немного мистики...

Алексей Чаус
Конец сентября. Замечательное время. Деревья в лесу только начинают менять зелёные летние уборы на золотисто-оранжевые осенние. В воздухе летают маленькие липкие паутинки. Яркое солнце слепит глаза. На яблонях и сливах в заброшенном саду деревни Пожарское всё ещё висят налитые соком плоды. Вон там неподалёку, в берёзках, точно подберёзовиков можно набрать. Лепотаааааааааа…
Мне однако не до всех этих красот. «В левой руке «сникерс», в правой руке «марс»…» А нет не то… В левой – «фискарь», лопата с укороченным металлическим черенком, а в правой- «Аська», металлодетектор «АСЕ-250». И брожу я, уткнувшись взглядом в землю, по заброшенной лет пятьдесят назад деревне. Жду когда «Аська» правильно запищит)))).
Неподалёку также бродит Слонёнок. Серёга-мой брат. Мы уже походили по распашке – перепаханному картофельному полю, теперь ушли под сень фруктовых деревьев. Ага…сигнал. Лопату в землю, что у нас тут? Золотистый кругляш, перекрещенные колосья и год – 1936. О как, 10 пфеннигов. Я набрал в грудь воздуха и заорал «Дойчлан, дойчланд юбер аллес!». Сейчас Серёга всё равно спросит «чего откапал?». Ан нет, тоже около ямки на коленях. И мне в ответ доносится «Боже царя храни». Чего-то дореволюционное нашёл.
Это уже традиция такая. Поначалу, как только началось наше увлечение «копом», если кто чего нашёл другой сразу к нему бежал поглядеть. Любопытство – куда его девать? Вот и порешили, чтобы не бегать друг за другом по полю, орать гимн того государства монету или артефакт которого откопал. В основном конечно «Боже царя храни» да «Союз нерушимый» раздавались над полями, но пару раз Слоник и «Марсельезу» затягивал, когда пуговки или пряжки солдат Великой армии находил. Ходим дальше.
Вот опять – Союз нерушимый республик свободных… Что-то как-то весело голосит. Оборачиваюсь и вижу «трусы и рубашка лежат на песке», а нет, почудилось)))) Прибор и лопата лежат на земле, а здоровенный мужик, под метр девяносто ростом, орёт Гимн СССР и выделывает ногами что-то вроде гопака. Вот уж правда, доволен как слон.
-Ты чего нарыл-то, - ору.
-Полтинник двадцать четвёртого года, - ну да, есть чему радоваться. Подхожу посмотреть.
- А шо ж ты, мамонт доморощенный, союз нерушимый орёшь?
- А чего надо?
Эх ты, дуб в цвету. Интернационал.
- А я и не знал,- и мы в два голоса заорали – Вставай проклятьем заклеймённый.
В общем весело. Потом к нам пришла охотничья собака, пятнистая и лопоухая. Слоник скормил ей бутерброд с салом. Зажевала за милую душу, пару минут побегала за нами, и ускакала в лес. А вскоре пришёл и человек с ружьём. Для начала вопросил, сколько мы золота накопали. Пожав плечами, мы объяснили, что на золото нынче не сезон, медь в основном роем. Мужик ещё минут пять поглядел на то, как мы ходим под яблонями, в три этажа костеря «хвостатую сволочь», которая вместо того, чтобы уток или зайцев поднимать, бегает непонятно где, да и сам ушёл в лес.
Скоро и мы, собравшись, ушли с деревни. Неподалёку в лесу был ещё господский дом и небольшой хуторок. Пока шли по лесу шуганули зайца, вот он улепётывал. Господский дом оказался перерыт, что называется, на метр в глубину. Потому потопали к хутору. Повезло, им коллеги видимо пренебрегли, не копаный от слова совсем. Полтора десятка монет, среди них три серебрушки, пара нательных крестов, причём один серебряный в эмалях, и увольнительный знак 90 Онежского пехотного полка. Много уроженцев Хохловской волости служили в 23-й пехотной дивизии (Беломорский, Онежский, Двинский и Печорский полки).
Пора и честь знать. Мы ушли нынче на оба выходных, поэтому была с собой и палатка, и коврики-пенки, и какой-никакой запас продуктов. Место для ночлега мы обговорили заранее. Надо было вернуться в Пожарское, перейти по мосту речку и пройти налево в лес метров 500. С трёх сторон окружённая березняком полянка, а на краю у овражка растёт лиственница. Тихо и красиво. В овражке бьёт небольшой родничок, вода холоднющая и необычайно вкусная. Что ещё надо для счастья?
На полпути от Пожарского к речке, на обочине дороги, углядели какие-то большие камни. Подоши поближе, ёшь-моё, это ж памятники. Причём дореволюционные. Кто их сюда приволок?
- А ведь тётка Люська, похоже, была права. Было здесь дворянское кладбище, вон там в липовой рощице, - говорю.
Слоник что-то разглядывает на дороге.
- Вот гандон перештопанный, козлина!!!
- Чего там?
- Да этот урод памятники в дорогу закатал, чтоб не размывало видать.
- Кто?
- Да фермер, этот грёбаный. Только он сюда ездит тот пятак распахивать на картошку.
- Ну что с идиота взять, своих мозгов не вложишь. Давай эти, хоть, сволокём обратно.
Ох тяжелы камушки-то, ох тяжелы.
Палатка установлена, весело трещит костерок, в медном котелке бурлят макароны. Котелок этот мы нашли на чердаке в заброшенной деревне под Велижем. А рядом целый чемодан гранёных стаканов. Старый обтерханный чемодан, обитый светло-коричневым дермантином, и в нём 52 стаканА)))
Я сижу у костра на брёвнышке, смотрю за ужином, чтоб не сбежал, а Слоник, усевшись по-турецки на пенке, ножом вскрывает банку говяжьей тушёнки.
- Да и вторую открывай, нажористей будет.
- Ага, а завтра чего будем жрать?
- У ти мой домовитый. У меня ещё две банки кильки в томате есть, позавтракаешь.
Серёга плотоядно облизнулся, и произвёл губами громкий всасывающий звук.
- Цыц, тебе сказано, завтра. А нынче  – вот «паста далла фореста».
- Ты по-каковски ругаешься?- удивился братец.
- По-итальянски. «Макароны из лесу», на сегодняшний вечер моё фирменное блюдО. С тушёнкой и грибным сыром «Хохланд».
И снова странные звуки и облизывания. Серый потряс коробку с яблочным соком, даже не булькнуло.
- Пусто, от слова сапсем,- объявил, - и чего будем пить?
- Вот савершенно ви, дорогой товарищч, неправильно ставите вопрос. Ежели пить, то вон, родник, две минуты по-пластунски. Хлебай водичку. А спросить надо, что мы будем выпить?
- Воть, - я достал из бокового кармана рюкзака плоскую стеклянную фляжку и кинул её Слонику.
- О, «Крепкий орешек». Это с тех пор как с Семёнычем в Витебск ездили?
- Да не. Мы ж тогда ещё по пути всё приговорили. Только Бобр за рулём облизывался. В августе ездили Дашку к школе одевать, вот я в «Короне» и закупился, - ответил я, и из другого кармана появилась вторая бутылка.
- Эй, да мы ж уклюкаемся,- возопил братишка.
- А тебе что завтра, в шесть утра вставать? Или на работу? Выдрыхнешься, сползаешь к родничку, ледяной водички похлебаешь, и потопаем дальше. До Цурковки тут по прямой километра три.
- Ну да, по полям да оврагам ноги бить.
- Не развалишься, - я снова полез в рюкзак, - а вот и запивон.
На свет появилась полторашк а «Кока-колы».
- Ну тады, ой, - повеселел Слоник, и с хрустом свернул пробку. «Паста далла фореста» под «жидкого Брюса Уиллиса» зашла на ура.
Незаметно подкрались сумерки. У костерка тепло и даже как-то уютно. В голове лёгкий хмельной туман, в пузе приятная сытая тяжесть. Позади меня на коврике сопит Серёга – сморило.
Люблю смотреть на огонь. Есть в танце рыжих языков пламени что-то завораживающее, первобытное. Эй, где вы, саламандры? Голова клонится на грудь…
-Здравия желаю, ваше благородие, - от крика Слонёнка я аж подпрыгнул, и резко обернулся назад. Братец стоял вытянувшись по стойке «смирно», задрав подбородок, и, что называется, «ел глазами» что-то у меня за спиной. Прям в лучших традициях плац-парадной муштры времен императора Николая Павловича. И откуда это в человеке в армии не служившем? Глаза у него закрылись, и тело рухнуло обратно на пенку.
-Хороший солдат. Гвардеец, - раздалось у меня за спиной. Да что ж я сегодня как волчок верчусь. Е-моё, здравствуй белка. Хотя нет, она ж к двум сразу не приходит, наверное.  Слон же это тоже видел, если так орал.
Напротив, с той стороны костерка стоял натуральный подпоручик Русской Императорской Армии. Серая шинель, перетянутая ремнями походной амуниции, шашка на левом боку, кобура справа. Тьфу, напугал, блин. Чёртовы реконы. А вообще-то, прикольно смотрится.
- Подпоручик Кузьмицкий, 149 Черноморский пехотный полк,- представился наш гость, приложив ладонь к козырьку.
Ну да, на его погонах видна шифровка 149. Чё у него совсем крыша поехала, заигрался? Ладно, блин. Я щёлкнул каблуками ботинок, резко кивнул, - Капитан Шамшин, лейб-гвардии Финляндский, - вот и думай теперь, подпоручик.
- Простите, вы из тех Шамшиных, у которых имение здесь неподалёку, за Лубней?
Ни фига себе, какой подкованный попался. И откуда ему знать здешних помещиков-то? Тоже как я в архивах сидит?
- Да из тех. А вы как здесь подпоручик?
- Я с фронта. Из-под Ивангорода. После форсирования Вислы, наш полк наступал, и вот под небольшой деревушкой Гулки был очень упорный бой. Командира полка ранило. Мы пошли в штыковую, чтобы выбить германцев с опушки леса, и тут ударила их артиллерия. Роты в один миг не стало, только чёрные кусты разрывов кругом. А потом меня как  великан какой-то смахнул ладонью своей. Сильно, видимо, контузило. Более-менее начал что-то понимать только здесь, на дороге. Сейчас какой месяц, год?
- Сентябрь, пятнадцатого,- только и смог промычать я. Совсем у паренька крыша съехала. Молодой ведь совсем, лет двадцать на вид. Заигрался в реконструкцию.
- Вот видите. Почти год по госпиталям. Совсем ничего не помню,- тут он улыбнулся, и стал совсем на мальчишку походить, - я к Белановичам иду. Тут в полутора верстах, за Пожарским их дом. Вы ведь их знаете. Оленька, младшая дочь Николая Петровича, моя невеста.
- Не имел чести,- да у меня сейчас у самого крыша съедет. Это ж господский дом Белановичей мы сегодня копали.
- Пойду я, Оленька ведь ждёт, - вновь улыбнулся он.
- Да куда ж вы, ночь уже, оставайтесь с нами до утра.
-  Спасибо, но мне надо спешить, меня же невеста ждёт, - и подпоручик растворился в ночной темноте. Даже шагов не слышно, только трещит огонь а костре.
Я присел обратно на брёвнышко, и похоже промахнулся. Свалился прямо на Серёгу, пребольно ударившись спиной об его коленку. Тот недовольно забормотал, лазают тут всякие, спать не дают.
- Пошли в палатку, - говорю, - развалился тут, простудишься. Ты чего сейчас орал?
- А  хрень какая-то приснилась. Будто у костра царский офицер стоит. А мож белогвардейский. Всё не приставай, спать, спать, спать…
Продрыхли мы часов до десяти утра, реанимировались ледяной водичкой из родника, свернули палатку и уши к Цурковке.
Дома я был к шести вечера. Детёнки мне обрадовались, начали расспрашивать чего нашёл. Похвастался находками им и жене, выслушал ворчание тёщи, чего мол из-за такой фигни ноги в задницу вбивать. Залез в ванну и так расслабился, что чуть не заснул прямо в воде. В состоянии «зомби» добрёл до дивана и мгновенно заснул.
Разбудил меня звонок мобильника. Кому там чего надо? Еле глаза разлепил, о Андрюха-антиквар. А время-то, блин, полпервого. Нажимаю клавишу ответа.
- Привет, чего делаешь?
-Вот ты не поверишь, сплю! – шепчу в трубку, - полпервого ночи, чтоб тебя.
- Везёт тебе, а я вот только с делами разобрался. Я чего звоню, мне тут альбом принесли старый, дореволюционный. Фотки есть с военными, приходи, посмотришь, мож чего выберешь.
- Ладно завтра приду, после работы. А нет уже сегодня, - я отбился.
   Естественно я не выдержал, и сбежал с работы ещё до обеда, зам я генерального, или где? Кому надо тот меня и по сотовому найдёт. И вот уже Андрюха выкладывает на стол в своей подсобке альбом. Вытертая бархатная обивка зелёного цвета, медные фигурные уголки, сломанная медная же застёжка.
- Знаешь та мадам, которая альбом принесла, интересную историю рассказала. Её прадед один из всей семьи остался. Отец его, старый помещик, умер в 1918, младший брат вроде с белыми из Крыма уплыл. В доме только три дочери жили, где-то в деревне. А прадед этот в Смоленске инженером работал, к ним только на выходные приезжал, да и то нечасто. Вот в двадцать первом, вроде, году как-то приехал, а в сёстры убитые, и из дома всё ценное вынесено. Так бандитов и не нашли. Вот такая вот история, страшная.
- Да ну тебя,- говорю, - хорошь пугать. Цену набиваешь?
- Ещё чего, - Андрюха вроде как даже обиделся, - смотри да выбирай. И ушёл в торговый зал.
Листаю толстые картонные страницы. Некоторые фотографии наклеены, но большинство вставлены в бумажные уголки. Ага, вот бравый драгунский ротмистр, белый клапан на воротнике, шифровку правда не видать. А усищи-то какие, густые, ухоженные. Вот он же, с женой похоже. Дальше идут семейные фотки, дети, отдельно и все вместе, с родителями. Вот уже повзрослевшие, невысокий полноватый паренёк в студенческой тужурке и мальчишка гимназист. Вот три девушки сидят в беседке. А вот одна из них с каким-то офицером. Пля… Я чуть не отбросил от себя альбом. С фото на меня смотрел мой ночной визитёр, подпоручик. Очуметь…
Точно он. Вот дела. А это значится Оленька. Красивая темноволосая девушка с яркими светлыми смеющимися глазами. Да, молодые, красивые и счастливые. Нет ещё наверное ни войны, ни бед.
Переворачиваю пару страниц. Вот Оля в тёмном платье, с чёрной шалью, накинутой на голову, стоит возле памятника. Это отцовский что ли? Фотография маленькая, но достаточно чёткая. Где-то тут у Андрюхи лупа была. Ага вот она. На невысокой, ей чуть выше пояса, плоской гранитной плите вырезаны золочёные буквы:
                Подпоручик
                149 Черноморского пехотного полка
                Николай Петрович Кузьмицкий
                убит в бою 12 октября 1914 года

- Андрюха, - кричу, - я весь альбом заберу. Что ты за него хочешь?
Я ехал в трамвае, за стеклом проплывали смоленские улицы, деревья в осенних нарядах. А перед глазами стояла картина- затянутая в ремни фигура офицера на просёлке посреди ночного леса. Вот он выходит на прогалину, и из ночной темноты проступают контуры большого деревянного барского дома. Открывается дверь и на открытую веранду выходит закутанная в тёмную шаль стройная фигурка. А в руке у неё яркой  путеводной звездой горит керосиновая лампа. И он бросается к невесте. Дай бог, чтоб так оно и было. Дай бог…