Поэт и муза

         
                ПОЭТ и МУЗА
                (конец 70-х)

      
         Поэт Александр Залесский сидел на узенькой тумбочке в прихожей своей коммунальной квартиры и писал стихи.
Был поздний час, соседи уже легли спать.
         Тумбочка, на которой он сидел, стояла прямо под его вешалкой, плотно забитой верхней одеждой. Именно здесь к нему приходило вдохновение.
         Тут среди старых женских шуб поэт чувствовал себя легко и свободно.
 «Мой Парнас», -- мечтательно говорил он. Зарывшись с головой в мутон и каракуль, только здесь Залесский мог по-настоящему сосредоточиться. В его комнате жена с вечно орущим годовалым ребёнком мешала ему работать.
         Писал он без машинки, прямо в блокнот. Иногда задумавшись, напряжённо смотрел в пустоту, доводя себя до изнеможения в мучительном поиске рифмы.
         Что можно сказать о его внешности. Она у него была самая заурядная –- маленький, кругленький, лысоватый.
Чего не скажешь про его глаза -- удивительно подвижные, живые и выразительные.

         Особенно хорошо ему писалось по ночам, когда ничто не отвлекало его от работы. Вот и сейчас Александр уже почти поймал рифму, которая вот-вот должна была забиться в его руках, как пойманная на крючок рыбка. Оставалось только подсечь.

         В этот самый момент его жена Цецилия вышла в коридор с ночной вазой в руках. По комплекции она была на голову выше мужа. Но Александра это нисколечко не смущало, он вообще никогда не комплексовал.
         -- Митенька опять обосрался, -- обречённо сказала она. – Больше ему овсянку не давать. Супруга сходила в туалет, вылила содержимое ёмкости в унитаз, затем вымыла горшок в ванной и пошла в свою комнату.
      
         Залесский спрыгнул со своего Парнаса и закричал.
         -- Ну что ты наделала, Цецилия! – я весь день искал эту рифму. И вот когда она была у меня буквально на кончике пера,
ты спугнула её. Эту нежную, робкую девушку, которая хотела доверить мне своё самое сокровенное. А ведь мне завтра сдавать поэму. Ты хоть подумала: на что мы будем жить, если худсовет не примет её, распалялся Залесский.
   
   
        Супруга уже давно привыкла к его нервным срывам, старалась на них не обращать внимания и по возможности избегать скандалов, особенно ночью, чтобы не будить соседей. Поэтому она, не вступая в перепалку, постаралась побыстрее прошмыгнуть в свою комнату. Но, проходя мимо мужа, жена отчётливо уловила идущий от него запах водки.
        «Когда же это он только успел набраться», удивилась она.
        -- Лучше бы мусор вынес. Третий день ведро на кухне стоит, -- проворчала супруга.
        -- Но можно хотя бы ночью меня не беспокоить! -- взмолился Залесский.
        -- Да, забыла тебе сказать, -- уже в своих дверях добавила Цецилия, -- звонила Муза Львовна. Просила передать, что она закончила перевод твоих стихов на чувашский.
        -- Хоть одна хорошая новость за день, -- сказал муж и пошёл вслед за супругой.


        Переводы дело, конечно,  хорошее, но платили за них мало, да ещё с большим опозданием, а между тем семья уже второй месяц жила без денег. Даже за коммунальные услуги они не смогли заплатить. По почте уже стали приходить напоминания о задолженности.
        Новых публикаций у Залесского не выходило. Старые гонорары были давно проедены. С поэмой о тружениках села, на которую он так рассчитывал, у него явно не клеилось. Он уже несколько раз сжигал то, что написал.
       Чтобы как-то прожить, приходилось хвататься за любую халтуру.
В общем-то их было всего две. Первая -- это речевки к плакатам. Другую халтуру предложило солидное издательство "Медицина".
    
        Когда они зашли в комнату, муж попросил супругу сварить кофе.
        -- У нас в доме даже чая нет, -- недовольно буркнула жена. – Ты же последнее время ни копейки не заработал.
       Супруг виновато опустил голову.
       -- Ну может хватит витать в облаках. Не пора ли взяться за ум. Ты уже не маленький ребёнок, -- начала она свою пилёжку. -- Я тебе вот что скажу. Если ты не можешь содержать семью, не надо было её заводить.

И всё из-за твоей проклятой поэмы, кричала Цецилия. Гомер тоже мне нашёлся. Когда мы ещё за неё деньги получим. Лучше бы делал речёвки к плакатам. За них сразу деньги дают, наличкой. Вспомни: «Как работал, так и заработал». Здорово, лучше не скажешь. Как ты говорил: «словам тесно -- мыслям просторно».
        -- Не я говорил, а Некрасов.
        -- Это не важно.
        Чтобы супруг не передумал и не пошёл в «отказку», Цецилия решила сразу взять быка за рога. Она выложила на стол несколько плакатов.
        -- Я сегодня варила борщ, и кое-что сварганила, -- сказала она.
Некоторые картинки она даже успела подписать, выбрав соответствующий шрифт и шаблоны.


        -- Вот, например, тема. Борьба с проституцией на вокзалах.
«При вечернем обходе путей убирай с них вокзальных бл**ей».
        -- Ты знаешь, совсем даже
не плохо, -- кивнул головой Залесский.
        -- А вот это.
    (он взял в руки другую картинку)
Болтовня на рабочем месте.
        -- Очень просто. «Болтливость -- растрата часов, в рабочее время язык на засов».
        -- Слушай, здорово, просто здорово. Может ты и про воспитание детей что-нибудь сварганишь?
        -- Пожалуйста. «Чем ребят бранить и бить -- лучше книжки им купить»
        -- Великолепно. Даже лучше, чем у меня.

        -- И про хулиганов я придумала, -- сказала она. -- «Хулиганство вырвать
с корнем нужно из рабочих масс. Хулиган пятном позорным трудовой позорит класс».
        -- Цецилия, да ты у меня просто гений! – расцеловал жену Залесский.
        -- Поневоле станешь гением, когда в доме нет ни копейки.
   
        В издательстве «Медицина» готовились переиздавать, естественно, очень малым тиражом, знаменитый памятник древнеиндийской литературы «Камасутру». Как раз это деяние было приурочено к юбилею договора о дружбе и сотрудничестве между нашими странами.
        По просьбе индийских коллег, главный редактор издательства попросила Залесского придумать новые названия для некоторых общеизвестных позиций.    
        «Старые названия уже всем приелись, народ просто их не воспринимает, -- пожаловалась она. -- Это позволило бы опоэтизировать текст, оживить его. Сделать как бы новое прочтение бессмертного произведения, одним словом, ремейк».
        Цецилия решила не откладывать дело в долгий ящик, а сегодня же приступить
 к работе. Благо супруг не возражал.
   
        Она раскрыла старое издание "Камасутры" и, показывая ему картинки, стала читать текст под ними. Начала они
с миссионерской позы.
        -- Это как бы самая приличная и одобренная церковью поза, -- читала она. -- Самая целомудренная и невинная.
Кстати, в законодательстве некоторых штатов Америки до сих пор есть пункт: сексом дозволено заниматься только лицом к лицу, в "миссионерской позе".
        «Ну как мы её назовём?», -- спросила она.
   
    ОН. Береги честь с молоду.
    ОНА. Слишком вычурно.
    ОН. Распятая святыня.
    ОНА. Не кощунствуй.
    ОН. Бутерброд.
    ОНА. Не в тему.
    ОН. Над вечным покоем. «Просто красота!», с пафосом произнёс он.
    ОНА. Неплохо, если работать сторожем в морге.         
     (жена достала платок и высморкалась)
    Тут написано: при этой позе мужчина чувствует женщину "в полный рост".
    Любимая поза девственниц.
    ОН. Стыдливая страсть.
    ОНА (подумав). Ладно, пока оставим так.


    -- Теперь поза улитки, -- продолжала Цецилия. -- Она лежит на спине. Её ноги на его плечах.
Все поэты почему-то любят эту позу.
    -- Ты доиграешься, -- жестко пригрозил Александр, -- я тебя больше ни на один поэтический вечер не приглашу.
Так, собрались, собрались. Скользкое, липкое слово - нехорошо.
    Пиши: загнуть салазки.
    (жена взяла карандаш и записала)
 
    ОНА. Теперь покорённый тигр.
(вздыхает) Мечта всей всей моей жизни. Я так и не встретила такого мужчину.
    ОН (строго). Как назовём?
    ОНА. Мне всё равно.
    ОН. Пиши. Смерть хищника.


    ОНА. Уже лучше. Затем идёт соблазнение. Это миссионерская поза,
 только у женщины полностью согнуты коленки. Очень сексуально.
Мы с первым мужем сильно любили.
    ОН. Я же просил не отвлекаться.
Пиши: Катарсис.


    ОНА. Прекрасно! Какое красивое слово. Теперь у нас расщепление бамбука. Женщина стоит на одной ноге.
У меня был любовник ещё до тебя. Жена у него злющая-презлющая. Ни на шаг от него не отходила -- Мегера! Мы с ним виделись только в обеденный перерыв, в подсобке. Безвыходная ситуация. Только эта поза и выручала.
    ОН. Господи, ну сколько можно повторять. Не надо пересказывать свою биографию, я же тебя просил.
     ОНА. Ладно. Как назовём?

     ОН. Проще простого. Пиши. Одинокая цапля.
     ОНА. Образно. Есть ощущение полёта. Теперь наездница. Он прохлаждается, она пашет. Для откровенных лентяев.
   
    ОН. В этом слове какая-то статика. Нет динамики.
Попрыгунья. Нет. Лучше скользящая по волнам.

    ОНА. Здорово! Теперь лобовое столкновение. Она сидит лицом к нему,
обхватив его бёдрами. Господи, как вспомню. Голова кругом идёт. Умереть и не встать.
   
    ОН. Ну ты просто неисправима. Название как из боевика. Совсем не к месту. Надо убрать агрессивность. Вот. Пиши.
Тютелька в тютельку.

    ОНА. Поза лягушки. Она на корточках сидит на нём. Он сидит на диване.
    ОН. Для нашей советской женщины — это унизительная поза. Цензура не пропустит. Нужен позитив. О! Зелёный кузнечик. Совсем другое дело. И к природе вроде бы ближе.
   
    ОНА. Так. Подкрадуха сзади.
    ОН. Это ещё шо це таке? Косноязычие какое-то.
    ОНА. У меня было такое в магазине: слегка нагибаюсь, рассматривая ценник,
а он тут как тут пристраивается сзади, паразит.
   
    ОН. Я же тебя просил. Хватит пороть отсебятину. Название аморальное.
 Такое не пропустят. Специально для извращенцев. Это надо менять.
Давай так. Нежданно-негаданно.

    ОНА. Оползень (морщит лоб). Мне не нравится.
    ОН. Мне тоже.
    ОНА. Как назовём? 
    ОН. Кто в лес, кто по дрова.
    ОНА. Один литературный критик, между прочим, извращенец…
    ОН. Так, всё. Хватит на сегодня. Завтра продолжим.
    
        Они разделись и легли в постель. Но Александр заснуть не мог.
«Что же с поэмой-то делать?», – постоянно стучало в его мозгу.
   
        -- Давай лучше спать, -- предложила жена. – Утро вечера мудренее.
        Стояла невыносимая жара. Как всегда, у нас бывает: на улице плюс,
а к батареям не притронуться. Супруг полностью разделся. Но от этого легче
не стало.
        Один заказ у него просто горел. Это был плакат для ВДНХ о преимуществах мясомолочного животноводства. Но вот уже неделю ничего толкового не приходило ему в голову. «Ох уж эти капризные рифмы, думал поэт, ну что ещё надо, чтобы вы проявили ко мне своё расположение».
        Но вдруг что-то замкнуло в его мозгу, он вскочил с кровати и закричал:
        -- Эврика! Эврика! Нашёл рифму. "Два бидона молока — вот-таки окорока".
Где блокнот, где блокнот? Надо срочно записать, пока не сбежала, зараза.
        -- Да ты блокнот на вешалке оставил, -- подсказала жена, -- в коридоре.
        Залесский голым в чём мать родила соскочил с постели и выбежал из комнаты.
        -- Накинул бы что на себя, -- бросила ему вдогонку супруга. – Но он уже ничего не слышал. Надо было скорее записать рифму, пока не вылетела из головы.
    
        На его беду в это время по коридору шла их соседка Кира Аркадьевна. Она выносила переполненный ночной горшок.
И надо же такому случится, что их траектории пересеклись. Поэт просто сбил соседку с ног.
Горшок вылетела из её рук, а его содержимое разлилось по всему коридору.
   
        Для полноты картины надо сказать, что коридор на ночь погружался в темноту. После 12-ти свет обязательно выключали, чтобы не переплачивать за электричество.
        За этим очень строго следила злая старушенция тётя Паша, дитя ещё военной поры. Для неё экономия электроэнергии,
как в своё время светомаскировка, была главным императивом в жизни.               
               
               
        Я, конечно, не Шекспир, чтобы описать во всей красе эту величественную сцену. Но совершенно ясно: тут не обошлось без пары крепких русских слов и грохота падающих тел. Какой-нибудь пилот назвал бы это ночным тараном.
        Хорошо ещё, что обошлось без травм. Но самое ужасное случилось тогда, когда Кира Аркадьевна включила свет.
Она ожидала увидеть всего, что угодно, но только не «это».
   
        Соседка была старой девой. В квартире её частенько дразнили «синий чулок». Конечно, она подозревала, что мужчины в одежде выглядят несколько иначе, чем без неё. Но всё же столкновение с жестокой реальностью повергло её в шок.
У неё закружилась голова, закачались стены, всё поплыло перед глазами. Кира Аркадьевна начала медленно оседать и упала бы на пол, если бы подоспевшая Цецилия вовремя не подхватила её.
        -- Что ты себе позволяешь! – набросилась Цецилия на мужа. – И это в местах общего пользования. Ну ни стыда у тебя ни совести! Хоть бы прикрыл свой срам, бесстыжие твои зенки! Меня ни в грош не ставишь, так хоть соседей бы постеснялся. Ступай в комнату, потаскун!
        Залесский ушёл в свою комнату, одел пижаму и вернулся на место преступления. Вместе с женой он отвёл бедную женщину в её комнату, положил на диван и с помощью нашатыря вернул её в чувство.
   
        Цецилия убралась в коридоре, после чего они с мужем снова легли спать.
Но теперь уже сон окончательно не шёл к поэту. Супруг ворочался, ворочался -- плюнул и пошёл на свой Парнас в коридор.
        Оглядевшись по сторонам, он достал из потайного местечка за тумбочкой «маленькую» и, сделав пару глотков для вдохновения, поставил её на прежнее место.
Затем, зарывшись в старые женские шубы, погрузился в свои образы, в мир фантазий, грёз и наслаждений.

        Есть такие слова, на которые нет рифмы. Хорошо, если можно их заменить на другие, а если нет.
Правда, большие поэты считают, что рифма есть всегда, надо просто суметь ей найти. А его поэма, как назло, заканчивалась на слово ландыш. Слов, которые рифмуются с ударением на первый слог со словом ландыш просто не существует.
        Правда супруга попыталась подсказать ему спасительное словцо.
Но лучше бы она этого не делала. Этим словом было слово «выкидыш».
        -- Нет уж спасибо, -- поблагодарил её Залесский. -- С такой рифмой мне самому сделают этот самый выкидыш в Союзе писателей.

        Когда в голову ничего не приходило, он начинал злиться, бил себя в грудь и, глядя в потолок, грозил кулаком своей Музе. 
        -- Дешёвая подстилка Пегаса, -- злобно шипел на неё поэт. -- Если сейчас же не вернёшься, я тебе ноги выдеру, сука!
   
        А как-то раз он принёс из комнаты бронзовый бюстик Пушкина и поставил его перед собой.
        -- Что же ты наделал, Сашко, -- упрекнул он великого поэта и укоризненно покачал головой. -- А совесть у тебя есть.
Разве можно было так красиво писать. «Я помню чудное мгновение». Неужели нельзя было написать как-нибудь попроще. Какое это имеет значение. Всё равно бы школьников заставили это выучить. Ведь после тебя других поэтов уже не читают.
А нам ведь тоже надо семью кормить. Как ты не можешь это понять. Нельзя быть таким эгоистом, нельзя думать только о себе.


        И вот, когда мутное марево стало застилать его глаза и, как ему казалось, Муза уже захлопала своими крылышками прямо над его головой, Цецилия снова вышла из комнаты с ночной вазой.
       -- Ну я что виновата, что у Митеньки понос. Я же говорила – молочное ему не давать.
        -- О, боже мой. Боже мой! – схватился за голову Залесский. -- Ну за что? Ну за что мне такое наказание.       
        Он уже хотел было записать это последнее недостающее слово в поэме, как говорил Толстой, этот последний чекан.
И опять всё сорвалось. Муза улетучилась к чёртовой бабушке.
        -- Я убью тебя, женщина! – пафосно прокричал поэт. При этом он выпятил вперёд грудь и смерил её уничижительным взглядом.
        Да одна такая фраза может обессмертить любого актёра. Ему бы ещё тунику на плечи, да лавровый венок на голове –
- ну вылитый Цицерон.
   
        -- Это катастрофа, это конец! – жалостливо причитал он. -- Ну где мне искать теперь мою Музу?
        -- Что ты всё заладил Муза, да Муза. Уж не та ли это Муза Львовна, что отдыхала с тобой прошлым летом в Комарово,
в Доме творчества?
       -- Что ещё за подозрения? Ты меня этим унижаешь, -- Залесский достал платок и вытер пот со лба. -- Если хочешь знать,
ты своими вот этими инсинуациями
        (наш герой сделал характерный жест) оскорбляешь во мне высокое звание поэта и гражданина.
Супруг встал в позу, высоко задрав голову.
       -- И потомки, -- он опять приложил платок ко лбу, -- и благодарные потомки, вот попомни мои слова, за меня отомстят. Ты ещё будешь жалеть о безвременно ушедшем поэте, которого ты загнала в гроб, но будет уже поздно.
   
        -- Не зарастёт к тебе народная тропа, -- съязвила Цецилия.
        -- Да, не зарастёт. Можешь не ёрничать. Тебе не понять, тёмная ты женщина, эти адовы муки творчества.
Когда сердце разрывается от нахлынувших на тебя чувств.
Ах, если бы я встретил девушку, которая по достоинству бы оценила мой поэтический дар, моё поэтическое подвижничество. Тогда стихи полились бы из меня рекой.
        -- Да ты любой девушке скажи какая у тебя зарплата, так она ещё тебе и морду набьёт.
        -- Какая же ты меркантильная, Цецилия.
Ну так же нельзя. Жена Пушкина, она хоть раз упрекнула великого поэта, что он мало зарабатывает?
        -- Ну и напрасно. Потому-то после него остались одни долги.
        -- Что ты такое несёшь, Цецилия. А как же стихи? Его бессмертное наследие.
        -- Стихи на хлеб не намажешь. А кто будет за комнату платить? За свет и радиоточку. Пушкин твой что ли?
        -- Господи! Ты даже не понимаешь, что ты такое говоришь, женщина!

   
        Жена снова ушла в свою комнату. Залесский немного успокоился.
«Правильно говорят поэты, подумал он. Рифма — это ветреная девица. Если сразу не затащишь её в постель -- улетит и больше ты её никогда не увидишь». Залесский снова залез на свой Парнас.
        «Ну вот как, ну вот как опять войти в эту волшебную ауру?», -- спрашивал он себя. Поэт достал блокнот и карандаш и, глядя далеко-далеко в пустоту, слегка сомкнув глаза, попытался вернуться в свой сказочный мир грёз.
        Наш герой так поддался этому чувству, что даже не обратил внимания на то,
как жена, уйдя в свою комнату, незаметно, сквозь неплотно закрытую дверь, наблюдает за ним. Ей не давала покоя мысль,
где же муж умудряется прятать эту чёртову водку.

        -- Так, так. Соберись, соберись, Александр! -- подбадривал он себя. -– Ну ещё чуть-чуть, ну ещё. Ты можешь.
Я знаю, ты можешь.
«И обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей».
        Залесский закрыл глаза, стиснул пальцами карандаш. Его руки сами, независимо от него, писали в блокноте какие-то буквы, чертили линии, рисовали кружки.
   
        И вдруг из мрака мироздания всплыла она. Эта прекрасная незнакомка.
Эта ни с кем не сравнимая Муза Львовна.   
«И как это жена пронюхала, пронеслось у него в голове, ищейка какая-то, а не женщина».

        Обольстительный образ Музы Львовны в одной прозрачной пелерине, как тогда
в Доме творчества, кружил голову поэту. Он наслаждался ароматом её духов,
 её шелковистыми локонами, развивающимися под порывами вечернего ветерка.
        Его манила, да нет, просто влекла и сводила с ума её безумно пленительная грудь,
волнами перекатывающаяся под пелериной.
   

        С трепетом и волнением, дрожащим голосом Залесский прошептал:
        «Богиня! Ничего не бойся, я с тобой… Сначала я осторожно оголю твоё левое плечико, потом очень нежно оголю правое…».
        Но дальше он не успел договорить. Послышался звонкий шлепок -- и его голова беспомощно откинулась набок.
        -- Тьфу! – раздался грозный окрик жены. – Какая гадость!
И попробуй только завтра не принести зарплату, Цицерон! Будешь висеть у меня на пелерине под потолком.
        Она твёрдым, почти строевым шагом пошла в свою комнату. Пол под ней зашатался так, как будто это не она, а колонна боевой техники въезжала на Красную площадь.
         И напоследок она так громко грохнула дверью, что все жильцы в коммуналке, мгновенно потеряв сон, с испугу выглянули из своих комнат.
         В их охваченных страхом глазах можно было прочесть только одно:

         «Неужели третья мировая война, о которой так много говорили по телевизору, уже началась».
               
                А. Загульный

     3. 2018г. СПб.

     На моей авторской страничке можно посмотреть рисунки к рассказу.


Рецензии