Татьянка

  Глава "Сломанные  судьбы"               

  Над неторопливым  людским потоком  по главной улице г. Иванова легкой и,удивительно плавной походкой, лавируя меж толпы, высокая фигура человека огибала, как вода омывает валуны, множественные препятствия. Наблюдая со стороны, было видно, что  человеку  это приносит огромное  удовольствие - ускоряться с носка и, не шаркая ножищами, прибавлять ходу, заставляя непослушные мягкие волосы на челке шевелиться в такт упругому движению.

      Хоть и был он уже в возрасте, но не казался обремененным жизнью. Чувствовалось, что быстрая ходьба - его  убеждение и залог долголетия. Иначе куда было торопиться в таком  интересном возрасте. Ходить плавно его научила жизнь, служба, убеждения и памятное наказание от отца. Оплеуху от него он получил в далеком детстве, когда шаркая ногами, ощутил на затылке отцовское пожелание и предупреждение - услышать отцовским ухом хотя бы еще  одно касание подошвой бренной земли. Тогда отец остановился и поставив перед собой сына строго сказал:
   - Ноги тебе нужны, чтобы ходить выше земли, пока ты не сотрешь их до колен раньше времени. Иначе будешь ползать, как тот червяк! Ходи по земле, как по тайге, не слышно, но шустро. Проживешь дольше!
 И, действительно, отец никогда не шаркал, хотя и передвигался как-то мощно, тихо и уверенно.

   Вот так, паря над землей, Левон вдруг остановился и  почувствовал тотчас  чей - то взгляд, а на плече чью-то руку.
  Перед ним стоял пожилой мужчина и пристально всматривался в его лицо.
 - Влад?  - Простите, Вы так похожи на моего друга, Владимира. Работали вместе под Тоцком. Вы - копия!
   Левон уже хотел сказать, что, мол, обознался мужичок, годившийся ему в отцы, но что-то в повидавших виды глазах человека заставило его забыть всё и расспросить человека. Такие находки человеческих душ и историй  у него  возбуждали любопытство. А тут был налицо человек с интересной судьбой, с лицом, обожженным солнцем, морщиной на переносице в виде латинской буквы V, и , судя по всему,  интересный и памятливый. Да еще молчаливая судьба отца, его хмельные воспоминания про Тоцкое  и его беспробудное состояние искало  причины его  пожизненного пьянства. 

   Отец в далеком 54 году шоферил на ГАЗоне. Это была и интересная, и трудная работа. Мотаясь по области, собирая пыль с дорог, он, пахнущий бензином, приезжал поздно вечером на машине домой, в свой рубленый бревенчатый дом, в перепачканной маслом рубахе с закатанными рукавами по локоть. И в миг дом наполнялся терпким  запахом мужика, крепкого табака, бензином,  техникой и какой-то сильной мужской энергией. Положив на стол кулачищи, с ногтями, черными от мазута, смываемым только после субботней бани, он брал ложку, казавшейся в его руке спичкой, и принимался за зеленые щи с мясом, горчицей и чесноком. Мягкая буханка  черного Орловского хлеба,  нарезанная на шесть кусков, очищенные  чесночины да пучок зеленого лука с огорода - составляли обычный летний рацион на кухонном столе.
 
     Мать сидела рядом, подперев голову, и наблюдала за процессом. Это какое-то таинство для  русской женщины - видеть, как вкушает за столом ее муж, здоровый, крупный мужик, пахнущий неповторимым запахом, от  которого можно сойти с ума. Она и сходила, любуясь мощью и статью мужа. Даже поднимая ложку, бицепсы представляли зрелище, на которое она любовалась всегда. Отец смешно вытягивал губы, прихлебывая горячие щи, всасывал в себя, остужая. Не ждать же когда остынет! Аппетит у него всегда был отменным. Особенно по утрам. Привычка плотно покушать на работу. Где и когда еще сможет шофер днем перекусить! 
  - Ась, подавай жрать! Всю ночь голодал!
 Он смешно втягивал живот и отпускал его резко, словно шарик
 А жена, сама с животом как надутый шарик, улыбалась вечной шутке мужа, уже заранее суетилась, и, пока заканчивалось бритье чертовым станком и  вечно тупым лезвием, ловко и нехитро накрывала на стол. 
   
   В семье ждали первенца. Округлый живот Аси  то и дело пучился ножками, мать  неожиданно начинала счастливо смеяться. Отец, зная такие шалости, откладывал ложку, вытирал губы, и прикладывался к живым  шишкам на животе, целовал их,  и смеялся, когда они пропадали. Мать не переставала улыбаться всё время, вновь и вновь ощущая в себе это новое неизведанное чувство. Да и носила в себе сие богатство с достоинством и гордостью.

    ЧуднО и с удивлением ей было ощущать в себе новую жизнь! Впервые испугалась шевеления ночью, но потом  попривыкла. У всех так, но у нее, она  думала,   по-особенному, -  сильно уж ворочался малыш. Не иначе как  мужичок готовился на свободу!   Но особенно донимал её малыш по ночам. Мать постоянно  просыпалась от его толчков. Вот и сейчас проснулась от беспокойства малыша и  беспрестанно курящего "Беломор" мужа.
 
  - Асёнка, на работе формируют колонну по всей области, уеду я на целину, хлеба убирать. Приказ пришел! 
 Замолчал, только огонек Беломорины  в темной комнате опять зажегся и тлел, словно надежда.
- А как же я? 
- Твое это бабье дело-рожать, мать поможет, да и роддом новый под боком.
Затихли все: и Ася, и отец, и даже плод перестал толкаться, почуяв тревогу матери.
- На все воля Божья, собирай меня, мать, через несколько дней нас 250 машин под Оренбург едем. 
   Слезы у бабы словно занавеска на печке, дунул ветерок и пахнуло оттуда  жаром от кирпичей да подпаленным овчинным  полушубком.
   В ту последнюю ночь не спали никто, особенно волновался малыш в округлом материнском тесном раю. Разговоры и просьбы, чтоб  писать с чужбины для женщины как отдушина, а мужику порой и некогда. Лишь бы добраться до койки.

     Сборы недолги у мужика, солдатский ремень, кирза в гармошку,штиблеты, картошки свежей с огорода, пучок зеленого лука, да завернутая в "Правду" курица. Мать  сварила курицу как приговорила её,  за то, что  та не стала  по весне наседкой. В углу уже ждал коричневый фибровый чемодан с парой белья и станком для бритья с лезвиями "Нева", рубах несколько штук, да потрепанной книжкой "На краю Ойкумены". Вот и отчалила поутру от дома свежевыкрашенная зеленая  полуторка, издав клаксоном прощальный гудок, для того, чтобы влиться в колонну таких же призывников.  Почти 2 тысячи верст впереди, навстречу ветрам, солнцу и пыли. Ох, если бы знать, какой пыли! И каким ветрам!

     Хлеба тогда в Оренбуржье уродились на славу, потому и запросили помощи у центра. Тысячи машин, тысячи людей круглосуточно  убирали и возили урожай на элеваторы. Был введен сухой закон на время уборки хлебов. Делать было особенно нечего, взять особо негде, кругом степи. Но выпить иногда после работы очень  хотелось. Дело шоферское было на большой земле, баранку отпустил в сторону, в тени машины под скатом разложил тужурку, пара кусков хлеба для занюхивания, огурец да заветная поллитровка с  жестяным язычком на пробке. "Московская"!         2 руб. 87 коп.!!!
 
     Хлеба тогда быстро убрали, торопились, к концу августа все собирались домой, но чувствовалась в воздухе какая-то суета. Среди колонн с уборочной техникой то и дело мелькали армейские машины, передвигались войска, шла военная техника. Мужики переглядывались, шептались, но невидимое око комиссара да обстановка, как на фронте, затыкали рты. Пришел приказ направить колонну для эвакуации окружающих деревень вокруг села Тоцкое.
 
    Севернее  села располагался полигон, оцепленный рядами колючей проволоки, стояли столбы с пустыми щитами. Всюду царило бешеное оживление и движение техники, войск, народа, мычание скотины. Местами, коих хватало глаз, велись раскопки, похожие на траншеи и убежища, стояли бетонные и деревянные стенки, обращенные в сторону севера. Что-то происходило жуткое, неизвестное, но служивые мужики, уловили смысл, только не понимали откуда идет угроза.

   Вечером, в палаточном лагере во время отбоя, мужики говорили, что такие сооружения были возведены во всех деревнях и селах вокруг полигона, только стенки и укрытия были обращены в сторону  центра полигона. Вечером в конце августа всех построили и по одному вызывали в палатку, где были военные и каждый давал подписку на 25 лет о неразглашении увиденного.
    После подписки все поняли , что не скоро доберутся до своих семей, но напряжение с каждым днем было все сильнее и сильнее. Фактически все были приписаны к военкомату и превратились в военнообязанных по призыву. А дела творились великие.

     По ночам мужики шептались, что в деревнях и на разном расстоянии на полигоне в траншеях, за стойками и стенками,  вбивались крюки, привязывались коровы, лошади, козы, домашняя живность, завозилась военная и строительная техника и оставлялась там с полными баками. Полным ходом шла добровольно - принудительная  эвакуация населения под предлогом проведения учения, появления  ящура и другим предлогом. Не все уезжали, у многих были не убраны огороды, потому тормозили до последнего. За каждым десятком домов закреплялся ответственный, настоятельно призывающий покинуть на время дома.  На полигоне и раньше проводились учения, стрельбы, потому и неохотно сельские жители покидали насиженные места.

   В один из дней отец подобрал двух девчонок, ведущими  сломанный велосипед. Обе забрались в кабину полуторки, тесно втроем, но ехать можно. Сломанный велосипед, оказался чужим, бросать его, большую редкость, было нельзя. В кузов его!
 Как оказалось  идти, вернее бежать прочь из деревни им было приказано бабкой Нюрой до тетки в деревню за двадцать верст.

- Привет, девчата! Подвести? Велосипед у вас с восьмеркой на заднем колесе. Кто такой тяжелый?  Меня Вова звать? А вас?
- Клавка я, а это Машка, она промяла багажник.
Девки хихикнули и одернули платьица. Ветер шалил в распахнутом окне. Стояло бабье лето.
- Куда вас понесла, нелегкая?
- Так все бегут, уполномоченный каждый день заходит, учения говорит. А то, грит, выгоню на работы, копать будете ямы -траншеи или коров пасти.А их привязали, стоят , недоянные, ревут за километр слышно. Коней забрали, тоже привязали, не уехать, одни телеги остались.

 - Да слышал я! Только брехня это всё! А может не брехня! Вот вчера я вез с Оренбурга бочки со спиртом. Куда столько?!! Вот бы нам по сто грамм как на фронте.
- А нас офицеры в клуб звали! Только мы не пошли, страшно, что-то. Что-то готовится ныне, не бывало такого. Хотя, Маш, часто бомбили и раньше.
 
      А по приезду назад Вова был несказанно удивлен, когда ему  вместе с ужином была оставлена стопка водки.
  - Теперь каждый день выдавать будут!
- Да иди ты!!!

   "Милая Асенька, во первых строках своего письма, хочу сообщить тебе, что я жив и здоров. Живем в палаточном городке, с дружным коллективом. Мужики все свои, ивановские, много кинешемских. У нас сухой закон. Кормят как на убой, картошка и мясо, здесь ведь степи, держат много скотины. Уборка подходит к концу, надеюсь скоро увидеть тебя и обнять своего малыша. Как ты там, сильно ли большой живот? Когда тебе срок? Надеюсь, что на Воздвиженье ты встретишь меня с малышом на руках. Если родится сын, то тебе называть. Если родится дочка, то назови ее Татьянкой. Целую , твой Вова. 01.09.1954г."


   Утром 14 сентября над ближайшими деревнями и селами, над полигоном заревели сирены, в громкоговорителях прозвучала команда. Все бросились в укрытия, где и пролежали долгие десять минут. Пока  не раздался оглушительный взрыв на месте самого полигона.
   Вовка в это время находился за несколько верст от Тоцкого, в заднее стекло увидел ослепительную вспышку. Напарник его, Борис, заорал, машина уткнулась в кювет, они выскочили, легли под машину,как учили, закрыли голову руками.  И поняли вмиг все!
 
      Ударная воздушная волна пришла, чуть не перевернув машину, пахнув жаром, ужасом и горечью во рту. То ли полынь, то ли пыль. На зубах скрипело. После нее, мельком вглянув, увидели огромный черно-белый груздь, встающим  высоко в небе за Тоцким. Волна прошла, но в воздухе висела пелена и звенело в ушах.  Напарники лежали и смотрели друг на друга.
 - И что будем делать?
 - Давай на базу!
   Никогда еще полуторка не летала так быстро по пыльной степи. За несколько минут они  были за железнодорожной станцией, на месте, где  всех ждала новая команда перейти на особое положение. Выдали противогазы, ОЗК, и ... стояла бочка со спиртом. И приказ всем выпить стакан. Для профилактики. И так каждое утро! Загудели мужики, оживились. Все живы, пока здоровы, ветер унес облако в другую сторону, в сторону Оренбурга. С вином! Жить можно! Всем понравилась такая профилактика. На тот момент не было страшно. Ведь все живы. В их колонне.

     Что им было не ведомо, так это то, что  за стеной секретности начались военные учения с применением атомной бомбы в реальных условиях. А ведь по утру никто не обратил внимания на дважды заходящий на полигон сильно гудящий бомбардировщик.
 
    Спустя некоторое время над головами пронеслись самолеты в сторону Тоцкого. Послышалась канонада, взрывы. Пошли танки и БТРы.
В реальных условиях войска пошли на штурм полигона. Но это было за завесой секретности.

   А потом было то, что отец не любил вспоминать и рассказал только перед смертью.
 
  Вместо  пшеницы они  потом убирали последствия ядерного взрыва. Он сам видел обугленные коровьи рога, и ослепших лошадей, заживо сгоревшую живность, привязанную в оставленных траншеях,  перевернутых машинах, выбитые стекла в домах, вывороченные двери, сгоревшие постройки. Всюду бегали с приборами солдатики в защитных костюмах. Выдали и им химкомплекты и противогазы.

   Про людей и  количество жертв он не говорил, только начинал плакать какими-то совсем не мужскими слезами. Было видно, что увиденное впечаталось так глубоко в его сознание, что даже вспомнить было мучительно и не позволительно ему, чтобы видел кто-то. Жалел психику сына. Только просил - Дай выпить! И смотрел какими-то щенячьими глазами, зная, что Левон, видя мучения матери от беспробудного пьянства отца, еще в далекой юности отказал отцу в выпивке.
 -  Сдохни лучше, пьянь, материно горе!
 
  Это было тогда. А как поступил бы потом, Левон и сейчас не знал как ответить себе на этот вопрос. Было, что и ненавидел отца за пропитую очень ценную икону Казанской Божьей матери в серебряном окладе, доставшуюся отцу по наследству, и ему, Левону, принадлежащей по праву наследования. И пьяный удар ножом в живот беременной жены Левона и остановленный реакцией его и самим провидением в нескольких сантиметрах от трагедии. Похмельный синдром!

   И отрубил тогда, как навсегда. Потому и просил батя, зная, что умрет, но не получит дозу.

  Когда умерла Ася, прожив с отцом почти сорок лет,  не выдержав тяготы хмельного беспредела, -  не выдержала её печень, разложившись от пагубной заразной привычки, словно студень на солнце, Вова плакал безутешно, оставшись наедине со своей любовью, страхом перед одиночеством, и судьбой, оказавшейся  такой страшной. Пустой дом, тишина, только ящик вещает как хорошо жить на белом свете. Да урчащий пустой холодильник, купленный на деньги за бесценок проданной иконы.
 
    Еще в юности Левон, катаясь с отцом на ГАЗ 63, летучке, не одобрял шоферские традиции, и не одобрял выпивки, что вот, мол, при любом случае:
 - Помянем, нас осталось всего  трое. -  Я, Борис, и еще мужик с Шуи.
Остальные в течении нескольких лет  умерли от рака, инфаркта, инсульта.
   Из экипажей в составе колонны в 500 человек. Молодых мужиков! Но в официальной статистике этого не было. Был диагноз - Общее заболевание организма.

  Но Левон этого не знал, да и знать не должен. Очень уж последствия пьянства сказались на его семье, его мировозрении, и отношении к этому явлению.
  Но ведь судьба - хитрая штука! Жестокость и месть возвращается бумерангом. И кто знал, что Левон в свое время словно хвостом радиоактивной кометы будет "обласкан" и погружен в то же состояние пронизывающей и прожигающей радиации. И тогда уж поймет состояние отца. Доза, что он получил, была не совместима с дальнейшей работой. Всем спасибо!
 
    Спустя долгое время да и сейчас еще в неполной мере стало известно о масштабах разыгравшейся на полях полигона реальной трагедии.
 
    Атомную бомбу самолет- носитель сбросил с высоты 8 тыс. метров со второго захода на цель. Мощность плутониевой бомбы под кодовым словом «Татьянка» составила 40 килотонн в тротиловом эквиваленте — в два раза больше той, что взорвали над Хиросимой. По воспоминаниям генерал-лейтенанта Осина, подобная бомба предварительно была испытана на Семипалатинском полигоне в 1951 году. Тоцкая «Татьянка» взорвалась на высоте 350 м от земли

  Из 45 тысяч военных, принимавших участие в Тоцких учениях, ныне в живых осталось чуть более 2 тысяч. Половина из них официально признаны инвалидами первой и второй группы, у 74,5% — выявлены болезни сердечно-сосудистой системы, включая гипертоническую болезнь и церебральный атеросклероз, еще у 20,5% — болезни органов пищеварения, у 4,5% — злокачественные новообразования и болезни крови

  14 сентября отмечается годовщина трагических событий на Тоцком полигоне. То, что произошло 14 сентября 1954 года в Оренбургской области, долгие годы окружала плотная завеса секретности.

  В 9 часов 33 минуты над степью прогремел взрыв одной из самых мощных по тем временам ядерных бомб. Следом в наступление - мимо горящих в атомном пожаре лесов, снесенных с лица земли деревень - ринулись в атаку "восточные" войска.

  Самолеты, нанося удар по наземным целям, пересекали ножку ядерного гриба. В 10 км от эпицентра взрыва в радиоактивной пыли, среди расплавленного песка, держали оборону "западники". Снарядов и бомб в тот день было выпущено больше, чем при штурме Берлина.

  Со всех участников учений была взята подписка о неразглашении государственной и военной тайны сроком на 25 лет. Умирая от ранних инфарктов, инсультов и рака, они даже лечащим врачам не могли рассказать о своем облучении. Немногим участникам Тоцких учений удалось дожить до сегодняшнего дня. Спустя полвека они рассказали "Московскому комсомольцу" о событиях 54-го года в Оренбургской степи.
 


Рецензии