моего позитивного отношения к ней.  Была два раза за мужем. Живу в  Сосновоборске.  Я ухаживаю за своей родной бабушкой Катей, которой в этом году исполняется 90 лет, и воспитываю десятилетнего сына Диму.

Приехала она в  Сосновоборск в октябре 2017 года,  стала ходить в Городскую библиотеку им. В. М. Шукшина, брать книги для бабушки. Там же и познакомилась с новыми людьми. Активно писать стихотворения начала в 2018 году, после встречи с Андреем Владимировичем Горбуновым. Большинство стихотворений было посвящено именно ему. Примерно в это время присоединилась к литературному объединению «Вдохновение -- Среда» и с доброго посыла Ларисы Валентиновны Голощаповой, главного идейного вдохновителя нашего объединения, стала печататься в издательстве «Буква Статейнова».

В 2018 году вышел  её первый авторский сборник под названием «Обычная жизнь в стихотворениях». Книга задумывалась, как подарочное издание для моего мужчины Андрея, на день рождение. Тираж ее был 20   экземпляров,  и все они были подарены добрым людям, в том числе и ему -- на день рождение. В Краевой библиотеке, к слову, тоже есть экземпляр этой книги, как и в библиотеке  Сосновоборска.

Затем печаталась в сборниках «Жемчужины русской литературы Поэзия ХХ1 - го века» в 2019 году, а так же в журнале «Литература Сибири» в 19 номере, так же в издательстве «Буква  Статейнова». Алёна в 2018 году поступила в семинарию «Центр Имени святителя Игнатия Брянчанинова», на факультет Православной психологии.

-- Обучение здесь даёт возможность понять себя глубже. Получить неоценимый опыт общения и впитать новую столь желаемую информацию. А так же осознать, что ты нужен в этом мире, и твоя помощь требуется другим людям.

Её творчество больше связано с любовью к Богу. Именно  отношение к  Нему и решение пойти учиться на Православного психолога ярко выражено в её стихотворениях.  Пишет так же и светские стихотворения, про любовь, жизнь и многое другое.

Алёна с детства, так привили родители, верила в Бога.  Даже, в юности поздно возвращалась домой с прогулки и, опаздывая к оговоренному времени, шла и молилась, и просила Бога, чтобы он помог, и родители не ругали за опоздание. И знаете, помогало, родители или не ругали или совсем не сильно.
Своеобразное отношение к Богу у Алены было с детства. Она с ним разговаривала, как с хорошим приятелем-другом, который, может помочь в любую минуту, на которого она всегда надеялась и ждала помощи.

-- Я искренне верю и знаю, что Бог ведёт каждого человека тем путем, каким именно этому человеку  нужно… Вот одно из её стихотворений отражающее, отношение к Нему и к жизни:

Я верю…
Я верю в то, что Бог средь нас всё время.
Он с нами говорит лишь в разных лицах
Посредством мыслей собственных, неверия,
Людей других и пролетевшей птицы.

Я верю в то, что Бог средь нас всё время.
Читаешь книгу ты иль только, что проснулся.
Я знаю, что он жизнь тому доверил,
К кому своей рукою прикоснулся.

Я верю в то, что  Бог средь нас всё время
И Он ведет нас тем путем, как нужно
И пусть не станет человеку жизнь потерей
Прославим имя  Господа все дружно!

Тимур Назимков (1963 --1988 г.г.) родился 18 января 1963 года в Минусинске, в семье геологов. Вскоре после рождения сына, семья переехала на север.
За короткую жизнь -- 25 лет, 4 месяца и 9 дней -- он сделал не мало. Главное в его наследии -- стихи и проза. Но также остались и сочинённые им песни, рисунки и акварели, случайно сохранившиеся поделки из дерева, картона, глины.

Среднее образование получал в школе посёлка Туруханск и в школе № 4 Красноярска. Окончил художественную школу № 1 имени В. И. Сурикова. В 1980 году поступил на филологический факультет Томского государственного университета, через год перевёлся в Новосибирский педагогический институт.
Рисовать, писать прозу и стихи, сочинять музыку начал ещё в детстве. Много читал, много учился. Любил путешествовать, побывал в Москве, Ленинграде, Крыму, на Кавказе, Алтае, в Алма-Ате, Бурятии. В качестве рабочего геологических партий прошёл маршруты Забайкалья, Таймыра, Эвенкии. Ездил по Сибири вместе с отцом-геологом.

После смерти, стараниями его друзей и родственников, были изданы три книги  лирики, названные “Стихотворения” (1989, 1991 и 1993 годы). Книга “Проза”, в которую вошли две повести о школе: “За шаг до порога” и “Гиплаты, простите взрослых!” (вышла в 1992 году). В 1994 году -- книга эссе “Растворение души” -- в ней маленькие рассказы, наблюдения характеров, событий, своеобразные притчи. Книга “Судия мне -- Бог” (1998 год) и сборник избранных стихов “В душе моей нежность” (2003 год) -- переиздания. Даже самые близкие Тимуру люди не предполагали такой объём написанного. А после него -- раскрылись ящики стола, папки со стеллажей, тетради и блокноты. Стихи принесли одноклассники, знакомые. В короткое время было издано почти всё.  Благодаря его маме.

Главной в своём творчестве автор считал поэзию. В его лирике выделяются три темы: понимание поэзии как высшей, редкой, позволяющей постичь мир, ценности жизни; предпочтение смерти перед жизнью, растерявшей, унизившей идеалы; неприятие всего скотского в человеческой натуре, прежде всего, в себе. Его работы отличает исповедальная манера изложения, чистый, эмоционально богатый язык. Всё его творчество -- по сути размышления, вопросы молодого человека к себе, к бесконечной череде предков, а иногда и потомков (“Мне всё равно, что скажешь ты, о мой насмешливый потомок”), вопросов к той силе, которую люди зовут Богом.

Он не обивал пороги издательств. Лишь однажды, в пединституте, отнёс свою  школьную повесть “За шаг до порога” в журнал “Сибирские огни”. Получил от редактора отдела П. Муравьёва хорошую оценку с выводом: надо печатать. Но редколлегия журнала приостановила столь неосмотрительный шаг: молод, не член Союза, должен пройти через семинар и т. д. С тех пор стихи свои, как слишком личное, мало кому показывал, боялся равнодушия людей к своим  чувствам и мыслям. Стихи -- “моя душа”, “в поэзии вся жизнь моя,” -- писал он.

При всей склонности к важнейшим, не столь уж радостным темам жизни, Тимур был человеком общительным, с развитым чувством юмора, тонко воспринимал настроение человека и никогда не позволял себе оскорбить, унизить его: “Я чужую боль, как свою, понимаю, водку с ней пью”.

Основа личности Тимура Назимкова -- верное чувствование себя, собственного мироощущения --  большинством современников не было понято при его жизни. Время его жизни совпало с большим безверием, чем с послеленинской — послехрущёвской циничной эпохой.
Неприятие его личности окружающими, считающими его мировоззрение отступлением от нормы, заставляло поэта страдать. Дома, в школе, в институте, во всей жизни -- этого молодого человека старались “перевоспитать”, перевести на общую безбожественную дорогу. Это было невозможно.

19 сентября 1983 года Тимур Назимков впервые столкнулся с психиатрами. 27 мая 1988 года он сам  ушёл из жизни. Время Тимура Назимкова и первое десятилетие после него -- не время поэзии одиночек, а время делания и печатания стихов сочинителями разных направлений, групп, кружков и объединений. Каждый поэтический ареал имел своего главного стихотворца.

Назимков был вне этого явления; он обособлен, как и всякий “поэт от Бога”, его творчество -- для всех. Он пока ещё не осмыслен всесторонне ни одним критиком, поэтом или философом и в наших реалиях, видимо, будет осмыслен не скоро. Даже после смерти писателя его книги продолжают читать, над ними размышляют, пишут отзывы. Много поклонников приобрели и продолжают  приобретать книги   Назимкова.

Вот что говорят о нём читатели в своих отзывах: “Настоящий поэт говорит от имени какой-то группы, слоя, иногда и целого народа. Ему только кажется, что он говорит в основном о своём и о себе...Сейчас уже ясно, что голосом Тимура Назимкова говорили и говорят те представители русского молодого поколения конца XX века, эпохи застоя, которые корнями крепко были связаны с традицией русской литературы…Для них самым важным было сохранить достоинство в “эпоху извращенья”…
Литературная известность Тимура Назимкова  достаточно скромна. Его имя мало что говорит даже его землякам. Но надо учесть, что для серьёзной жизни в литературе он ещё дитя…Впереди --  будущее”.

Голос рано ушедшего из жизни творца, писателя, поэта и по сей день продолжает звучать, завязывать разговор с оставшимися на земле. Тимура Назимкова читают, если находят его книги.

А теперь ещё об одном известном сегодня публицисте  Приенисейского края. Валентина Семёновна Капошко  родилась за год до  Великой Отечественной войны.  В селе Тарханка Ужурского района Красноярского края. Семья,  Семена Андреевича Маркина и  Натальи Артемьевна Лопатиной, уже имела двоих детей.  Володю 1934 года рождения и Нину -- 1937 года. Вскоре семья переехала в образовавшийся зерносовхоз «Сталинец» центральная усадьба которого расположилась на станции Крутояр. Семья Семена Андреевича поселилась на отделении № 3 --  в маленьком посёлке,  в шести километрах от центральной усадьбы.

Построек в посёлке было мало: три барака по шесть квартир и три бревенчатых двухквартирных дома. На окраине посёлка -- особняком -- смотрелся колодец. С воротом, глубокий, с очень вкусной водой. На расстоянии от всех построек теплилась банька, куда в субботний день заводилась вода и согревалась кем-то в большом котле. Первыми мылись женщины и дети. Затем в баню шли мужчины, коих было очень мало.

Хотя у нас в Татьяновке, в общественной бане при колхозе, первыми всегда ходили мужчины.  Считалось, пустить первыми женщин, значит совсем не уважать себя.  Потом во дворе у каждого появились свои бани, но первыми -- и туда всегда ходили мужчины.

Как вспоминает Валентина Семеновна, был на отделении конный двор. Кони тогда оказывались единственной тягловой силой. Ну ещё -- женщины и старики.  В войну бороны и сеялки они таскали на своих плечах.

Жила на отделении и кузница.  Она дымила пока  мужчин не мобилизовали на войну. Надолго встали около кузницы две «колесухи» и несколько сеялок. Опустел за посёлком зерносклад. Между кузницей и зерноскладом -- на годы замерли два полуразрушенных комбайна -- место игр подрастающих ребятишек.
На отшибе располагалась «заправка» -- склад с горюче-смазочными материалами. Только чем и что заправлять? В селе-то остались одни женщины.
Маркины и обжиться не успели на новом месте, как отца забрали   сначала в Монголию, а затем отправили на западный фронт.

Через какое-то время вернулись с фронта первые искалеченные мужчины. Это уже подспорье в хозяйстве матерям. Начали оживлять кое-какую технику, пахать да сеять зерновые. Поля обширные, плодородные, безлесые. Кругом степь. Жить-то как-то надо, детишек поднимать, самим не пасть духом. С помощью мужчин-инвалидов осилили лишь  частичную возможность отделения. 

На окраине отделения протекала речка Сухашка. По идее, она должна впадать в более крупную речку Сереж. Который, в свою очередь, обрамляет железнодорожную станцию Крутояр, где находилась центральная усадьба зерносовхоза «Сталинец», а позднее -- «Андроновского».

Бедная Сухашка! Она доносила свои воды до Сережа только в половодье. Летом же перемычки между глубокими озерками пересыхали. Зато какое раздолье были эти озерки для ребятишек, предоставленных самим себе. Соревновалась детвора: кто переплывет без рук -- это на спинке только с ногами. И городских бассейнов с инструкторами не надо было. На всём природном учились всему, закалялись, готовили свое тело и дух к большой жизни.   

Активная жизнь на третьем отделении, как и во всей стране, началась с приходом победы на  Германией.  А мы, пока, обратим  внимание на некоторые эпизоды из жизни Валентины Семёновны, о которых она поведала.

Первый: я -- на руках у мамы. Рядом стоит незнакомый мужчина. Мама с ним разговаривает, у ног мужчины лежит белая собака. Я её боюсь. Наверное, по этому мама держит  меня на руках. Одеты все по-летнему. Ярко светит солнце. Несколько лет спустя я попыталась выяснить с помощью мамы что же запечатлелось в моей памяти. Мама предположила, что она со мной, двухлетней, посетила соседнюю деревню Ракитку, чтобы выменять какие-либо вещи на зерно. В Ракитке в те времена существовал колхоз. Трудодни колхозникам выплачивали натурой. К началу войны запасы зерновых у них скопились приличные.  Чтобы как-то прокормить нашу семью из пяти человек, мама за годы войны вынесла все вещи, которые имели более-менее товарный вид.

Второй:  сестра, старше меня на два с половиной года, открыв сундук, копается вещах. Я тоже пытаюсь сунуть туда руки и нос. Любопытно же, что там лежит. И вдруг из вещей выползает мышка и прокусывает мне пальчик. Он покрывается кровью. Мне больно. Я начинаю реветь. Подходит бабушка. Она одета во все тёмное -- широкая юбка, с напуском кофта. Это у нас гостила папина мама из деревни Тарханка. Она взяла меня на руки, смыла с пальчика кровь, успокоила, а сестре велела закрыть сундук.
Добрая бабушка прожила у нас недолго. Вскоре ее забрала к себе папина сестра. Мне было около трёх лет.

Третий: сижу на кровати, опершись спиной о стенку, закрывшись одеялом по самую шею. В доме -- холодно. Передо мною на одеяле -- кучка жареной пшеницы. Мама с зернотока принесла в карманах. Детей-то чем-то надо кормить.

Высовывая руку из-под одеяла, зёрнышко за зёрнышком -- отправляю пшеницу в рот. Тщательно пережёвываю, глотаю. Вкуснотища! Насыщаюсь!
Вдруг влетает с улицы брат, старше меня на пять с небольшим лет, бросается на меня с криком.

-- Ты что наделала! Теперь маму посадят в тюрьму! -- И начинает кулаками колотить меня по голове и лицу (все остальное закрыто одеялом). Брат бил меня так долго, что я уже перестала ощущать боль и у меня не стало сил кричать и плакать. На шум заглянула бабушка-соседка, брат всё кричал, что маму посадят в тюрьму, и отняла меня у него -- уже посиневшую, с разбитой головой, с расквашенным лицом.

Оказалось, что из коридора нашего барака вышла незнакомая женщина, и брат подумал, что это «начальница», что она побывала у нас и увидела ворованную пшеницу, которую я уплетала за обе щёки.

Сходили за мамой на зерноток, обвязали меня мокрыми полотенцами, уложили в постель. Долго болела. С тех пор голова моя стала часто давать сбои, ослаб слух, а лицо утратило симметрию.  Мне было около четырёх лет.  Скажите, могла я после этого не взять в руки перо и не писать?

Осень 1945 года сложилась для жителей посёлка счастливой. Один за другим возвращались оставшиеся в живых  мужчины. Их было пятеро. Один из них -- отец Валентины Семеновны -- Семён Андреевич Маркин. Это было уже в ноябре, по первому снегу. Встречали  фронтовиков всем посёлком. Посёлок был небольшой. И горе, и радость переживали вместе.

Мне было пять лет и десять месяцев. Только тогда я увидела, как выглядит мой  родитель. Ведь он ушёл на войну, когда я была еще несмышлёнышем. 

В 1946 году у нас открылась малокомплектная школа, и я пошла в первый класс. После начального образования -- среднее -- в Крутояре. Осенью, весной шесть километров -- туда поутру, шесть  километров -- вечером обратно -- пешком. Зимой родители снимали для нас квартиру в Крутояре -- морозно ходить-то.

После Крутоярской  школы, в 1957 году, поступила в Красноярский педагогический институт -- на биолого-географический факультет. Решением квалификационной комиссии, Валентина Семеновна стала учителем средней школы.  Фамилию Капошко  она носит в связи с замужеством. При расторжении брака оставила фамилию бывшего мужа и сына.
Официально: её трудовой стаж -- 45 лет. Первые 15 лет -- в сельских школах Красноярского края. Затем трудилась в школе-интернате в Красноярске.

Детство, проведенное на природе, в сельской местности, характер предметов, которые вела в школе, общение с природой окрестностей Красноярска -- способствовали пробуждению чувств, любви к природе, которые она передавала детям. Сама  старалась подавать пример, быть образцом, вести их за собой.

Многие из её учеников и учениц приобщились к литературе. Она этим гордится. Ведь сознательно  старалась кое-какие правила стихосложения, сочинительские навыки   -- формировать и у них, включая их в массовое творчество к праздникам, к особым явлениям в природе: первый снег, первый ручеёк, дождь после долгой засухи, зазеленевший лес… Это так называемые событийные стихи. Хотя все против них, Капошка учила детей писать именно так. А полюбите стихи, сами разбирайтесь в их смысле и предназначении.

Ведь ее и саму когда-то в школе просили в стихотворениях осветить какое-либо мероприятие. Юбилей, приезд гостей, праздник.  Как отказаться.  Тогда такого и быть не могло... Издавать свои стихотворения и прозу её уговорила  внучка Светлана. Как бы обязала печататься. К тому времени, домашний архив у  неё со Светой уже был готов к печати. Но ведь голова ещё работала, стихи писать она не бросала.   Это увлечение помогало ей быть счастливой. Стихов у ней к этому времени опубликовано много.

В  2007 году напечаталась в сборнике стихов «Россия, Русь! Храни себя, храни". В 2008 году -- хорошая подборка стихов в сборнике «Теплый октябрь",  издательство «Буква Статейнова». В 2010 году -- в журнале «Литература Сибири». В 2017 году --  подборка стихов в «Антологии детской книги», том  пятый.» В 2017 году -- в журнале «Литература Сибири»

В 2019 году публикуется в  сборнике стихов «Жемчужины русской литературы. Поэзия, ХХI век».   В 2019 году в журнале «Литература Сибири», в газете «Литературный Красноярск». Сейчас она готовит в изданию свою первую  книгу стихов и прозы.


Рецензии