У МОРЯ

       В то лето я решил поехать в Б., в Абхазию к своему товарищу по институту Зурабу. Он пригласил меня, едва закончилась сессия, и я не устоял перед искушением еще раз побывать на море: представил себя среди эвкалиптов, кипарисов и пальм почти у экватора.
       Наступил август. Дни стояли ясные, жаркие, но влажный бриз с моря охлаждал невыносимо жгучий солнечный зной, и погода на побережье была обманчиво теплой. Мы жили недалеко от моря в каменном двухэтажном доме старинной постройки с плоской крышей, на которой в тени плодовых деревьев под легким навесом стояли кушетки, корзина с фруктами, лежали растрепанные ветром журналы, и висел старый цейсовский бинокль на случай, если захочется внимательнее оглядеть искристую гладь моря или извилистые тропки, убегающие ввысь по темно-зеленым склонам к селениям сванов.
      

       Мать Зураба – седая и очень полная – ходила медленно и густо дыша, одевалась неизменно в черное и часто садилась во дворе на резную скамеечку, опускала отекшие ноги в небольшое углубление, выложенное плоскими гранитными камнями и заполненное водой из торчавшего над ним крана. И тогда было любопытно наблюдать, как наполняются болезненным блаженством ее восточные глаза, как нервно вздрагивают тонкие крылья носа, под которым чернели редкие волнистые усики. Если я оказывался рядом, она только шире открывала затуманенные негой глаза и говорила, почти не двигая губами:
«Присядь, дорогой. Смотри, как бабушка устала, сил двинуться нет».
       Сам глава семейства волосы имел рыжие, а глаза голубые. Было в этом нечто комичное вместе с веснушками на лице и чугунным горбатым носом. Он водил меня по всем многочисленным знакомым, представлял как друга своего сына, а так как «друг моего сына – мой сын», я должен был со всеми непременно целоваться, а иногда и фотографироваться на память. И люди были настолько веселы и общительны, так настойчиво требовали, чтобы мы обязательно у каждого выпили, поскольку у каждого вино «самое лучшее», что душа моя, не привыкшая к нраву южан, просто терялась от избытка дружеских излияний, и в первый же вечер я напился до полного беспамятства.
       Дня через два, когда со всеми церемониями было покончено, Зураб повез меня на «Волге» отца показать местные  достопримечательности, и мы долго колесили по крутым дорогам, смотрели на чернеющий прах древних замков, оплетенных скудной растительностью, залазили в какие-то пещеры, углубления в скалах, носящие  следы далеких эпох, спускались к морю, таинственно мерцающему  и сливающемуся на горизонте с багровой кляксой заходящего солнца – и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь со всеми заботами и претензиями, оставшаяся где-то далеко, среди городского дыма и грохота, была исполнена чудовищной нелепости, и с каждым шагом уводила меня все ближе к могиле, не давая об этом задуматься.
       – Слушай, – сказал я ему однажды, как только мы выехали на асфальт и повернули к дому. – Вот если бы я родился здесь, честное слово, никогда бы не уехал отсюда. Наверное, я был бы неплохим пастухом... Или спасателем на пляже.
       – Ага! – воскликнул мой друг с живостью. – С тобой все ясно. Теперь ты навек прикован к нашим местам, а значит, каждый год будешь приезжать в гости. – И он свернул куда-то в темноту, мы опять стали подниматься вверх, пока не остановились рядом с припаркованными машинами и не увидели освещенную площадку ресторана, словно высеченную в огромной скале... Мы заняли место на самом краю, огороженном от обрыва перилами. Сквозь листья и белые цветы магнолий, поднимавшихся снизу, открывался сказочный вид: мы висели высоко и прямо над городом, неоновые огни которого, то пропадая, то вновь появляясь, уводили взгляд к самому морю, и его слабый блеск, ленивый ропот прибоя и величавость так явно ощущалась здесь, что у меня пересохло во рту и сладко защемило сердце, будто я обрел тяжелые крылья и падаю вниз, боясь в первый раз их раскрыть.
      

       Тем временем доставили ужин – какое-то сложнопроизносимое  блюдо, его принесла белокожая черноволосая официантка с античным лицом и немного косящими в  переносицу крупными выпуклыми глазами. Лишь выпив подряд два бокала ледяного вина, съев кусок издевательски острого мяса и закурив сигарету, я, наконец, смог более внимательно оглядеться вокруг. Народу было немного – в основном грузины с женщинами, среди которых я увидел нескольких  русских... На полутемной эстраде, не переставая, звучали грузинские песни, исполнял их сильный женский голос с легким надрывом, и я все пытался разглядеть его обладательницу. Это мне удалось, когда стали закрывать ресторан.  К моему удивлению, я обнаружил, что голос принадлежит русской девушке в джинсовой юбке и пестрой рубашке, именно русской, так как услышал ее негромкую речь, обращенную к угольному красавцу, и то, что он отвечает ей на ломаном русском. Волосы ее имели пепельный цвет и волнились у плеч, на лице с прищуренными глазами все время как бы искажался от усталости или скуки красивый рот, пока она расхаживала между музыкантами, собирающими свои инструменты. Впрочем, ночью при таком освещении я мог вполне ошибиться и перепутать цвет волос и прочий антураж красавицы. Об этом я и думал на обратном пути.

                _____________

       На следующий день я, как обычно, перед завтраком пошел искупаться на море. Быстро раздевшись, утопая по щиколотки в мокром крошеве гальки, зашел по пояс в воду, переждал очередную волну, издалека и косо набежавшую на берег, и нырнул, а затем поплыл, все дальше удаляясь от берега. Потом лег на спину и долго лежал, предаваясь воспоминаниям о вчерашнем дне, и на душе у меня было легко и спокойно. Вдруг я услышал громкий всплеск и, перевернувшись на грудь, увидел трех дельфинов, приближающихся ко мне со стороны открытого моря. И тут воображение сыграло со мной скверную шутку – я представил, что это акулы, и вмиг почувствовал всю бездну воды подо мной и полную беспомощность перед мрачной морской стихией. Но дельфины вели себя дружелюбно, и мой страх вдруг превратился в безудержную радость, я даже несколько раз сумел коснуться черной блестящей спины одного из них, отчего пальцы пронзило счастливой судорогой... Дельфины опять ушли в открытое море, но перед этим один, мне показалось, тот самый, описал дугу и подплыл, почти касаясь моего лица. Я был уверен – он улыбался.
      

       После обеда я опять сходил на море, выкупался, а потом направился в город, попал на булыжную улочку, всю белую от солнца, от каменных оштукатуренных домов и, повинуясь движению пестрого людского потока, оказался среди шума и криков широкой базарной площади, в которую с нескольких сторон втекали такие же улочки, переполненные людьми. От нечего делать я купил красивую грушу и не спеша пересек площадь, натыкаясь на протянутые мне в лицо волосатые руки с матовыми от холодного пота гроздьями винограда и прочими фруктами. Я миновал базар и вновь очутился на улице, асфальтированной и более широкой, чем та, предыдущая, с голубыми лотками мороженщиков, пивными киосками, автоматами газированной воды и небольшими кафе, вынесенными прямо на тротуар под широкие выгоревшие зонтики. И здесь тоже было обилие людей и солнца. Улица постепенно стала спускаться вниз, и я почувствовал близкое присутствие моря... Когда на пути попался очередной лоток с мороженым, я встал в очередь, почти уткнулся лицом в спину высокой густоволосой дамы в белых шортах, белой футболке и с длинными сухими ногами, обутыми в копытообразные босоножки. Я несколько минут занимался тем, что придумывал ей лицо и впивался взглядом в мокрые подмышки, уже физически чувствуя, как она исходит липкой влагой сквозь белое белье, давно уже ставшее серым. Мороженщик тоже был хоть на картину: длинный и худой, он склонился над лотком, как скрепка, и, казалось, его тонкая шея с трудом выдерживает голову с шапкой черных волос и страшным изогнутым носом. Но бархатные глаза его смотрели с великою грустью, выбритые синие щеки ввалились. Если бы не тридцатиградусная жара, я бы подумал, что он замерзает, так озябли его худые белые руки... Я заплатил за мороженое, отошел и остановился как вкопанный: навстречу мне, разминувшись с дамой в босоножках, медленно шла, держа в руке резиновые шлепанцы, вчерашняя девушка из ресторана, шла босиком,  и ее мокрые волосы, в беспорядке собранные на затылке, извещали меня, что море также входит в набор ее развлечений. Она была в широкой светлой юбке и яркой рубашке «тропик», схваченной на узел почти под грудью. Представляю, какое глупое выражение имело мое лицо, пока я соображал, как завязать с ней знакомство, смотрел ей в глаза и одновременно видел ее смуглый блестящий живот, слегка напрягавшийся при каждом неторопливом шаге. Почувствовав, что за ней наблюдают, она тоже, проходя мимо, взглянула на меня и прищурила глаза, как это делают люди со слабым зрением...  И бессознательно шагнула ко мне.
      

       – Я видел вас вчера в ресторане, вы пели, – сказал я, чтобы что-то сказать. – У вас приятный голос... эти грузинские песни... – я замолчал, в прищуренных глазах ее было лишь любопытство. Потом она сказала, медленно направляясь вперед и раскачивая в руке шлепанцы:
       – Да ладно вам, я ведь не виновата, что они кроме своего играть ничего не желают... тут поневоле начнешь разучивать . А вам что, в самом деле понравилось?
       – Да, очень. Голос у вас красивый, – сказал я, протягивая ей мороженое.
       Она взяла в свободную руку стаканчик, а другую руку со шлепанцами подняла к голове и посмотрела из-под локтя мне в лицо:
       – Вы недавно приехали? На турбазе, что ли, отдыхаете?
       Я ответил, что гощу у друга, грузина, и махнул рукой в направлении моря. Она усмехнулась, но промолчала... Напротив, в двух шагах, находилось кафе под названием «Парус» – массивные деревянные двери с узкими стеклами были открыты, но поперек входа на леске висела табличка «Обед». Моя новая знакомая без тени смущения проследовала в зал, и мне не оставалось ничего другого, как последовать вслед за ней. И тотчас из полумрака высокой черной стойки раздался голос:

       – Послющай, э...
       А через секунду интонации изменились – повеяло кавказским радушием:
       – Оленька, почему редко ходишь? – И навстречу с протянутыми руками быстро вышел немолодой грузин с седыми висками и лицом киноактера-любовника. Он погладил ее по голове и расцеловал в обе щеки, со мной он даже не поздоровался... Мы сели за черный полированный стол, над которым вращался пропеллер, а грузин удалился готовить коктейли.
      

       – Вам нравятся здешние кафе? – спросила она, складывая на столе, как школьница, руки и пытливо глядя на меня серыми прищуренными глазами. Я подумал и ответил, что все здешние кафе слишком избалованы отдыхающими. Меню у них скудное, а цены на блюда высокие.
       – Это точно, – сказала она и кивнула. – Что дадут, то и съедят... Здесь, конечно, главное – море.
       – Это правда.
       Она отклонилась на спинку стула и сплела на затылке руки. Потом сказала очень серьезно:
       – Конечно, море. Я бы полжизни отдала, чтобы только к нему не привыкнуть.
       Я заметил, что для девушки редкий дар, живя у моря, не привыкнуть к нему, тем более видеть в нем предмет восхищения. Я хотел было и дальше поболтать на эту тему, но тут к столу подошел грузин с бокалами, я поймал губами соломинку и тотчас убедился в великолепии  содержимого. А грузин между тем завел с ней беседу, спросил, как здоровье у папы, как работа в ресторане и еще много ненужного, но необходимого для застольной беседы. Меня он по-прежнему не замечал, сидел к ней лицом, облокотившись на стол.
       «Значит, у нее один отец, иначе бы он спросил и о здоровье матери», – рассуждал я, слушая их разговор и неспешно потягивая из бокала. Наконец, она допила коктейль и поднялась, встали и мы, причем грузин продекламировал на прощанье строку из Хайяма, заменив в ней имя поэта на свое собственное: «Когда вновь соберетесь, друзья за столом, помяните Тенгиза веселым стихом...».
      

       Мы опять оказались на улице в окружении солнечного блеска, разноязычных голосов, запаха шашлыков и пива, в молчании прошли сотню шагов вверх по улице, свернули налево и остановились у каменной белой ограды перед голубой дверью, за которой в буйной зелени сада высился двухэтажный дом с широким балконом. Я понял, что мы пришли, и поинтересовался, смогу ли еще встретиться с ней, а если да – то где, может быть, прийти в ресторан?
       - Так. И что же мы будем делать? – спросила она, откровенно изучая мое лицо. Потом посмотрела в сторону дома, и снова в упор на меня: - У вас хоть имя-то есть? Ага, Андрей. Андрюша…  Что ж, Андрюша, в ресторан не нужно – после работы меня всегда подвозят домой.

                _________

       Зураб опять повез меня неизвестно куда. Мы долго петляли, поднимались и спускались по каким-то диким дорогам, не только лишенным покрытия, но более подходящим для вислоухих осликов, нежели для машины. И все-таки («все-таки» по смыслу не годится, лучше «в конце концов» или что-то вроде) «Волгу» пришлось оставить, к месту пошли пешком. Преодолев каменистый подъем, спустились в узкую долину, похожую на ущелье своей резкой прохладой и голубой бойкой речкой, скрывающейся дальше в дремучем лесу, что поднимался все выше по соседним пологим склонам. Когда пошли вдоль речки и вступили в сумрак лиственных и хвойных деревьев, в долину неотвратимо стал скатываться вечер. Я шагал след в след за Зурабом, прыгая через мшистые камни, разбросанные у воды, вспоминал свою встречу с дельфинами, неожиданное знакомство с Ольгой и, думая о предстоящем свидании с ней, временами останавливался и с волнением глядел на рубиновый блеск заходящего солнца.
       Зураб привел меня к подножию горы, на берег круглого озера, похожего на гранитную чашу, до половины наполненную синей прозрачной водой. Мы сели на плоский валун на обрыве и несколько минут молчали, я любовался живописными окрестностями озера, его зеркальной поверхностью, тронутой на противоположной стороне густыми красками заката, Зураб, скрестив на коленях руки, пристально смотрел на воду.
       - Сюда иногда заглядывают паломники, – задумчиво сказал он и подобрал с земли гальку, бросил ее на середину озера,  так невелико оно было. – Считается почему-то, что оно священное. Говорят, в нем когда-то, очень давно, дурные люди утопили одного благочестивого странствующего монаха, остановившегося здесь на ночлег...
       Уже ночью, когда мы возвращались обратно, я рассказал ему о своем знакомстве и попросил подвезти меня к дому Ольги. Он в удивлении защелкал языком, сказал что-то по-грузински и, уточнив адрес, быстро доставил меня на место.
      

       Мы приехали вовремя, я ждал ее не больше десяти минут – волнуясь, расхаживал вдоль белой стены, где непрерывно трещали сверчки, пахло жасмином и одинокий фонарь, слабо светивший во мраке, казался провалившимся в сажу.
       Она появилась внезапно (видно, вышла из машины где-то раньше), быстро подошла к двери, но тут увидела меня и остановилась, опустив руки вдоль тела.
       – Однако, – сказала она негромко. И неторопливо приблизилась, на ходу заложив руки за спину.  – А ты, я вижу, терпением не отличаешься. Хоть бы паузу для приличия выдержал, что ли...
       – Да не смог я выдержать, – сказал я и взял ее за руку. И мы медленно пошли вниз в кромешной тьме улицы с белеющим бордюром, в сторону моря.
       – Ну, как тебе Б., нравится?
       – Еще бы. Но без тебя он захирел.
       – Смешной ты, – сказала она с непонятной серьезностью. – Конечно, он не тот, что раньше. Лет десять назад здесь было лучше, туристы и прочие отдыхающие так не надоедали... А еще раньше, когда-то давно, у моря жили рыбаки, там вечно сушились сети. Но он и такой мне нравится, ближайший порт далеко, и море тут очень прозрачное.
       – Тебе повезло, – сказал я, сжимая ее запястье. – Я вот, кроме серых домов  вообще ничего годами не вижу. Как бы тебе такое понравилось?
       – Это ужасно, – сказала она и рассмеялась. – Поэтому и загар к тебе не пристает. И кожа просвечивает.
       На берегу мы остановились у самой воды. Она легко переступила через свою юбку, скользнувшую по ногам на гальку, сняла через голову рубашку и, почти невидимая, вошла в прибой. Она уходила все дальше, а я стоял и смотрел, как море постепенно охватывает ее своей тягучей волной...
       Странно, но почему-то запомнилось: перед утром, провожая Ольгу домой, я все пытался представить ее зрелой женщиной, и никак не мог, видел лишь расплывчатый, бесплотный образ в белых одеждах. Запомнилось, конечно, и волнение, вернее то, каким оно было – казалось, что ничего подобного за свою жизнь я никогда еще не испытывал.
       – Ну, ладно, – сказала она, прощаясь, и поцеловала меня в щеку. – Я пошла?
       Я удержал ее за руку, прижав к двери, стал целовать в полуоткрытые губы...

                _____________

       Утром прошел дождь. Я спал на крыше под навесом и проснулся от частого стука капель в парусину. А через минуту ливень обрушился с такой силой и тяжестью, что в пенистом серебре воды я видел лишь часть крыши, по которой вместе с набегающим водяным вихрем скакали беззвучно падающие с деревьев груши.
       Я стал подсчитывать, сколько дней мне осталось до отъезда (билет был взят заранее) и вычислил – всего четыре дня. Оказалось, прошло уже более трех недель, как я познакомился с Ольгой. Вжавшись головой в подушку, я пытался прокрутить в уме каждый наш день, но вспоминалась только одна ночь, совсем недавняя, проведенная в какой-то снятой мною хибаре на окраине города, где не было ни сада, ни моря. Мы шли туда довольно долго, и я все думал: вот сейчас скажу, как люблю ее, что жить без нее не могу... Бог его знает, но почему-то так и не сказал.
       Дом, конечно, состоял из множества комнат и комнатушек, оккупированных отдыхающими, конечно, и наша комната была узкой и без окон, поскольку находилась в самом чреве этого муравейника. Панцирная кровать, застеленная чистыми простынями, оказалась ужасно скрипучей, и матрац пришлось стаскивать на пол. Пока я стоял, прижимая к груди подушку, она застелила его и сказала, усевшись по-турецки и глядя на меня исподлобья:
       – Это будет рай в шалаше. Теперь почти все...
       «Рай в шалаше!»
       «Да уж, поистине чудесная ночь», – думал я, ворочаясь на раскладушке под парусиновым пологом. Ливень, так неожиданно начавшийся, ушел в сторону гор, и в чаще сада, в тенистой глубине его, стоял легкий прозрачный туман, пересыпанный бисером капель на изумрудной листве.
       Стройна она была на редкость, тело покрывал ровный золотистый загар – все это выглядело особенно возбуждающе на фоне нашей убогой ночлежки.
       Остаток ночи мы провели на море, купались, потом сидели под черными кипарисами на скамье. Она сидела у меня на коленях, сушила руками мне волосы и говорила, целуя то в голову, то в губы:
       – Ты зачем привел меня в ту халупу? Я бы спокойно могла снять номер в любой гостинице, в пансионате...
      
                _________

       Я сел на раскладушке, стараясь отвлечься, схватил бинокль и уперся взглядом в заросли орешника, что-то ища и не находя среди его бледной, мертвой на солнце листвы.
       С ее отцом я познакомился дня за два до той самой ночи. Высокий, черноволосый, с бронзовым загаром и надменным лицом, он знал себе цену – работал одним из замов в одном республиканском ведомстве и хорошо усвоил манеру вести себя со всеми знакомыми дочери - равнодушно и вежливо. А женщин предпочитал молодых и не делал из этого тайны, жил с ровесницей Ольги, танцовщицей из варьете... Ко мне он отнесся так: поговорил со мной минут пять, задавая вопросы с расчетом на интеллект и, видимо, остался доволен – пожал руку и кивнул на прощанье...
       А улетали мы вместе с Зурабом, в аэропорт она не поехала, сказала, кося глазами на поджидавшую меня «Волгу»:
       – Что мне там делать. Если б ты был один... А так стоять и обниматься на виду у всех – это ведь глупо, правда? – И протянула мне свернутый листок, прибавив со вздохом: – Здесь мои точные координаты. Если захочешь, отбей телеграмму или напиши, наверное, мне первое время будет немножко грустно...
       Уже в самолете у меня мелькнула догадка, и я развернул листок в надежде найти в нем что-нибудь и для себя. Под адресом было написано следующее: «Андрей, у вас ведь есть консерватория в городе. Может быть, мне стоит попробовать, как ты на это смотришь?».
       Я чуть с ума не сошел от радости и тотчас попросил у стюардессы бумагу, накатал ей письмо, о содержании которого догадаться совсем нетрудно.

                ___________      

 
       «Попробовать» не получилось – на следующий год в республике началась война. А в августе она погибла от прямого попадания снаряда в их красивый двухэтажный дом с широким балконом. Об этом мне сообщил ее отец короткой телеграммой.


Рецензии
Если это не романтика, то что это? )
Красиво получилось.Не уверен, что надо было делать заключение.Хотя...
С уважением,

Сергей Горцев   22.08.2019 07:13     Заявить о нарушении
Спасибо, Сергей. Попали в точку.
Я тоже не уверен, что надо было ...
С уважением.

Андрей Маркиянов   22.08.2019 11:26   Заявить о нарушении
Сергей, вернул концовку, которая была в самом первом варианте 92 года.

Андрей Маркиянов   22.08.2019 12:45   Заявить о нарушении
Этот вариант более драматичный, но и, думаю, более реальный.
Мой вариант романтики у моря - http://www.proza.ru/2010/10/04/442

Сергей Горцев   23.08.2019 15:32   Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.