В забой-бой-бой. Гл. 2. Производство и потребление

Утром отправляемся мы на шахту.

— Ты мотри, машка, делай все ровненько! У нас мужики суровые: кто, млядь, и срока мотал. Любят всё, чтоб по понятиям. Всосала?

Дядь-Вась наставляет, бурчит, будто это все я сам с собой замутил, чтоб в шахту пилить. Вид у него озабоченный.

— Все она понимает, — возразил сонный еще Денис.

— И сколько их будет, эбарей? — невольно вырвалось у меня.

— А сколько получится, — пожал плечами дядь-Вась.

И хер, и сердце встрепенулись. И хотелось — и стремновато сделалось.

— Слышь, Дениска, — Дядь-Вась дернул пацана за рукав. — Ты особо-то пока не трепись. Ну, я про Ролика…

— Че так?

— Разъэбаев наших не знаешь? Под Каурого потянут еще, машка под ним пополам треснет.

— Полюбасо потянут, дядь-Вась, когда-нибудь…

— Ну, не сразу же убивать машку рабочую!..

Каурый?.. Конь?!.. Поцы в баторе трандели, что в шахте еще лошаденками пользуются, вагонетки тягают они: шахта-то старая. Там, грят, и на себе тачки тащить приходится, и, лежа в воде, рубать уголек. Тяжеляк работенка шахтерская!..

Дрынище у коняги я видел. Такой ни за что в чела не вставишь; только облизывать.

— Сцышь Каурого? — заржал, разом проснувшись: Дениска, заметил мое смущение. — Бздишь, машутка?

Я промолчал.

Денис оживился:

— Прикинь, у Каурого фуяка, как у  дядь-Васи рука. О, мля! В жопу вставит, в ротак залупахой вылезет! Мля, и орал, и анал зараз!.. Заэбись ощущения!..

— Э! Заткнись-ка покуда, а? Посерьезке ведь говорю: не сдавай машуху, скотину не порть!.. — прикрикнул дядь-Вась.

— Да я че ж? Я, как скажешь, дядь-Вась… Фули за шиздобола меня прописывать? Покатуха просто глядеть, какая машуха дрищ…

На подходе к копру мы влились в черную, словно углем припорошенную толпу. Все были в одинаковых мешковатых робах, тяжеленных резинухах и чумазых, неотмываемых касках.

Такой же бэушный Денискин прикид был и на мне.

Нехотя рассвело, но небо висело низкое, грязно-серо-кофейного цвета. То и дело принимался редкий, робкий какой-то дождичек. Ноги чавкали в глубокой, не засыхающей здесь никогда грязи. Люди, как стадо, равнодушно брели по лужам, угрюмо переругиваясь. Молодые, наоборот, срывались в ржач по малейшему поводу.  Дядь-Вась перднул громко, и сразу Дениска вместе с другим молодым голосом откомментили:

— Душа наружу просится!

— В ангела, млядь, стрельнул!

Дядь-Вась не считал нужным отвечать на подъэбки сопливых, но перданул еще разок, явно уже шутя.

Дениска как бы в ответ тоже выдал тугую трель.

— Мля, подрывник! Дениска-пердиска!.. — загоготал рыжий длинный паренек, весь в веснушках.

— Колян, фули батон крошишь? Давно ль сам бздел, как дизель, когда в шахту спускался? — отбрил Дениска. Проснулся он окончательно и шарил глазенками в темной толпе, к чему б приколоться.

— Пердок в роток! — многозначительно заметил Колян, прищурившись на меня. Вроде этим присловьем со мной поздоровался. — Это тот новый эблан, что ли? Как звать-то тебя? Малек-фуек, ага?

— Колян, он с батора. Вчера дядь-Вась на себя оформил. Типа наше теперь имущество, — подмигнул Денис.

— Хе, смена растет! — поравнялся с нами добродушный седой усач. И протянул мне руку как равному. — Натолий Ильич, бригадир.

Я несмело пожал чугунно тяжелую, но теплую лапищу:

— Саня…

— Ссанька-фуй-встань-ка! — хихикнул Денис.

— В ссаный фуй утренний поцелуй, — поддержал игру и Колян.

— Ильич, ты это… С лапами осторожнее, — сдержанно подсказал дядь-Вась. И обратился ко мне строго, словно к провинившемуся. — Бригадир наш, Ильич. Гля, его слушаться, как меня, ясно те?

— Да он парень вроде смышленый, — оторопело возразил Ильич, покосившись на меня без прежнего добродушия.

— У нас все по понятиям, Ильич, — многозначительно-тихо сказал дядь-Вась.

— ПидарОк, что ли? — так же тихо осведомился Ильич.

Ильич покачал головой и скрылся среди шедших впереди.

— Скосячил старинушка! Эх, дядь-Вась, говорил те вчера: надо машке марочку сразу на щеку!

— Сделаем, — буркнул дядь-Вась.

Не сказать, что очень уж испугался я. Но марочка на щеке — хех, это ж на всю жизнь метка! Таких и в армию не берут. А с другой стороны, о чем я думал, мчудак, когда вчера аж Ролику подставлялся?

Клеть оказалась большой, вся бригада влезла, человек этак десять, как успел я сосчитать. То ли Ильич всех предупредил, то ли разговор наш услышали, только весь путь вниз меня тормошили и щупали запросто, будто курицу. Черная лапа прошлась  по моему лицу, толстый палец с корявым ногтем отогнул губу. Послушно я засосал горький этот пальчище.

— Млядь, а опытная! — засмеялось сразу несколько голосов. — Молоток Васька, что своего педрика подогнал! Уважил бригаду! Закипит работа теперь!

— Терь работа на фуй пойдет, — ухмыльнулся тот, чей был палец: приземистый немолодой мужик с широким стойко ехидным лицом.

— Да он тя, Викторыч, уже обслужает! Фули, первым хоть палец, а сунул, лиса! — сказал кто-то за моей спиной.

— Палец — не фуй, не понесет машка с того, — рассудил Викторыч и лишь глубже впихнул своего в мой рот.

— Может, в эту щелку и палец в гандоне на всякий пожарный нужно запихивать, дядь-Андрей. Фули, вчера целый день псом его драли, весь поселок про это теперь трандит, — сказал Колян. Ему хотелось показать перед взросляками себя осведомленным. Типо в авторитете и он.

— Лучше палец в гандоне, чем весь, как ты, мля. гандон, — осадил его самый плечистый здесь, рослый Вовка, молодой мужик с прозрачно-серыми глазами на темном от грязи лице. Сразу почему-то пробило меня: и Вовка, и Викторыч — те еще эбари, с выдумкой.

— Че я гандон-то?.. — оскорбился Колян.

— А то, сопля! Ты пока гандон на палец надевай, когда в жопу себя дерешь, — прикалывался  не по-доброму Вовка.

— Ваще беспердел какой-то… — Коляха смешался. В авторитете не удалось у мужиков даже по поводу педрика оказаться…

— Пердел-пердел, а теперь бес, — добил Вовка, ощупывая сквозь штаны мои булки.  — Фули, подходящая ващет целочка…

— Млядь, так он точняк уже эбся? — спросил всегда зловатый, с надсадой в душе Димон.

— Че, мужаке, все уже знаете, — махнул рукой дядь-Вась. — Но на дупляк целкой вчера еще была машка наша, верняк говорю.

— Зато верхним разъэбом тянет, как пылесос, — заметил Викторыч. Он сунул мне уже третий палец в рот.

— Ты вон грабку туда запхни! — ржанул Вовка. — Он на тя всю кончу вчерашнюю Васькину выблюет!

— На фуй мне его конча? Мне только своя дорога, — невозмутимо возразил Викторыч. — А марочку на харю надо бы.

— И на булки, раз круглый уже, — заметил Димон.

— И на жопу «колобку» марочку! — оживился Вовка. — Че, прям седни, ща сделаем…

— И эбстись, небось, первым полезешь, фуй без удержу? — хмыкнул дядь-Вась.

— Дык! Эбать — не базлать: всегда, сука, хоцца.

Настрой у мужиков был боевой. Сколько их?.. Ну да, десять. Правильно… Если они драть, как те трое вчера, начнут, от меня к вечеру ничего не останется…

Викторыч подставил ладонь. Далеко по приколу высовывая язык, я начал ее вылизывать. Мужики смеялись, посвистывали. Лишь Ильич молчал, отвернувшись. Ему было неудобно, что мне руку пожал. Но шахтари Ильича любили и «забыли» его «косяк».

Качнувшись, клеть стукнулась днищем о твердь.

Рабочие повалили наружу.

*
Вокруг горели бессонным, зимним каким-то светом лампы, отражаясь в черных стенах и сводах. Под сапогами хлюпала неглубокая здесь, по щиколотку, водичка. Запах стоял изумительно гнусный: сырость плесени, стоялого лошадиного дерьма, какой-то тухлятины — крысы здесь, что ли, дохли пачками? — грязного пота и испражнений… Короче, кипела здесь трудоемкая подземная «жись».

— Вечерком марочек те!.. — шепнул мне в ухо Вован.

Еще наверху Ильич велел:

— Седни, как вчера, мужики.

Все разбрелись по водичке в знакомые штреки.

Мы — дядь-Вась, Дениска, Коляха и я — отправились в самый дальний штрек (так Дениска сказал). Брели вдоль узкоколейки.

— Побереги-ись!.. — протяжно свистнули и заорали у нас за спиной. Мы шарахнулись к стене.

Мимо, громыхая, пронеслась пустая вагонетка. Мощный битюг (позже оказалось: вот этот самый Гнедой) резво волок ее.

— Тпру-у, зараза! — паренек в вагонетке резко натянул вожжи.

— В пятый? — уверенно спросил он у дядь-Васи. Махнул себе за спину. — Подвезу! Фули порожняково копыта бить?

При близком рассмотрении чумазый парень оказался мужиком под сорок, только худым и вертким. Рожа у него была курносая, развеселая. Лет через двадцать таким, наверно, Дениска заделается.

Мы влезли в вагонетку, под ногами захрустели осколки угля.

— Млядь: ссать охота! — пожаловался Колян.

— Подержать те? — ехидно спросил мужик.

— Дядь-Гриш, это Коляшка намекает, что… — начал, было, Денис.

Дядь-Вась ткнул его локтем, шепнул:

— Фули пылишь, мозгля? Обещался перед не-нашими не тарахтеть пока… Баба, тьфу!..

Но у дядь-Гриши глаз алмаз был и уши — локаторы:

— Да втюхал я уж, Васянь! Вся улица про «сынка» твоего гудит, как вы с Дениской его вчера на дворе паяли. Млядь, вроде и пса привлекли. Был пес-то?

— От тя, Гриш, фуй спрячешься! Ну да, пидарок он наш, наша, эбать, мащуленция. Что ж, поэби его, таксер, за извоз, хоть ты и не с нашей бригады, мля…

— И поэбу! Куда от вас денусь-то?

— Только, Гриш, не трепись особо: набегут.

— Трепись — не трепись, а завтра к те весь поселок в очередь встанет.

А Колян, видно, и впрямь ссать хотел: пританцовывал.

— Давай уже! — махнул рукой дядь-Вась разрешающе.

Я встал на коленки в жесткие угольки. Колян добыл из брезентухи свой фуй, что-то маленький при таком-то росте, но с длинным трогательным чехольчиком. Хе, да он еще и фимозник!..

Сосать пока я не стал: пусть проссытся шахтерская молодежь. Вагонетка подпрыгивала, Колька держался за бортик, я вцепился в его сапоги. Хер его ерзал во рту у меня, словно не зная, трахать или ссать. Был он полувозбужден, растерян. Наконец, прыснула горькая жидкость. Я нарочно громко глотал. Все смотрели, посмеиваясь, дядь-Гриша поминутно оглядывался, кучеряво веселился вслух:

— О, мля! Промой-ка, промой, Коляха, ему эбач. А то у меня дружок больно чистый всегда, после Гнедка. Не хочу в грязи фуесоситься…

Колянов хер, между тем, брызгаться перестал, начал расти, но медленно. Вот соплежуй нерешительный!..

Я напряг язык и губы, стал головой сам водить взад-вперед.

 — Наддай, Коляня! Ее еще дядь-Гриц должен срочняк завафлять, без отрыва от производства, — ржал Дениска, подгоняя меня звонкими подзатыльниками.

— А хорошо сосет! Типо: с душой! — одобрил дядь-Гриц. — Хорэ, Дениска, пинать его: человек трудится!

Я до того оборзел от этого дружного одобрения, что без спросу достал свой хер и начал о сапог Коляхе наяривать. Сквозь толстую резинуху он это почувствовал.

— Кончать на меня не смей, шизда… — прошипел. И взорвался вязкой кончей, облив мне десны.

Я показал всем белые пузыри на губах.

— Фуя се, залпище! — одобрили в один голос оба мужика. А Дениска добавил, сопроводив пояснение подзатыльником:

— Во кто молокосос у нас! У машки молоко на губцах не обсохло, а ты ее, Коля… Крантец те теперь, пац, сядешь на парашу за растление малолетних…

— Тпру-у, Гнедок! Прибыли! — крикнул как-то особенно удало дядь-Гриша. — Ну че? Плати терь, Васек, машкой своей по счетчику.

Он повернулся к нам. Штаны у него вниз будто сами собой поползли вместе с трусами. Широченные труселя были синие, все в детских, что ль, солнышках. Фуй у дядь-Гриши приподнялся, темный, захватанный, складчатый.

Я подполз на коленях к нему, подул снизу на шнягу эту шахтерскую. Она чуть колыхнулась.

— Не простуди, машуль! — бодро «попросил» дядь-Гриц. — Фули, итак весь день в  мокряди, как караси…

Даже яйца у него были в черных угольных метинах. На рабочем месте дрочился? Или ссать доставал?.. Это второе — скорей всего.

Я лизнул сперва уздечку. Хер встрепенулся, именно — встряхнулся весь, точно птица. Но я хитро снова вернулся к мошонке, отвлекая и завлекая одновременно.

Каждое яйцо по отдельности грел во рту, языком аккуратно почесывая.

— Эбать: сеанец! — вздохнул Дениска. — Эбена-перец, а?..

Я аккуратно слизнул угольные полоски с фуя. Тот уже пикой торчал, весь в венках.

— Погодь: вот так… — дядь-Гриц развернул меня, и уткнул спиной в угол вагонетки. «Сеанец» для остальных закончился, только раздавался мерный стук моего затылка о борт. Дядь-Гриша садил не по-детски, влетая в ротак вместе с мокрыми яйцами. Я клокотал, всем горлом кипел, курлыкал потрохом, сливая в черный от волоса его пах тягучие, обильные слюни и сопли. Про свой фуй я и забыл, он взорвался на дядь-Гришином голенище двумя широкими залпами…

— Мля, эбаторий… — донеслось до меня сдавленно мечтательное Коляхино. Он опять мучился стояком.

— У!.. — коротко выдохнул дядь-Гриц и повалился на меня. Конча у него была совсем, совсем горькая.

— Уф! Дырку верхнюю обработали, — «доложил» он зрителям.

— Дядь-Гриц! Так ты его еще и в топку будешь, да-а?.. — почти завопил Колян, будто его в очереди обчистили.

Я осел на задницу. Меня как выпотрошили. И так остро вдруг ссать захотелось! Тотчас я сунул мокрый хер под себя и зажурчал громче, чем надо бы.

И тут вдруг навстречу мне из-под дядь-Гришиных сапог понеслись три широких ручья… Вот козлины: обмывают, млядь, нашу свадебку!.. Подставив ладонь, я обтер ему голенища.

Главное, чтоб другие не заметили мой грубый против реального мужика «косяк».

— Ты че, всегда ссышься, когда эбут? — спросил дядь-Гриша.

— Ссытся-ссытся! — подхватил дядь-Вась. — Лучше не подходи, Гриц, к нему босиком.

— Да ништяк! Я хотел и в жопу его проверить…

— В жопу, Гришух, когда мы ее от ссанья, сучку, вылечим… Сам тогда машку к те приведу и раздену… — голос дядь-Васи от сдерживаемого смеха мурчал.

Вот приколисты!

Мы вылезли из таратайки. И тут Гнедок, словно подслушал нас: как вдарит струищей! Эбаный матрац! Струяка в руку толщиной, и пар, как из люка зимой.

Наши в такой ржач сорвались, чуть сами в лужищу не попадали.

— Ну, мляди, ну, говноэбари, — дядь-Гриша тоже засмеялся, враз все поняв. — Но машкино очко вы мне по-любому должны за прогон! Заметано?

— Дырку от бублика те! Тоже очко! — дядь-Вась подставил голенища под Гнедкову струю. — Не боись, Гриц: прочистишь потрох ей своим уховертом с пропеллером. Подгребай к нам после работы домой: марочки будем ставить ей, ОТК машке устроим. Там и вдуешь в нормальных условиях.

— Лады, бутылек за мной!

*
Пятый штрек был не только самым дальним, но и самым жарким на шахте. Чисто баня чумазая! Мои мужички поскидывали куртки, штаны, оставшись в одних семейниках. Только тут я разглядел их тела. Дениска и Колян были щупловатыми, тонконогими, но с буграми наработанных мышц на руках. Сразу сказка про «Гадкого утенка» вспомнилась. Дядь-Вась был тоже на руки и плечи мышцастым, но уже животик круглый имел.

Позже открылось: хорошо, пропорционально сложенных среди шахтарей было мало совсем. Тяжелый труд и нездорово жирная пища развивали одно, округляли другое. С возрастом у всех почти появлялись животики, лезли грыжи с пупков. Тощие казались хилыми, хотя были на самом-то деле «жильными», как говорили они: выносливыми, сильными, цепкими. Устанавливалось меж ними особое окопное, что ли, братство, когда и работаешь, и жрешь, и срешь, и мрешь рядышком.

Дядь-Вась велел раздеться и мне. Голым я залез на груду шмотья у входа в штрек. С ложбинки рядом потягивало говном, валялись бумажки. Отхожее место, — как понял я.

— Ты отбойник, мля, подыми-ка! Пощупай, каково оно в шахте робить! Ведь тяжельше фуя ни хера в жизни не держал, — насел, было, Колян. Никак пац поставить себя среди взрослых не мог, а — тут машка: можно отбиться на ней хотя б.

Отбойник был да, тяжел. Я рожу скроил скорбно уважительную. Типо: вам, мужики, поклон с параши, кормильцы вы наши, работнички! И поильцы — по совместительству…

Приступили к работе. Загремел гулко, затрещал гневно отбойник. Дениска и Колян звонко затюкали обушками. Пыль поднялась, потные тела почернели тотчас. Мне даже неловко было сидеть на груде брезентух, при говнище и «тормозках» (термосах). Была еще большая бутылка с водой. Но пить из нее мне как? Из горла — запомою. В ладони, наливать, что ли? Тоже дело шизда… Тьфу, мля: как арестованный!..

Закрываю глаза от пыли — и да: сразу почувствовал. Их почувствовал. Всюду они, взглядцы их здесь. Злые и умные. Смышленые, быстрые. Враз просекли, кто я. Все время рядом, везде. Будто выжидают. Да: выжидают они. Ждут чего-то. Что залезли в их мир, бесятся. Не удивлюсь, если бросятся. Верно ведь говорят: «окрыситься». Разом — в горло. Да хоть и в ногу — ведь заражение, запросто.

Говорят, здесь есть которые, как собаки, огромные. Мля-адь…

Даже сквозь грохот и звон я слышу шорох, осторожный и деловитый. Разом, словно вынырнув, раскрываю глаза. Так и есть! Большущая, с рыжеватым хребтом, по бумажкам, там, где говнище, и не таясь.

— Шиздец! — слышу над головой.

Это Дениска:

— И крыс ссышь, машук? Шизда те тогда здесь ваще! Слышь, мля, по хребту пройдись-ка мне язычком. Забились про душ ведь, ага?

Да, про душ они говорили: буду освежать им тела.  Дениска садится передо мной прямо в угольный развал. Тощая вся в хрящах спина его сверкает от пота, в черных густых полосах.

Приступаю от шеи, от плеч.

— Бабочек тож протри! — он поднимает руку, другую. Волосы под мышками у него — по форме бабочки.

Дениска постанывает от удовольствия. Верняк, глаза закрыл и в рай улетел. 

— Хошь, дрочи себе: мне по фуй, — разрешает пац сонно, разнеженно.

Дениска верткий пацан, но не злой. И пот у него приятно горчит. У Коляхи пот рыбьим жиром отдает, какой-то  он у него тухлый, прогорклый. У каждого чела, говорили в баторе на уроке химии, свой состав, отсюда и свой запах, и обмен веществ от этого типо зависит. Теперь вот на практике убеждаюсь. А в баторе у нас у всех вонина казенная была: хоз. мыло и гнилое тряпье. Говорят, солдаты так пахнут — и еще кирзой.

— Шизда тут с крысами, — делится Дениска. — Пацы воюют с ними. Один только способ отвадить, и то на время, от штрека. Знаешь, какой?.. Заловить, облить бензином, поджечь одну и выпустить. Визгу, писку!.. Несется такая — огненная стрела. Вонища, ****ь, после! Зато на время уходят, пока запах стоит. Нефуево, ага, придумано? Ой, млядь, как заново я родился! Мля, а жопу, машк, полижи? Мне ни разу очко еще не лизали… Улет, грят…

Просит! Можно ли отказать?..

Дениска стоит раком ко мне, трусы упали на сапоги черно-пыльной тряпочкой. Крестец у него мощный и булочки аккуратными полусферами, крепкие. Реальный эбака! Прохожусь влажно по ним, осторожно вползаю языком в горькое, мокрое межжопье. Ха! Присохший комочек бумажки добыл… Покажу ему после — пускай сам тоже приколется. Скольжу вверх-вниз, эбаный нос не дает мне эбать хорошего человека языком глубоко в очко. Дырочка маленькая. Чешу о нее ноздри, трогаю очко: позволит ли, пальцем, а?.. Дернулся. Нет! Не сейчас. Хихикаю.

— Че ржешь, дура? — почти обижается, бдительный.

— Вспомнил: Дениска-пердиска…

Дениска сразу расслабляется:

— Давай нос, ща угощу! Заработала и ты свой кайфец, машутка…

Лезу носом в очко. Пердок тугой вылетает, густо-пахучий.

— Ну как оно? — Дениска лукаво щурится. — А по говнецу язычаркой пройтись мне слабО как-нить будет?

— Я шоха твоя, Денис! Заказывай!

— Во ты, шизда-подтирка, развратница! — Дениска в восторге. — В баторе тоже очко подтирала всем?

— Только Витьке. Был там один, на два класса старше. Ниче так пацан, черномазенький. Правда, он любил, чтобы я еще и напротив стоял, когда он срет, запах вдыхал.

— У-у, ппидарасы! Надо будет попробовать…

— Денис, к станку! Эбальню из штрека устроил тут… — прикрикнул, отбойника  не опуская, дядь-Вась.

Вздевая трусы на Дениса, любовно целую в фуй. Тот, словно конь, вскидывает головку.

— Ой, мля: поэбстись не дают, — ворчит Дениска, но довольный, отходит.

Снова тюкает его обушок. Закрываю глаза, крыса забыта, лишь бы не приняла сейчас вставший мой дрынчик за колбасу… Господи, как проста и прекрасна жизнь, какая она, гадина, неожиданно интересная иногда бывает!..

— Мля, дрочиться будешь только под нами! — теперь суровый Колян надо мной, с обушком. Сейчас тюкнет! Ой, блин: не эбет, так доэбывается… Сижу тупо с хером наперевес — машка без вины виноватая…

— В жопу хочу! — гавкает он.

— Э, Коляха! Дома — хоть в ухо. А сейчас только, мля, освежиться! Работы до фуя! — дядь-Вась сплевывает.

— Повадился!.. — Дениска останавливается рубать, глядит с интересом, че ни то товарищ с машкой придумает.

Весь прибор вместе с яйцами торчит из дырки в Коляхином трусняке, на капюшоне залупни мутно-белая капелька.

— У него ммуде сопрели, дядь-Вась! — ехидно комментит Денис. — Он же яйцами, бмля, рубал…

Работаю с чужими фуем и яйцами — честно, скромно, башки не теряя. Эбу свой рот суровым этим фимозником. Освежить межжопье Коляха меня почему-то не подпускает. Странно устроен все-таки человек! Ведь что б мне сказать Коляну про его этот сраный чехольчик, отчего и больно ведь будет и в очко и в мохнатку вставлять? А вот надо ему самоутвердиться перед всеми! И ничего не схлопочет себе кроме позора, дурак… Но я молчу, я всего-то здесь машка — рот для фуя открывашка… Про фимоз досконально знаю еще с батора: у Витьки ведь был он самый, фимоз…

Что ж, лады, Коляха: пройдешь ты при всех через облом свой, не моя в том будет вина!..

Конча его солоновата, как скупая мужская слеза, но она все еще только слеза младенца. Подумалось это, когда чистил Коляну пупок после «выстрела». И опять почувствовал острый крысиный взгляд на себе, тотчас. Черт, они, что ли, подглядывают за нами?.. Следят?..

*
Погодите, а как все дальше-то было?.. Вечером они набились к нам: дядь-Гриша, Вовка, дядь Андрей Викторыч… Ну, само собой, и Коляха. Ни один шакал не сказал ему про опасность, ведь ни один! Мог бы дядь-Гриша, он самый добрый мужик, но дядь-Гриша вышел за чем-то, не было его в комнате, когда Коляха свой шесток в очко мне прилаживал. А другие хитро притихли, балдели от предвкушения. Да, это было еще до марочек. Еще до марочек запустили его в жопу ко мне…

В общем, не случилось Коляшке в очко мне стрельнуть. Мужики стали хохотать, всяко галдеть, прикалываться. Коляха — ноги в руки, от позора-то. Потом его искали, три дня, и в шахте — ни фуя не могли найти!

А на третий день это вот и случись…

Ой, млядь, и сейчас ведь не верится, что было это со мной… А ведь было же!..

За эти три дня через меня прошла, ясен борщ, вся наша бригада, и не по разу. Порвали меня ребята, так что перейти временно пришлось на ораловку: для посторонних стольник, млядь, за отсос. Но в шахту я таскался со всеми, хоть и щадили, щадили меня. Отсыпался я там на спецухах возле говна, под отбойничек, и теперь уж плевал я на крыс. Эта, с рыжеватым хребтом, чуть не подружкой стала. Все приходила и приходила к нам на говнище на свежее. Или газетки читала? Это Дениска предположил.

Повадился он как раз мыть себе жопу мною. Дядь-Вась весь исприкалывался над ним. Типо: для чего ты такую чистоту в верзохе заводишь, Дениска, — не для него ли, для дядь-Васи? Так ссаной залупе и срач не помеха! Сперва Дениска смущался, обижался, ага, — а после махнул рукой: хер с тобой, дядька, а мне кайфец офуябельный!..

— Вот заживешь, машка, к пацам нашим тебя сведу. А то с одними со старшаками зачахнешь епкаться. Пока у них эбстись яйца зачешутся, пока хер встанет… — обещал Дениска.

Ролика я тоже только отсосами тогда баловал.

— Считай, ты пока в отпуску, машук, или на полставки, мля, — посмеивался дядь-Вась. И каждый вечер проверял, зажило ли. Чем, между прочим, и боль доставлял, и раздраконивал. И ведь как, свинья, раздраконивал! Три пальца в ротак мне, а другой рукой очко обминает, чтоб не отвыкал я мою верзоху как шизду всегда ощущать. Доктор, сука, Айболит — только фуем знаменит — всех зверей обсеменит!..

Но так-то вчетвером (считая и Ролика) мы в нашем дому за эти дни сроднились.

Это я вам общий фон описываю. Вроде не было особь оснований страдать-то, грызть себе яйца вроде и не с чего. Одним Коляхой больше — одним меньше… Нет, не с фуя мне по конкретно нему убиваться. А вот поди ж ты: случилось! И вовсе не потому, что перед тем Дениска своей жопой пахучей мне кислород перекрыл и я мозгой отрубился — нет, уж точно не только вот это причиной.

Короче, обтер я говнище со щек. Думаю: ну покемарю малехо, пока мои опять растелешатся или с других штреков эбари набегут. Очень спать тогда вдруг захотелось. Может, и впрямь газ где-то проник. Газ-то подземный: он, сука, так действует, и не сразу его прочухаешь — почему и взрываемся. Но я-то не знал еще этого. Полуобтертой рожей в спецухи — кувырк. И тут вдруг чую: кто-то за плечо меня тормошит. Может, дядь-Васе приспичило?..

Открываю глаза: ОН, Коляха! Спокойный, важный и почему-то голый, только по всему тулову у него зеленая длинная шерсть. Будто с фильма нечисть какая-то! Ну, там-то, в кино, они не сильно и страшные. А здесь че-то как-то не по себе мне сразу заделалось. Главное, от него холодом веет, будто из холодильника.

Я говорю:

— Ты че, мертвый уже, Колян?..

А он этак свысока, как мент, ухмыляется, чисто ГБДД, щас и штрафом, и жезлом в жопу обрадует. И ни слова, ни полслова — будто он памятник!

— Колян, — прошу, — ты не молчи! Меня срач пробивает на тебя, такого, глядеть…

А он обратно, сука, молчит! Но этак рукой два раза махнул. Типо: шиздуй за мной, машка, дело тебе имеется! Думаю, ну какое у меня с ним дело-то может быть, если он уже жмур, реальный походу трупак? А вдруг он это — вампир, кровь мою высосет? Кто обо мне спохватится? Или заведет в рабство какое-нибудь на тот свет? Его ж и самого не ищут особо — а меня и подавно не станут…

Но я все равно чувствую: не могу вот послать его! Поднимаюсь со спецух и, будто приклеенный, млядь, за ним следую — ползу, как крыса за салом на нитке, ага. И это не снится мне: выхожу с нашего штрека прямо на рельсы и по ним иду. Вода под нашими сапогами, хлюпает, будто кто-то плачет уже по мне. Куда-то дальше нашего штрека идем, где я еще не был и где лампы реденькие. И тьма словно заглатывает нас…

Не успел опомниться, а свет только уже за спиной, впереди же — сплошняк чернота. Но я Кольку вижу почему-то: такой зеленовато-серый весь, будто изнутри светится или как бы луна на него свет сочит. Вокруг склизкая тьма и болотом, рыхлой сырой землей все отчетливее наносит. И даже вроде бы лесом, елками-соснами, что ли. Типо-того. И ветерок вроде как продувает.

Именно чую: не в шахте мы, а как бы теперь в лесу. Стволы деревьев слегка сереют по сторонам. Мы будто по тропинке идем посреди болота — вода-то все плачет под нами, вздыхает, хлюпает. И глаза: точки зеленые, желтые там и сям, мигают, мелькают, полускрытые ветками! Живые, острые, пристальные… Думаю: вот сейчас ринутся — и нету меня!.. Это они, они…

И пока я на огоньки озирался, Колька, падла, исчез! Я один теперь по тропинке ползу, продвигаюсь, и каждый новый мой шаг — как последний. Над трясиной-то!.. Но куда, куда я бреду — и зачем? Будто меня в спину толкает кто-то. Что-то ведет.

Тут впереди посветлело, тьма как бы в стороны раздалась. Поляна?! Здесь и сожрут — и костер, может, уже приготовили…

Почему про костер подумал я? Какой у них — и костер?! Для пищи? ЗАЧЕМ?!..

Но стремачок колотит, шугняк мозг наглухо залепил, почему и бегу вперед и вперед, под собою яичек не чувствуя. А вокруг стебли, все стебли, толстые, как стволы, мелькают; листья широченные, раскидистые прям от земли.

А-а! Это же хрен!.. Ну да, мужики прикалываются над дядь-Викторычем, что у него две грядки хрена на огороде. Типо: своего, в штанах, что ли, нехватка? Но он по закруткам ударяет, хозяйственный; говорит: хрен  первое дело во всяком солении-маринаде. Это, выходит, я с шахты к нему на огород выхлестнулся?.. Вот дела! Но почему листья-то — как деревья? Или это я сделался такой маленький?..

Блин, почему? Маленький-то я с чего такой сделался?!..

И тут вдруг запах страха прошиб все мое тело от усов до хвоста. Запах мгновенно возник надо мной черной тучей-кучей, отливавшей зловещим атласом. И белое когтистое облако возникло над моей головой. Я тотчас рванул вперед — рванул так, что показалось: оставил всю нутрянку страшному когтистому облаку там, позади…

Упал в сырую, в земляную, в ослепившую сперва черноту. Позже понял, что это была дырочка в фундаменте дома, как раз на меня. А черно-атласное, жуткое, остро смертью вонявшее, лезло, лезло за мной сюда.

Черно-атласная лапа с когтистым белым облаком на конце металась взад и вперед, но мимо моего носа. Вжимаюсь спиной и боком, будто размазался, по ледяной железной стене. Когти скрипнули раз, другой по стене прямо надо мной — я шелохнуться не смел. Жуткая лапа досюда не доставала. Скрежет и звон так и метались рядом совсем, но я понял уже: спасен! Вжался всей головой, всем телом и хвостом в спасительную ледяную железную стену.

Вокруг тьма. Черно-атласный ужас исчез. Не сразу поверил я, долго принюхивался. Нет, ужасом больше не пахло. Понял, чем сильно пахнет здесь. Ну да: я угадал! И  как же не угадать: мужик трижды за эти дни меня выэбал! Мое же говнище на своем хере к губехам моим, хохоча, подносил… Ну да: это он, он, ОН!..

А ведь же догнал я, когда клюв он мне своим хером в первый раз прочищал: такой вот со смехуечками и кадык в позвонки вдавит, не заколдобится… Между делом, между словами веселыми — замочит, как озорно подмигнет…

Может, это он черно-атласный и был? Млядь — животным, чтоб меня извести, прикинулся!..

Я хотел наружу вышмыгнуть. Но тут вдруг в ящике что-то зашевелилось, шерстисто забеспокоилось. А вдруг это лапа — и сейчас она на меня сверху бросится? Пока она со мной только играла, забавлялась, прикалывалась…

Я всем рылом ушел в металлическую стенку. Бесполезняк! Только дышать стало нечем — и сииильно завоняло сырой резиной.

— Млядища: эк соньку давит на посту! Э, клиента проспишь, шизда беспонтовая… — голос надо мной доходил гулом колокола. Изо всех сил дернулся я из этой резиновой западни. И вывалился на кучу спецух. Кто-то не отрывал подошву резинухи от моего табла.

В висках будто молоты колотили, губы распахнулись, воздух ловя. Язык вывалился, как у повешенного, и шорхал по заляпанной вязкой грязью рифленке.

Вовка! Это Вовка прикалывался. Так прикалывался, что и сам язык с губищи спустил: розовая прыгала полоска на черном мокром блине его лица.

— Че инвентарь топчешь, козлина чумазая?! Машка честно вся подставляется, честно тратится… Инвалидкой стала щас через вас… — одернул его дядь-Вась. Он тяжело подошел, блестя чугунно-кромешным телом. — Давай, машка, почисти меня: умаялся…

Вовка отпустил меня. Я вылез из-под его сапога окончательно. Стоя на коленях, принялся вылизывать дядь-Васю, с пупка начиная.

— Ловко, дядь-Вась, за гигиену ты борешься! — одобрил Вован. — А че не с подмышек-то? Самое сладкое!

— Давай! — хмуро велел дядь-Вась, поднимая руку.

Я сунулся в горькую, липкую от пота ложбину с колтуном жестких волос. Запаха я почти не заметил, старался мелко-мелко, быстро-быстро мацать там языком. Все-таки он и вот сейчас опять типо спаситель мой… Надо, надо ему все время, эбена морковка, нравиться!..

— Крас-сава! Ты терь пятнистый, как пантера, Вась! Любит машка тя! Слюны своей не щадит, растыка дрессированная… — усмехался Вован. На черном дядь-Васином теле образовалось три светлых пятна, широких таких: под мышками и вокруг похожего на шиш пупа.

— Слышь, Василий, мысля есть у нас с Викторычем. Мы ж с ним выходные завтра. Отдашь машку на поруганье до вечера? Фули: все одно она тут у вас весь день кочемарит, без дела валяется.

Сильно я пересрал от такой перспективки! Вовка с его закидонами доверия не внушал… А у меня еще и жопа в огне…

Я весь исстарался, аж языком захрустел, вылизывая дядь-Васю. Не надо меня отдавать! А, дяденька?..

Кажись, и он со мной соглашался, дядь-Вася-то. Вот молоток мужик! И я для него — живая душа.

Дядь-Вась поворачивался под беглым моим языком и этак и так, всхрюкивал и покряхтывал, будто и впрямь под теплым душем нежился. Нет, не выдаст меня! Ай молодца! И морду держит каменную, будто не слышит гнилого Вованова предложения. Я еще в клети заметил: дядь-Вась презирает эдак Вовку-то, держит его за дешевочку. А уж под банкой этот Вовик-фуевик вообще извыэбывается; верняк запинает в могилу меня… Да и Викторыч какой-то мутный мужик… Дядь-Вась тоже как-то в стороночке от него. Наш-то умный: догоняет, с кем якшаться не след!

Дядь-Вась харкнул длинной полетной соплей — прямо Вовику на сапог:

— Берите, за бутылек если, до вечера… Но только в ротак!

Я чуть не подпрыгнул. Во мля!..

(Окончание следует)


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.