Теорема Пуанкаре часть вторая, гл. 9, 10, 11

Начало см. http://www.proza.ru/2019/02/07/490
Предыдущая часть см. http://www.proza.ru/2019/05/17/691


9

                Алесь, профессор Гастон, парнишка-пулеметчик, оказавшийся шофером убитого капитана, продержались до темноты. Связной, доставивший приказ: «Немедленно прекратить стрельбу, отходить», очень удивился, увидев вместо военного подразделения двух штатских и солдата-водителя. Отвернувшись, буркнул:
                – Правительство подписывает капитуляцию, – вытер ладонью то ли лоб, то ли бог знает почему заслезившиеся глаза...

                На рассвете они обнаружили, что немцы продвинулись вперед, и деревушка, которую защищали, да так и не защитили – уже глубокий тыл.


                …Александр Станиславович уверен: этот дом из белого камня с голубыми ставнями и голубыми дверями, он и сейчас узнал бы из тысячи похожих.

                Хозяева, покидая родное гнездо, второпях не закрыли окно на шпингалет, оно распахнулось, и белая кружевная занавеска летала по ветру. Не выключенный радиоприемник, настроенный на волну лондонского радио, передавал воззвание генерала де Голля: «…Солдаты Франции, где бы вы ни находились, поднимайтесь на борьбу!». 
                Некошеный газон возле дома белел прозрачными шариками одуванчиков, созревшими для полета. На газоне, под раскрытым окном, вытянув ноги и ощущая спинами холод камня, сидели трое небритых мужчин в перепачканной одежде.
                Этьен Гастон, в котором никто не признал бы недавнего педанта-аккуратиста, вздохнул:
                – Не верится: я убил человека… Не думал, что это окажется так… – помолчал, подбирая слова, – просто.
                Смущенно сцепил ладони рук с длинными тонкими пальцами в замок, словно извиняясь за нечаянную откровенность.
                – Я тоже, – согласился рыжий, облепленный веснушками, словно сдобная булочка изюмом, пулеметчик. – Я и стрелял-то из пулемета только однажды на учениях, а вчера… видел, кто-то падал, но ведь не обязательно убитые, правда? – серые глаза с надеждой вглядывались в Алеся.
                – Правда, Жюль, – Алесь грустно усмехнулся, вспомнив себя-мальчишку и Кочубея. Попытался смягчить, но не сумел. – Хотя врагов лучше убивать. Или они нас, или мы их…
                Алекс, – Этьен опустил голову, тщетно пытаясь очистить светлые брюки от сока одуванчиков, – прости за вопрос. У тебя шрам на лице – от пули? Ты участвовал в прошлой войне?
                – Да. Но шрам – от удара саблей.
                Алесь не сводил глаз с куста белой сирени под окном. Ему казалось: в ней, да в этой плещущей на ветру занавеске еще сохранялся остаток довоенного мира, спокойного и простого, готового принять любую форму, точно тесто в руках умелого пекаря… Вот только: кто этот пекарь? Некстати вспомнилось: в детстве они с Евой искали цветок сирени с пятью лепестками; съешь – и желание исполнится. Поднялся, зачем-то поискал пять лепестков…

                – Нам надо в Кале. У дяди – рыбацкая лодка, он отвезет нас в Англию, – судя по твердости тона, паренек уже принял решение.
                – Алекс, ты с нами?
                Значит, интеллигентный профессор математики, никогда прежде не держащий оружие, тоже для себя все решил.
                – С вами.
                Франция – не его страна, но кто-то должен защитить этот куст сирени и женщину, в глазах которой переливаются радугой черные опалы, и которая очень боится войны.
                Спутники Алеся не поняли легкой усмешки, а он вдруг подумал: как забавно повторяются события: когда-то Кочубей воевал со своим бывшим командиром атаманом Шкуро, теперь генерал де Голль выступает против маршала Петена, под началом которого начинал службу… У истории, наверное, свое представление об аттракционе «американские горки»…


10

                …Придерживая крышку, мама сливает с вареной картошки воду. Большая алюминиевая кастрюля с погнутыми ручками исходит паром. Лешка с головой ныряет в облако пара, задыхается от жара, перекидывает обжигающую картофелину с одной руки на другую и получает от мамы хворостиной: «Сколько раз говорила: не лезь в кастрюлю грязными руками, не лезь!»

                Костров встряхнул головой: даже лицо снегом запорошило. Выглянувшая из-под верхушки сосны луна осветила косулю. Уши торчком, и голодные вопрошающие глаза, как у детеныша. Поморгал, отряхивая снег с ресниц: «Выходит, это ты меня разбудила? Спасибо, подруга, а теперь беги скорей, пока за винтовку не взялся, мясо-то лишним не будет».
                Лейтенант кривил душой: знал – нельзя стрелять. Не для того он четвертую неделю дежурил здесь в ожидании связных из центра.
                Мгновенно развернувшись, косуля исчезла. Лишь маленькие вмятины, следы на снегу подтверждали: не привиделась, не приснилась вместе с кастрюлей картошки… 

               
                ***

                Война застала лейтенанта Кострова на выездном задании: поступил сигнал – нашли схроны банды Волка. Туда – обратно, да пока выкопали оружие, снаряжение, погрузили на старенькую полуторку, вот и провозились почти до утра. Где-то, не принося свежести, громыхал гром, небо на западе освещалось сполохами… А в наступившем сыром рассвете с оторопью увидели: по шоссе бесконечной колонной ползли танки с крестами на башнях, на танках – солдаты в непонятной форме. Витька, голубоглазый девятнадцатилетний наивняк, от восторга зашелся:
                – Товарищ лейтенант, кино снимают!
                Устиныч без приказа сдал по извилистой проселочной дороге назад, заглушил мотор, не глядя на Кострова, перекрестился. Голос дрогнул:
                – Сдается мне, не гром это был, лейтенант, и на кино не похоже…
                Осторожно раздвинув ветки кустарника, еще раз выглянули на шоссе. На противоположной обочине босоногий мальчонка-пастушок кричал и щелкал кнутом, с трудом удерживая двух буренок, черно-белую и рыжую, вознамерившихся перейти дорогу в привычном месте. Черно-белая, своенравная, все-таки ринулась вперед, парнишка за ней, и словно споткнулись оба, прошитые автоматной очередью. Рыжая жалобно, пронзительно замычала, тогда пехотинец, сидевший на танке, не спеша развернулся и добил ее.
                Витька рванул с грузовика автомат:
                – Гады! Сейчас я им покажу…
                Костров с Устинычем с трудом удержали новобранца:
                – Не пори горячку, Витек, разобраться надо. 
                – В чем разбираться, в чем?! Вы же видели? – и замолчал, давясь слезами.

                Разобрались быстро: в Свислочь уже на второй день войны пришли немцы. Расположились в старинном парке, на левом берегу реки, развесили белье, хохочут, купаются, гранатами рыбу глушат…
                Витька зубами скрипел: «Мы же здесь с мальцами рыбу не всякую вылавливали, жалели, а они, сволочи… Товарищ лейтенант, долго еще наблюдать будем? Наши придут, что скажем? В лесу прятались?»
                Как-то прибежал возбужденный:
                – Товарищ лейтенант, немцы колонной через лес по дороге к Близневцам идут. Тут-то бы по ним и вдарить. Не танки все же.
                Устиныч снял пилотку, вытер лицо. В свои шестьдесят он плохо переносил жару; пот тек струйками по переносице, задерживаясь в складках у полных губ.
                – Можно и вдарить.
                – Вшестером против колонны немцев? – усомнился Костров (к тому времени к ним присоединились еще трое пограничников). – Решили за здорово живешь жизни отдать?   
                – Оно как получится, конечно, но если уж отдавать жизни, то подороже. Ты не слыхал, лейтенант, как в пуще иной раз из засидки на зверя охотятся? Бесспорно, лабаз лучше, ну, да с ним возиться некогда – любой толстый сук подойдет. Только условие обязательное: крепко-накрепко привязаться к дереву. Чтобы даже если сдуру начнут немцы в небо палить и подстрелят – не свалиться… Ну, и никаких вскриков если ранят – жуй себе рукав, да молчи…
                Таким и был их первый бой. Одного потеряли, хотя немцев потрепали изрядно.   
               
                …Почему-то казалось: вот-вот наступит перелом, врагов погонят назад, но советские войска все отступали, отступали…
                Глянь, и зима подоспела. Снег предательски выдавал следы. Замерзшие болота стали проходимыми для немецких патрулей. Спутником небывалых морозов пришел голод: лишь в метель рисковали выходить за продовольствием, да на полях буртов почти не было, а жители деревень божились, что погреба пусты. Из восьмидесяти трех человек в отряде осталось девять. Кто-то решил пробиваться на восток через линию фронта, кто-то пристроился в деревнях, кто-то просто ушел и не вернулся…

                Не знал Костров ни шифров, ни паролей, открытым текстом передавал по оказавшейся в бандитском схроне рации: «Центру. Живы, не сдаемся. Ждем связных каждую среду».   
                В прошлую среду показалось: где-то совсем рядом гудит самолет. Долго с надеждой вглядывался в закрытое тучами небо. Нет, ничего… Видно, не доходят его радиограммы. Надо что-то решать самим. Чтобы люди поверили: они в состоянии бороться… Витек давно предлагал подорвать водокачку в Свислочи… Взрывчатки у них немного, но может, и правда… В знак того, что они еще живы.

                ***

                Самолет действительно был.

                Двухмоторный ПС-84 пересек линию фронта. Грязно-бурая окраска должна была защитить его в сумерках, когда небо затянуто облаками. Не повезло: предательски-самодовольно выглянула луна, фальшивыми звездами повисли в небе вспышки осветительных ракет, совсем рядом с самолетом заплясали разрывы зенитных снарядов. Самолет затрясло, и двенадцать человек, расположившихся на откидных лавках вдоль борта самолета, напряглись – глупо погибать, не долетев до цели.

                Сергей уже не раз пытался поймать взгляд пигалицы, сидевшей напротив, но она упорно смотрела в пол. А ведь им двоим предстояло выполнить особое задание, о котором инструктор сказал перед самым вылетом.
                «Ишь, как сжимает маленькие кулачки, страшно, наверное…»
                Он поерзал, стремясь устроиться поудобнее: мешал парашют за спиной. На груди – вместо запасного парашюта – упакованный блок электропитания к портативной радиостанции «Север».  Сама радиостанция у пигалицы Сашеньки.
                Оба они закончили школу радистов. Сашенька до войны училась на скрипичном отделении Гнесинки, и абсолютный слух сразу вывел ее в число лидеров; Сергею, второкурснику ИФЛИ, писавшему неплохие стихи, учеба давалась сложнее, но занятия по 12 часов в сутки сделали свое дело. Конечно, принимать шестьдесят знаков в минуту – не самый высокий уровень, но вполне достойно. Старшим в группе назначен он, и беречь пигалицу как «весьма перспективного товарища» тоже поручено ему.

                «Интересно, о чем она все-таки сейчас думает… Вдруг о нем? А что, девчонки в институте по нем сохли… Высокий, стихи на ушко читает, за ручку держит…»
                Сергей взглянул на детские пухлые губы напарницы, представил, как эта пигалица встает на цыпочки, забросив руки ему на шею, тянется к его губам… Торопливо оглядевшись, не прочитал ли кто-нибудь его мысли, сам на себя рассердился: «Нашел время мечтать».

                …Сашенька вспоминала разговор с мамой.  Это было еще до поступления в школу радистов. Она придумала для мамы легенду, что эвакуируется с училищем, написала письма, которые должна была отправлять подруга. И очень удивилась, когда мама, пригладив ее всегда разлохмаченные волосы, спокойно сказала:
                – Ничего не сочиняй, дочка, я дождусь тебя. Закончится война, мы сошьем тебе розовое шелковое платье до пола с открытой спиной, и ты будешь играть «Интродукцию и рондо-каприччиозо» Сен-Санса с лучшими оркестрами страны.
                Засмеялась:
                – А веснушки мы замажем, моя красавица.
                У двери они еще раз обнялись, чтобы не делать этого в общем коридоре коммуналки, и мама шепнула: «Помни самое главное: у тебя есть я, а у меня – ты».

                Спустя час, инструктор подошел к Сергею, сунул в руку записку, прокричал в самое ухо:
                – Пора. Здесь координаты. Вас будут ждать каждую среду.

                – Приготовиться!
                – Пошли!

                Мигали крохотные звезды, далеко внизу чернел лес.

               
11


                В августе сорок четвертого дивизия «Свободной Франции» во главе с маршалом Леклерком первой вошла в Париж.

                В британской полевой форме, с нашивкой на плече «France» и красной, белой, синей ленточками на погонах, Алесь постучался к мадам Дени.

                – Мой Бог, месье Алекс, неужели это вы…
                Мадам Дени постарела, усохла и до того, как заговорила, выглядела уменьшенной копией самой себя. Но она так отчаянно всплескивала руками, так искренне радовалась встрече, так суетилась, пытаясь одновременно и что-то рассказать, и усадить Алеся, что щеки зарумянились, а живость в движениях и глазах напомнила прежнюю хозяйку, которую побаивались жильцы мансарды.

                – Не сомневайтесь, месье Алекс, я сегодня же приготовлю вашу комнату, сама. Только сама. Разве можно на кого-нибудь надеяться в наше время?

                В комнату заглянул худенький темноволосый малыш лет четырех с паровозиком в руках и тут же исчез. Мадам Дени проследила за взглядом Алеся:
                – Узнали, месье Алекс? – замахала руками, смущаясь. – Боже мой, что я говорю? Вы же его видели только завернутым в пеленки. Сын Эмилии, помните, она назвала его желанным. Сколько мы пережили, месье Алекс…
                Заглянула в соседнюю комнату:
                – Дезире, мой мальчик, поздоровайся.
                Малыш отложил игрушку, подтянул штанишки, доверчиво глянул снизу вверх распахнутыми глазенками:
                – Bonjour, месье. Вы мой папа?
                – Нет, милый, твой папа еще воюет, – мадам Дени виновато посмотрела на Алеся. – Он задает этот вопрос всем, кто носит военную форму.
               
                Недолгое молчание, повисшее в комнате, оборвалось вздохом, больше похожим на сдерживаемый плач.
                – Что мы пережили, месье Алекс, что пережили… Помните, Жана, маленького скрипача, он с дедом часто играл здесь, на перекрестке или во дворе…
                – Я видел, как они на веревке катались, – перебил тонкий детский голосок.
                Плечи старой француженки затряслись.
                Алесь вынул из противогазной сумки фонарик, протянул мальчику:
                – Это тебе, подарок.
                – Насовсем? – карие глаза заблестели от восторга. – Можно? И в колодец с ним можно?  Нет, лучше в метро. Я еще никогда не был в метро…

                – Эмили прятала у себя подругу, еврейку. Она очень боялась за сына, и мальчик часто играл у меня, – мадам Дени почти захлебываясь словами. – Не знаю, кто их выдал, немцы проверяли всех жильцов. В тот вечер Эмили, как чувствовала, оставила Дезире ночевать у меня. Я тоже очень боялась, месье Алекс. Не за себя, я отжила свой век, но было так страшно, что кто-нибудь скажет о ребенке и его заберут…
                Слезы медленно катились по морщинистым щекам.               
               
                – Их повесили в декабре сорок третьего. Мальчика-скрипача и его деда.  Они были в Сопротивлении: связные бросали записки мальчугану в шапку, а старик относил по адресам… Виселица стояла вот тут, на перекрестке, где играл маленький Жан… Ему было страшно, он описался, и струйка заледенела на штанишках… А они, – мадам Дени кивнула головой в сторону окна, выходящего на площадь, – они (подумать только, французы!) сидели в кафе, пили свой кофе и молчали. Лишь жаловались на то, что кофе желудевый, а не настоящий… Иногда мне кажется: я их ненавижу.

                В кулаке сжат белый кружевной платочек – часть той жизни, что была оборвана войной. Мадам Дени вытерла платком слезы, шепотом закончила:
                – Я тоже молчала, даже когда немецкий капитан насиловал мою племянницу. Иначе Дезире остался бы один. А сейчас они обрили ее… Розина сказала: «Не плачьте, тетя, все забудется. Зато наш малыш остался жив».

                С усилием заставила себя улыбнуться:
                – Я – старуха, месье Алекс, но теперь, ради мальчика, придется жить долго…

                ***

                Последние лучи заходящего солнца позолотили медные статуэтки и посуду в витрине антикварного магазина, скользнули светлыми полосками по нагретому асфальту, заиграли в кудрях рыжеволосой девчонки, задержались на куполе собора…
                Париж остался Парижем. И все-таки в чем-то неуловимом – изменился.   
                При свете дня Алесь ощущал себя парижанином, а в предзакатные часы душу смущало неясное беспокойство. В Тунисе ночь наступала быстро, и затянувшиеся сумерки Парижа тревожили размытостью красок, непреходящим чувством опасности: любая промелькнувшая тень казалась подползающим врагом…


                …В первый момент Алесю показалось: Аннет не изменилась. Все тот же аромат любимых духов, тонкий классический профиль, насмешливо-грустные черные глаза. Может, лишь в привычно строгой прическе прибавилось несколько седых нитей… Так не меняются произведения искусства, пока время нещадно отыгрывается на людях.
                После первых минут неловкого молчания и узнавания, Аннет с жаром заговорила о муже:
                – Я так рада, Алекс. Пьер опять начал писать стихи.  В сорок втором и сорок третьем годах издал по книге. Не так быстро, как прежде, но книги расходятся. Я сейчас принесу, Пьер подпишет их для тебя.
                Нет, видно, меняются все… Даже если глаз не замечает этого…
                – Спасибо, не стоит. Я ничего не понимаю в стихах…


                …Августовский вечер не принес прохлады. Духота давила, прижимала к земле. Алесь устало брел по бульвару Сен-Мишель в сторону Люксембургского сада.
                «В сорок втором месье Ламар издал книгу… Рыжий Жюль, совсем еще мальчишка, погиб во время высадки десанта в северной Африке в сорок втором.
                …В январе сорок третьего их батальон Иностранного легиона участвовал в «боях местного значения». Кажется, так говорили по русскому радио», – усмехнулся про себя Алесь.

                Странная штука память: хранит не события, не дни победы, а пережитые чувства бессилия, радости преодоления, сопричастности общему горю и общему делу.

                …Переменчивая погода зимой в горах могла довести до отчаяния: холод и сырость мурашками забирались под одежду, разъедали легкие. Надрывный кашель по ночам сотрясал блиндажи…  Лишь одно обнадеживало: расползшаяся после дождей узкая дорога-грунтовка через перевал Фаид пряталась в тумане и казалось непроходимой для германских танков. В это поверили и командиры, и рядовые…

                Немецкие разведчики вынырнули из тумана как призраки и бесшумно вырезали охрану. Тревогу успел поднять только один – профессор Этьен Гастон не спал, пытаясь решить в уме очередную математическую задачу. 

                …До серого, тусклого рассвета оставалось минут двадцать. Они сидели за укреплением, наскоро сооруженным из обозных машин, и ждали танки генерала Роммеля.  Немолодой капрал в берете цвета «хаки» с шарфом, обернутым вокруг шеи, хрипло шептал по-русски:
                – Не обессудьте, Александр Станиславович, видел, давеча, как вы мылись. Такие шрамы только после казачьих сабель остаются. Я прав?
                – Да.
                – Вы, батенька, не спешите, подпустите танки как можно ближе. И пулеметом своим пехоту отсекайте. А танк мне оставьте. Я знаю, куда стрелять, не промахнусь. Первый же танк им дорогу и закупорит.
                Обоим не хотелось вникать: кто за кого воевал когда-то. В этой войне они были на одной стороне и доверяли друг другу.

                Плохо вооруженный гарнизон немцы разгромили, но до прихода американцев французские легионеры продержались. А на перевале среди прочих остались могилы блестящего математика, умницы профессора Этьена Гастона и бывшего полковника русской армии, капрала Андрея Андреевича Гостюшко.

                Алесь горько усмехнулся: для Аннет и ее мужа это была чужая и далекая война… В феврале сорок третьего русские разбили немцев под Сталинградом… Когда-нибудь сочтут всех погибших и ужаснутся, но… это опять-таки была чужая война…

                Нежданно зазвучал аккордеон. Издалека доносившиеся звуки дрожали и таяли в вечернем сумраке. Да, на площади Сен Мишель возле фонтана со статуей Михаила Архангела, наказывающего зло, как и прежде играли музыканты… Вроде все по-прежнему: широкополые шляпы, витрины кафе, антиквариат, велосипеды… Нет только маленького гениального скрипача Жана и его деда… Их повесили в декабре сорок третьего…
                Алесь вздрогнул   и с яростью прошептал: «Для них (почему-то не стал называть имена, даже мысленно) – это тоже была чужая война»…
                Ему вдруг безумно захотелось домой. Пожалуй, Алесь и сам не знал, где именно его дом, но должно же на большой планете быть место, которое он назовет домом…
                Удар в спину заставил покачнуться.
                – О, Боже мой, простите, простите, месье, - рассыпался в суетливых извинениях мальчишка-велосипедист, одной рукой сжимая кепку, а другой поддерживая Алеся…

                Когда старый, не раз покалеченный велосипед с восьмеркой на колесе скрылся из вида, Алесь сунул руку в задний карман брюк и рассмеялся: «Жизнь продолжается»… Кошелька у него больше не было.


Иллюстрации: фотоколлаж. Слева - улицы Парижа (фотография из интернета), справа - картина белорусского художника В.Шкарубо, "Предзимье..."

Конец второй части.
Продолжение см. http://www.proza.ru/2019/06/20/508


Рецензии
Во время войны ярко высвечиваются достоинства и недостатки человека.
Война - одно из самых страшных испытаний для человечества.
Не представляю ужас, который испытывает ребёнок, да и любой человек, когда видит казнь через повешение.

Натали Гор   15.08.2019 22:36     Заявить о нарушении
Все так, Натали.
Спасибо, что откликаетесь и не бросаете чтение.
А что испытывает человек, приказывающий повесить? Помните "Бег" и лицо Дворжецкого?

Мария Купчинова   16.08.2019 10:04   Заявить о нарушении
На это произведение написано 16 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.