Дождь

               
                Цикл "Пуатувинские рассказы"
                Пуату – историческая область на западе Франции


                Дождь

1

Дождь пошёл, как и всегда, в два часа.

В последние три недели дождь всегда начинался в два.

Я выглянула из распахнутого окна, посмотрела на бурую вздувшуюся реку. Медленные, тягучие воды беззвучно несли белую пену, ветки, ил – следы ночного ливня. Утром дождь перестал, небо немного поднялось, запели птицы в кустах, а к двум опять задождило. Заговорённый что ли? Или в этой местности дождь всегда идёт в два?

Я понаблюдала некоторое время за рекой. Она, будто, и не текла вовсе. Хлопья пены запутались в зарослях жёлтых кувшинок. На противоположном берегу стояла цапля. У дома мадам Сабль каркали в гнёздах вороны. Небо осело мелким дождичком. Вокруг розового куста стремительно летали насекомые. Розовый куст мелко дрожал под ударами тёплых капель.

Неинтересно…

Я взяла с подоконника чашку с кофе и встала у занавески, вдыхая запах дождя.

И, всё-таки, почему дождь начинается в два? Луна что ли действует? В самом деле, если три недели нет солнца, значит, действуют другие силы – силы Луны?
Есть в этом что-то магическое…

Мадам Сабль рассказала, что вчера после полуночи у дочки фермера родился мальчик…
(Я кивнула. Ночью слышала вой сирены скорой помощи).
…и, что в городке все женщины рожают только ночью.

Почему, только ночью? Может, и правда, Луна действует?
Как коровы. Те тоже телятся только ночью или на рассвете. Таковы уж законы коровьей природы.

Странное здесь всё-таки место…

Я с сожалением посмотрела на руки. Совсем не загорела. На левом запястье проступает еле заметный, светлый след от часов. И это за три  недели отпуска. Ноги ещё хуже – белые, как картофельные ростки.

Мадам Сабль в доме напротив выглянула из окна и посмотрела на дождь без ненависти, спокойно. Меня же, буквально затрясло.

Что! Опять! Опять дождь!

– Опять дождь, – улыбнулась мадам Сабль. Она увидела меня с чашкой кофе у шторы и приветливо кивнула. – Всё идёт и идёт, – и она без опасения взглянула на светло-серое, скучное небо.
– Ну, да… – обречённо улыбнулась я в ответ, – всё идёт… Не знаете ли, надолго такая погода?
– Весь июнь будет таким. Я дождь нутром чувствую.

Пигментные старческие пятна на лице мадам Сабль выделялись коричневыми брызгами.

Она, конечно, чувствует нутром.

– Ну, ничего, плотина выдержит, – и мадам Сабль посмотрела в сторону гидроэлектростанции в километре от нас.

Турбины работают день и ночь, сбрасывая воду. Их шум ровным далёким тоном висит в воздухе.

– Но купаться в реке нельзя! Вы же знаете, дорогая?
– Да, конечно, мадам, – я махнула рукой и отошла от окна.

Здесь повсюду на берегу натыканы предупреждающие таблички. Мол, купаться опасно для жизни, поскольку на станции оставляют за собой право в любое время сбросить всю воду с плотины без предупреждения, и тогда вас смоет потоком.

Мадам Сабль все ещё стояла над подоконником. Я видела это из глубины комнаты.

Каждое утро из открытого окна её кухни доносился запах кофе и взбитых яиц.

Улыбчивая старушка восьмидесяти семи лет. В первую же минуту знакомства она сообщила мне об этом.
– Bonjour, Eve!  – приветствовала она меня.
– Bonjour, madame! Mais je ne suis pas Eve! Je suis sa soeur, Anna.*
– Боже милостивый! Да вы одно лицо! Ева рассказывала мне, что вы с ней близнецы, но я не думала, что так похожи! Так вы Анна, а я мадам Сабль! Можете звать меня Марион. И я очень-очень старая женщина, тридцатого года рождения. Так что мне уже восемьдесят семь лет!
– О, мадам, вы прекрасно выглядите!
– Вы тоже, дорогая! Вы тоже! Так вы приехали в отпуск? Надолго? – мадам Сабль с любопытством оглядела мой чемодан и подозрительно проводила взглядом развернувшееся в сторону шоссе такси.
– Да, в отпуск. Погощу здесь до конца июня.
– А Ева приедет?
– Да, недели через три, может быть.
– Вы прекрасно говорите по-французски. Браво!
– Спасибо, мадам! Мы десять лет учили французский в школе.

Мадам Сабль жила одна в большом каменном доме. Фасадом, как и мой, он выходил на реку, а наши кухни смотрели друг на друга в анфас.

Каждый четверг и пятницу мадам Сабль убирала комнаты второго этажа. Я слышала, как работает пылесос. Спальня самой мадам Сабль находилась на первом, рядом с гостиной.

Из этого я сделала вывод, что каждые выходные мадам Сабль ждёт в гости детей.
Детям, судя по всему, было уже давно за шестьдесят, шестьдесят пять. Они, вероятно, и сами имели уже взрослых детей, а те своих детей, тоже не маленьких. Так что у мадам Сабль вполне могли быть и внуки, и правнуки, и праправнуки, но никого из них я за всё время пребывания в доме не видела.

– О, в мои восемьдесят семь я делаю всё по дому сама, – бравировала мадам Сабль. – И машину вожу сама, – показывала она на серенькую десятилетнюю Renault, – и в супермарше, и в прачечную сама…  А дождь сегодня будет нешуточный!

И она говорила о дожде, и о петуниях, и об огороде.

Хотя, кто знает, что там скрывается за фасадом из слов – тоска о детях, живших в другом городе и не дававших о себе знать...

Своего первого мадам Сабль родила в восемнадцать лет. Я  горжусь ей во внучки, но старуха разговаривает со мной на равных, рассказывает о супе, в котором должно быть очень много разных французских трав, и который очень вкусен с пареной репой, свёклой и сливками. 

Я соглашаюсь, и мадам Сабль очень удивляется, что в России тоже готовят такой суп.

Ей очень хочется спросить,  почему я здесь одна (без мужчины),  но она не решается из вежливости.

Я делаю вид, что не понимаю намеков, когда мадам упомянула о своем муже,  умершем в прошлом году.
– Он, кстати, был младше меня на два года, а я его пережила. Так что я теперь самая старая жительница  Бурпёля.

Бурпёль – город в центре Франции. Жителей чуть более двух тысяч. Довольно мало. Не думаю, что все они близко знакомы, но на День Парижской Коммуны встречаются все, от мала до велика, на фейерверке в честь Республики.

Мадам Сабль стара, и все её сверстники уже умерли, или впали в маразм, или болеют...  И она общается с женщинами любого возраста, которые ей нравится...  и которым нравится она.

Мадам узнает городские новости первой (дружит с мэром) и играет в лото по воскресеньям у месье Бушара и, также как и все, мечтает сорвать джек-пот.
– А в России играют в лото? – спрашивает она меня, и удивляется (я вижу по глазам), что играют.

2

Сегодня в два часа дождь не пошёл, как обычно. Но по всему  видно, что пойдёт обязательно. Небо в голубых просветах чуть прояснилось, но грязно-серые клочья облаков выглядят  убедительнее нежных просветов.

Я стою у окна на кухне мадам Сабль.

В реке плещутся лещи. В этом месте, между двумя плотинами, рыба вырастает до гигантских размеров. То и дело, ночью огромные сомы плещут хвостами в реке перед домом. Бух! Громадный камень бросили в реку! Не камень, а хвост двухметрового сома ударил по воде! Бух! И  гигант ушёл на глубину…

Я всегда боялась глубины. Не потому, что не умела плавать. Мне  казалось, что все людские горести и беды спрятаны не в ящике Пандоры, а в глубинных недрах воды, чёрной трансцендентной массы, в которую превращается вода на большой глубине. И если приглядеться, то сквозь прозрачные слои, на самом дне будут видны болезни и страдания, старость и бедность. И если взбаламутить воду, то какой бы  чистой она не была,  со дна поднимется вся эта муть.

Мадам Сабль подошла к небольшому крашеному бюро и стала выдвигать ящики один за другим.
– Давно пора сжечь весь этот хлам, – ворчала старушка.

Она что-то искала, но вскоре бросила это занятие и повернулась к плите, на которой закипал кофе.

Я оглядела  кухню. Всё здесь чем-то напоминало бакалейную лавку. Несколько шкафов и старинный резной буфет до потолка, заставленные кухонной утварью, баночками и бутылками с блестящими крышками – мебель, крашенная коричневой краской,  блестит, как новая.

Ловко подхватив большой кофейник за костяную ручку, старушка поставила его на начищенный до блеска серебряный поднос вместе с домашним печеньем, сливками, сахарницей и понесла к столу. По пятам за хозяйкой следовал, нежно мяукая, пушистый, как одуванчик, белый кот.

– Я точно помню, что сюда это положила! – мадам Сабль  вернулась к бюро. –  Ах, вот же она! – глаза её радостно засияли.

Старушка протянула мне старую, чёрно-белую фотографию:
–  Здесь мне восемнадцать лет. Правда, миленькая?

Хрупкая девушка смотрела на меня с фотографии глазами прозрачными и беззащитными.
Я с удивлением заметила, что за семьдесят лет мадам Сабль мало изменилась. По-прежнему так же  хрупка, и глаза такие же прозрачные и беззащитные. Разве только тёмные кудри поседели и ростом меньше стала, и смотрит на меня снизу вверх, как ребёнок.

Хрупкие старики и старухи всегда вызывают во мне сочувствие.
 
Мадам Сабль разлила кофе из кофейника по чашкам лиможского фарфора:
– Помню в сорок восьмом, ровно шестьдесят девять лет назад, дождь шёл больше месяца, не переставая. Ну, да… с Апостола Петра до середины сентября. Я только вышла замуж за моего Этьена и переехала в Бурпёль уже беременная старшим сыном Жан-Пьером. Плотины тогда ещё не было, и река так раздалась, что вода затопила нижнюю дорогу. Ещё бы полметра, и река перелилась через верхнюю дорогу и затопила наши дома. Никогда мне не было так страшно. Но, как известно, у судьбы две стороны. После того наводнения выше по течению через несколько лет построили гидроэлектростанцию. Воду с плотины сбрасывали лишь дважды, в восемьдесят четвертом году и в две тысячи третьем. Так что, даст Бог, обойдётся и в этот раз, – мадам Сабль перекрестилась.

– А как это, «сбрасывали воду»? Как это всё было?

Мадам Сабль помялась, не желая продолжать  разговор, но потом вздохнула и посмотрела на меня без улыбки:

– Вам, действительно, хочется знать? Ну… это довольно неприятно. Всё начинается с воя сирены на электростанции… Она так ужасно воет... Это значит, что через пять минут на станции откроют все турбины и начнут сброс воды. За эти пять минут жители у нижней дороги должны успеть покинуть свои дома и подняться на холм в центре города – самое высокое место в округе... и смотреть, как бешеный поток мчится, унося, как солому прибрежные деревья, и волны бьют в насыпь дороги, у которой стоит твой дом.

Мадам Сабль со страхом посмотрела на  плотину. Работали две турбины  из шести.
Я пожалела, что спросила. Вероятно, совсем поглупела от дождя и вынужденного домоседства.

Но мадам Сабль откашлялась и прихлебнула кофе из чашки:
– В нашей глуши помощи ждать неоткуда. Знаете, милочка, Папа Римский умрет, а мы не узнаем.
– Ну, что вы! Дождь скоро закончится! Вот посмотрите! – я показала на мобильник, но вспомнила что мадам Сабль не пользуется вайфаем и интернетом. – Неважно! Завтра обещают солнышко!
– Кто обещает? – ворчливо спросила мадам Сабль.
– Гидрометцентр!
– Своему нутру и коленям я верю больше. Знаете, Анна, мой дом устоял и восемьдесят четвертом и в две тысячи третьем. Ваш дом, дом Нинон, залило и остальные у дороги тоже, а в моём было сухо, даже в курятнике и в хлеву.
Я посмотрела на мадам Сабль и улыбнулась:
– Как звали жену Ноя? Вероятно, Марион, как и вас.

– Кто знает, может, и Марион. Только вот что я вам скажу. В две тысячи третьем сирена завыла ночью. Нас разбудили часа в два, и все мы выскочили на улицу в чём были и помчались наверх к ближайшему подъему в город – узкой крутой лестнице у виадука.
Этьен тянул меня за руку наверх, а сзади подталкивала толстая Катиш, жена плотника, и всё кричала: «Быстрее! Быстрее!». Если бы не Этьен, я бы не добралась. Старая лестница – деревянная, ступени во многих местах прогнили, и приходилось ползти наверх, как альпинисты, но без веревки и страховки. А внизу под виадуком высота метров пятьдесят – сорвешься и костей не соберешь – под лестницей то скалы!

Я помню, кто-то упал, в темноте был слышен дикий крик. Я успела захватить сумочку с документами и немного денег, что были в кошельке. Этьен прихватил плед, но потерял его по дороге на виадук. Когда я забралась на виадук, сразу же улеглась прямо на асфальте под ливнем – сил не было даже на пол шага. Рядом рухнул мой Этьен и толстая Катиш. Она плакала и повторяла: «Мой Мишель! Мой Мишель!». Её мужа, папаши Мишеля Моро, не было рядом. Только тогда до меня дошло, что это его крик я слышала на лестнице! И уже лёжа на асфальте в грязных пузырях дождя, я слышала, как открыли турбины,  и река с ревом бросилась на город…



Чашка с кофе дрогнула у меня в руке, и я поставила её на стол. Теперь мне было не до смеха. Я уставилась в окно, давая время мадам Сабль собраться с чувствами.

В оконном проеме текла неповоротливая река. На газоне перед  ограждением валялась старая газета. Это было очень странно. Я ожидала увидеть мятые пластиковые стаканчики, сигаретные окурки, но только не газету. Интересно, как со временем, от эпохи к эпохе, меняется мусор вокруг. Лет двадцать назад клочки бумажных газет разлетались по опавшей осенней листве в парках у скамеек, а теперь их заменили обрывки пластиковых пакетов да ламинированные стаканчики из фаст-фуда. Бумажных газет почти не выпускают. Даже в местном информационном центре на стенде из бумажной продукции лишь глянцевые листки-рекламки и ежемесячные каталоги продажи недвижимости.

Я скучала по бумажным газетам. Они успокаивали по утрам, безобидно шуршали по вечерам и не мешали жить, как нынешние современные средства информации, запугивающие вас денно и нощно.

Газета валялась,  распластавшись, одним разворотом на газоне, а другим на мокром асфальте. Теперь ни ветер, ни дождь не сдвинут её  с места. Она здесь навечно, пока колеса машин не превратят её в серую, непонятную  субстанцию, трансцендентную массу…

Мадам Сабль отвлекла меня от размышлений о старой газете. Она уже успокоилась, и, вероятно, злилась на саму себя, что дала волю чувствам, и теперь притоптывала ногой в коричневой туфле по натёртому до блеска полу:

– Советую вам, дорогая Анна, держать наготове дождевик и рюкзак с вещами, а иначе натерпитесь, как я тогда, ночью, почти голая, в плаще поверх ночной сорочки. Отелей в нашем городке не много, «Золотой лев», да «Виадук», и они маленькие, как вы знаете. Место у нас не туристическое. Так что советую забронировать номер. Хотя, что толку, всё равно в отеле набьются все соседи с нижней дороги, а это человек двести.

По дороге в сторону виадука проехал жёлтый «каблучок» почтальона. Он подхватил колесами газету и пронёс её на несколько метров правее, к подножью старой лестницы. Рядом, за пышным кустом бузины, из камня и бетона поднималась спиралью новая, удобная и надежная лестница с перилами по обеим сторонам.

Впервые я поднялась на виадук именно по старой лестнице. «Чёртова» – так прозвали её в городе. Новую, за кустом бузины, я заметила уже потом, поднявшись метров на десять вверх.

Поначалу я даже испытала удовольствие от подъёма. Широкие деревянные ступени удобно ложились под ноги. Но вскоре они сбились со счёта, следуя вверх неровными шпалами, положенными на разной высоте. Мне приходилось высоко задирать колени, подтягиваясь, почти касаясь животом земли.

Где-то посередине пути я оглянулась и посмотрела вниз. Лучше бы я этого не делала. Подъём оказался очень крутым. Я и не представляла, как можно теперь спуститься, не сломав шею.

«Не паникуй!» – приказала я сама себе, а сердце прыгает в груди.

Деревянные ступеньки становились всё хуже. Побитые термитами и временем, они шатались под ногами, рассып;лись трухлявыми поленьями, и наконец, пропали. Метров за десять до конца подъёма, ступени исчезли совсем. От лестницы остались лишь углубления в гладкой и скользкой, как лёд земле.
Оглянувшись ещё раз вниз, я поняла, что никогда не спущусь. Не помню уж, как я преодолела эти последние метры ползком, цепляясь ногтями за пучки травы и корни деревьев, но когда поднялась наверх, казалось, что всего воздуха мира не хватит для единственного глотка.

Парочка туристов, пришедшая на виадук полюбоваться видом реки, с удивлением смотрела на моё чумазое лицо и испачканные землёй платье и ноги. Молодые люди поспешили удалиться. Я слышала, как они торопливо спускались по новой лестнице, находившийся всего в  нескольких метрах от старой.

Я с сочувствием взглянула на старую женщину. Представила, какой ужас испытала мадам Сабль, поднимаясь на виадук под проливным дождём ночью по гнилой лестнице… Воет сирена над городом, нижняя дорога уже залита водой, и люди в панике бегут к единственному спасительному подъему… Вот-вот хлынет река с двадцатиметровой плотины, поднявшись за минуту до уровня домов… Это произошло четырнадцать лет назад, когда мадам Сабль уже была старушкой семидесяти четырех лет.

– Спасибо за совет, мадам Сабль, но давайте оставаться оптимистами и не будем расстраиваться раньше времени!

«Спасение утопающих – дело рук самих утопающих», – некстати вспомнилось из Ильфа и Петрова.
 
Я  поставила чашку с кофе на стол, поблагодарила мадам Сабль за гостеприимство и вышла под дождь.

У мадам Сабль самый большой участок земли в городе. Только сад раскинулся от реки и дальше, до поворота на Пуатье. Гектаров пять, не меньше. А за садом огромные пастбища и земли, которые она сдает в аренду фермерам. Мадам Сабль говорила, что земл; у неё – девать некуда, и не только тут, в Бурпёле, а ещё дальше, в Муссаке. Да ещё дом рядом с рекой в Ангулеме (там живет сын с семьей) и старая мельница в Монтмореоне.
– Я богатая старуха, – говорит она о себе.

Всё самое интересное в городе происходит в доме мадам Сабль. Кажется, и птицы в её саду поют звонче и громче, и первыми после дождя именно к её дому возвращаются бабочки, стремительные стрекозы, мухи, жуки. На косогоре над черепичной крышей вся земля прорыта норками белых кроликов. Саранча трещит на скошенной поляне, жук-олень гудит, добираясь до гнезда под черепицей, олени по брюхо укрывшись в посевах, пасутся на поле за садом, и прокладывают нескончаемые тропинки муравьи, чёрные и красные.

Мадам  Сабль вышла на мощеную дорожку следом за мной. Она осторожно переступила через муравьиную тропу, пересекающую дорожку и ведущую к большому муравейнику у старой яблони. Кажется, её совсем не беспокоит такое соседство. Она не избавляется от муравьёв, не поливает муравейник кипятком, не разбрызгивает отраву вокруг дома.

Мадам Сабль смотрит в небо и  манит кого-то худой, прозрачной рукой.
– Голуби, – объясняет она, – совсем ручные.
 

Дождь всё шёл. Мелкий, скучный, заливал всходы на полях. Влажная дымка висела над лесом. На пастбищах стояли овцы совершенно обалдевшие от сочной, как салатные листья травы, а поодаль паслись коровы, промокшие, почерневшие, располневшие на разливных лугах.

Меня всегда поражала в коровьем стаде одна особенность. Все животные, от быка до новорождённого телёнка, пасутся, повернувшись головами в одном направлении.
Почему? В какую сторону они все смотрят? Что видят? Может, кусочек рая? Как и муравьи. Муравьи, наверное, тоже видят рай.  Не сомневаюсь, что все земные твари (кроме людей)  посещают и рай, и ад по своему усмотрению,  в любое время дня и ночи.

«Так муравьи, столкнувшись где-нибудь
Потрутся рыльцами, чтобы дознаться,
Быть может, про добычу и про путь»**.

Я наблюдала за муравьями, и думала, а есть ли у них свои муравьиные Содом и Гомора? И как они со всем этим разбираются?

Мадам Сабль, тем временем, рассказывала что в 1984-м после сброса воды погибло несколько человек.  Их разбросало прорывом в разных местах. Двое молодых людей катались в это несчастливое время на водных лыжах, парочка рыбаков удили рыбу и не смогли вовремя догрести до берега, и одна девушка  бросилась в воду спасать собачку.

Погибших нашли, но не в один день. Особенно долго искали девушку, больше месяца. Похоронили всех в разных местах, каждого в своем уделе.  Но крест над водой у края плотины  поставили общий.  Так что непосвященный мог бы подумать, что крест стоит над братской могилой.

Все погибшие испытали ужас умирания в полном одиночестве.  Разве только смерть их была мгновенной,  без затяжной агонии.

Я представила себе вой сирены над городом, когда Ангелы страшного суда дули в свои трубы, вложенные в руки главного инженера гидроэлектростанции. Я представила себе крест, под которым  начерчены  имена  погибших и сказано, что в 1984 году дождь убил их.

Девушку погубил дождь, а у меня в голове не укладывалось, что значит – погибнуть от воды. Вода, в моём понимании,  всегда связана с жизнью. Это нечто живое, дружелюбное, дающее жизнь всему на Земле,  это нектар,  это манна небесная… Или все они, бедолаги, достигли тех глубинных слоёв, что водой уже не являются?

Мимо по дороге прошла соседка. Она гуляла с собакой, и увидев мадам Сабль через ограду, остановилась и поздоровалась.

Воспользовавшись случаем, я, наконец, ушла. Спину сверлил колючий взгляд соседки.
Я отличаюсь от жителей городка. Я – женщина из большого города.  Умение потреблять, не производя продуктов потребления впитано с молоком матери, как и у всех городских. Мои каблуки стучат по асфальту так же уверенно, как некогда мечи крестоносцев и рыцарей,  сражавшихся здесь неподалеку в битве при Пуатье. Я иду одна по улице, и каждый мой шаг по асфальту до миллиметра повторяет предыдущий, и стук каблуков напоминает метроном, отсчитывающий вечность. Мой аромат в шлейфе легкого платья напоминает чей-то несбывшийся сон.

Женщины городка смотрят неодобрительно из глубины окон,  потому что я иду по улице одна, и аромат цветов сопровождает каждый мой шаг.
Но я вовсе не одна. Дождь следует за мной неотступно. Сегодня дождь другой. Спокойный,  без ветра. Иногда налетает широкий, как зонтик сквозняк и доносит вместе с медовым запахом трав гул плотины.

В церкви зазвонил колокол. Пробил девять раз. Я шла мимо и решила зайти.
Широко, с размаху распахнула дверь, впустив сквозняк. Свечи дрогнули, но не погасли, продолжая клониться за сквозняком. Никто не обратил на это внимания, и на меня внимания тоже никто не обратил.

Я пригляделась. В неярком свете, льющимся сквозь витражи, стоят несколько мужчин. Все они смотрят на Божью Матерь, склонившую к ним голову. Мне сделалось неудобно, будто я нарушила священный обряд. Я, было, попятилась назад, но входная дверь глухо захлопнулась, впустив ещё несколько желающих поговорить с Богоматерью, одну старушку и трёх молодых девушек. Они прошли и встали рядом с мужчинами.

Тут же входная дверь распахнулась, и в церковь вошла большая группа прихожан, человек двадцать, не меньше. Среди них мадам Сабль. Вскоре церковь наполнилась.

Человек двести встали, беззвучно шевеля губами, ловя взгляд Богоматери. Все молящиеся были уверены, что плотина и их дома целы  благодаря Её защите.

«Господи, да они готовятся!»

От этой догадки мне стало не по себе. Двести жителей, чьи дома стоят у нижней дороги! Двести человек пришли в церковь взглянуть друг на друга в последний раз! Замолить грехи и попросить прощения! Кто знает, может быть, кто-то из них не переживет этой ночи!

Интересно, если плотину прорвет именно сейчас, все мы,  почившие здесь,  вероятно, сразу попадем в рай.

Горит неугасимая лампада, в полумраке по щекам веет холодный воздух церкви, пропитанный резким ароматом лилий – тревожный,  спокойный, неподвижный. Все молятся молча, беззвучно шевеля губами!

Прочь отсюда на свежий воздух!
Туда,  где струи ветра шелестят монетками листвы!

Следом за мной выходит мадам Сабль.  Она берёт меня под руку:
– Вы домой, дорогая Анна?
– Да, – вздыхаю я с облегчением, но запах лилий всё ещё тревожит моё воображение, и белые лица прихожан с синими тенями на губах и щеках стоят перед глазами.
– Пров;дите старушку? – прозрачные глаза смотрят  снизу вверх.
– Конечно, Марион!
– Дождь, кажется, почти закончился? – невесомая рука мадам Сабль ожила на моём согнутом локте, и голова с надеждой повернулась к просвету в облаках.
– Кажется, слабеет.
– Может,  к вечеру утихнет?
– Может быть. Говорят, ресторан  «Бараж»  затопило.
– Опоры залило?
– Наполовину.
– Храни нас, Пресвятая Матерь!
– Храни нас, Пресвятая Матерь! –  эхом отозвалась я.


Старушка доверчиво повисла на моей руке. А я почему-то подумала, что мадам Сабль с юности жила с мужем без предлюбовных ласк, которые мы сейчас называем любовью.
Она просто, как и всякая мать любого животного, предавалась зачатью для продолжения рода. Но несмотря на то, что жила без любви,  дом свой она не покинет, даже если Архангелы протрубят день Страшного суда.
Она не уйдёт от своих кур, овец, сада, покойника мужа,  похороненного в ста шагах от дома,  своего луга,  своей веры,  своего дождя.
– Не забудьте, о том что я вам говорила сегодня, – сказала она мне на пороге дома. – Оденьтесь потеплее и соберите рюкзак. Будьте готовы!
– А как же вы, Марион?
– Не беспокойтесь за меня. Как, вы говорите, звали жену Ноя? Марион?

По правде говоря, я не знала, как звали жену Ноя и была ли вообще у него жена.
– Да, мадам Сабль.  Её звали Марион.
– Со мной ничего не случится. Сегодня приедет сын и заберёт меня к себе.
Я знала, что она говорит так, чтобы успокоить меня. Три недели подряд она готовила комнаты для детей и внуков, но так никто не приехал.
– Дорогая Анна, не переживайте так… мне ни за что не подняться по этой «чёртовой» лестнице. Она слишком крутая для меня. А вы помните, что я вам сказала...   Не мешкайте!
– Я понесу вас! Я не оставлю вас здесь одну умирать!
– Что за глупости! Я же сказала, скоро приедет  сын!
– Это правда?
– Мы уедем в Ангулем, я уже и вещи собрала. А вам завтра улетать! Не хватало ещё здесь застрять! Идите! Идите, дорогая Анна! Передавайте привет Еве! От «Золотого льва» в одиннадцать вечера уходит последний автобус на Пуатье. Оттуда на поезде вы без проблем доберётесь до Парижа.


Мы расстались.
До вечера я просидела у окна, наблюдая за вспухшей рекой. В доме мадам Сабль шторы были задернуты, и не горел свет в окнах. Может, и правда, приехал сын и забрал мать в Ангулем?

В половине одиннадцатого я закрыла дом и с чемоданом на колёсиках пошла в направлении виадука.

Дождь почти закончился. Я с облегчением в сердце смотрела на просветы в облаках, в которых уже мигали первые белые звёзды.
На последней спирали лестницы я оглянулась и посмотрела вниз. Сверху, как на ладони, была видна освещенная прожекторами вздувшаяся плотина, и дома у нижней дороги. Свет ни в одном не горел. Всех эвакуировали. Лишь в доме мадам Сабль ярко светились все окна.

– Господи! Неужели она дома!

Дождь прекратился. Последние грозовые тучи, подсвеченные алым, ушедшим за горизонт солнцем, растворялись в летнем воздухе. Светлая июньская ночь раскинула крылья в бездонном небе.

Как же хорошо, что дождь закончился!

3

Уже садясь в автобус, я услышала над городом оглушительный вой сирены.

                * * *


*– Бонжур, Ева! 
– Бонжур, мадам! Но я не Ева! Я ее сестра, Анна. (Фр.).

**Данте А. Божественная комедия, Чистилище, песнь 26, ст. 34-36. Перевод М. Лозинского.


Л'иль Журден – Москва,
август-сентябрь 2018 года.


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.