Шрам-жизнь. Глава 20. Клятва

Глава 20. Клятва

— Вы — его дочь? — прошептала Анна Леонидовна. — Так вы Петрова? Дочь той самой Петровой?
— Великая Ирлинда утверждала, что дети свободны как от воли, так и от преступлений своих родителей.
— Я понимаю, — пролепетала врач. — Но пойдёмте, девушка, поговорим.

Они прошли по коридору и вошли в кабинет со стенами светло-фисташкового цвета. Старые деревянные оконные рамы с облупившейся покраской, раздвинутые пыльные потрёпанные шторы, стол и медицинская кушетка, раковина в углу и полка с толстыми папками — все это производило гнетущее впечатление. Это ведь больничный кабинет, что же не прибрались? Поэтому возникали странные ассоциации с какой-нибудь заброшенной психушкой в каком-нибудь городе-призраке.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — дрожащим голосом предложила Люде Женщина. По Анне Леонидовне было видно, что она всё ещё пребывала в шоке. Они сели за стол как обычные доктор и пациентка, но это было совсем не так. — Что вы хотите знать?

Люда сосредоточенно глядела на линолеум с жёлто-коричневым узором под паркет, не зная, с чего начать, как успокоиться. Женщина терпеливо ждала, и, наконец, девушка тихо проговорила:

— Мой отец умер, когда я была маленькая, и я ничего не знаю о нём. Мать мне не рассказывала.
— Был пожар. Все думают, что вы умерли, но вы... — Анна Леонидовна внимательно посмотрела гостье в глаза, — очень похожи на Захара. Как же вы спаслись?

Перед глазами Людмилы вновь воскресли картины из прошлого: пожар, ваза с портретом Ирлинды-17, тень врага в коридоре. К горлу подкатился комок. Девушка почувствовала, как похолодели пальцы, словно холод прокрался в самую душу. Она почему-то не хотела говорить правду, которой боялась, которая преследовала её с тех пор во снах. Девушка сказала, что сбежала из горящего дома, а её мама думала, что она там. А на самом деле её чадо училось открывать бутылки пива со своей подружкой. О как! Анна Леонидовна удивлялась, что детское хулиганство спасло жизнь Люды.

— Да, но это сейчас уже неважно. Главное, что я жива. Я ничего не знаю о пожаре, — поспешила Люда заверить Анну Леонидовну, — не знаю, почему он произошёл. — Девушка нервно улыбнулась: — Я не виновна в том, что случилось.
— Я понимаю, Люда.
— Вы знаете, как меня зовут?
— Конечно. Ваш отец... кричал ваше имя... почему-то.
— Но почему? — изумилась девушка. — Скажите, умоляю, как это произошло!

Людмиле хотелось всё знать о папе, хотелось услышать от Анны Леонидовны всё, что Женщина о нем знала. Мать никогда не рассказывала об отце, строго пресекала все попытки дочери поговорить о Захаре. Люда не знала почему, но думала, смерть любимого мужа причиняла маме много горя и боли, и воспоминания о нём были для неё тяжелы.

— Люда, — мягко прервала девушку врач, — я не знаю, какими были отношения в вашей семье, но тогда я была вашим семейным доктором. А Захар... — врач грустно улыбнулась, — был очень красив. Вы очень на него похожи: те же волосы и глаза, черты лица. Он обладал хорошими манерами и мягким характером. И ваша мать — Алевтина Петрова — очень любила его, а он — её. Но потом что-то, видимо, случилось. Однажды она привезла мужа на машине, он был без сознания, бредил что-то, звал вас по имени. Он был избит до полусмерти. Мне показалось это очень странным, я всегда считала, что ваши родители — идеальная пара.
— А что же его родители — мои бабушка и дедушка?
— Захар был из детского дома, — удивлённо ответила доктор. — Разве вы не знали?
— Нет, мама говорила, что перестала с ними общаться после смерти папы...

Это открытие удивило Люду, что на миг девушка потеряла дар речи. И Анна Леонидовна тоже не сумела скрыть изумления — странно, ведь многие знали о происхождении Захара Витальевича. Женщине очень захотелось обнять и утешить девушку, она сама не знала, почему гостья вызывала в ней материнский инстинкт.
Тупо глядя на тюлевые занавески, на алоэ в коричневом дешёвом горшке, Люда пыталась собраться с мыслями.

— А что он говорил в бреду?
— Он... — доктор вздохнула, собираясь с духом, — звал вас, проклинал жену, говоря, что она — его убийца, что не было где-то какой-то мести, и чтобы Алевтина Алексеевна не смела трогать какого-то ребёнка.
— Какого-то ребёнка?! Какого такого ребёнка?!

Анна Леонидовна призналась, что не знает, но не думает, что Захар Витальевич имел в виду дочь, ведь и просить не нужно было бы — какая мать тронет своё дитя? Ходили слухи среди медсестёр и медбратьев, что у мужа мэра имелся ребёнок на стороне. Анне Леонидовне с трудом в это верилось, но всё же. Скорее всего, Захара оклеветали — другого объяснения Женщина не видела.

— То есть мама узнала какую-то тайну папы и убила его?
— Люда, к сожалению. Крепитесь. Но это так. Она избила его, и он умер от травм и побоев.

Девушка вздрогнула, шмыгнула носом и, вытянув руки, зажала ладони между коленей. Понурилась. И спросила о пожаре. Анна Леонидовна сразу ответила, что об этом, к сожалению, ничегошеньки не знает. Да и временной отрезок между этими событиями был приличный. Люда не могла не думать о семейной трагедии и спросила, имелись ли у мамы доказательства о ребёнке. Врач не думала, что это было так. Никакой ребёнок потом не всплыл, зато за мужчинами, по слухам, Алевтина Алексеевна приударяла только так. Наверное, она нашла повод.

— Я после того случая отказалась быть вашим семейным доктором, Люда, — добавили Анна Леонидовна.
— Понимаю. Спасибо вам, Анна Леонидовна. Не говорите, пожалуйста, что мы встречались, и что я жива, — поднимаясь со стула, сказала Людмила. — Я уеду из Эльмирграда навсегда, не хочу видеть Петрову. Она мне не мать больше. Правильно, что её все тут так ненавидят. С этой минуты я её тоже ненавижу. Всем сердцем.
— Хорошо-хорошо. Конечно, не скажу. Я провожу вас.

Девушка вышла из кабинета, словно на ватных ногах, за ней следовала мягкосердечная Женщина. Людмила обернулась к врачу уже почти у самого выхода из больницы и, отрешённо прошептав «Спасибо», угрюмо поплелась дальше.

Новости её шокировали. Слёзы ручьями текли по щекам. Казалось, нечем дышать от того, что разрушились надежды, всё самое лучшее неслось ко всем чертям. Бедняге не хотелось жить, ей ничего не хотелось, кроме одного — найти свою мамашу и заставить ответить за всё, а потом умереть, чтобы, быть может, встретиться с папой. Да, неизвестно, почему мать так поступила — нельзя верить домыслам и слухам, но Люда считала, что никакому убийству не может быть никакого оправдания, если речь не идёт о защите Родины и тех, кого любишь. Что бы ни сделал отец, чем бы ни прогневал жену, всё же смерть — это слишком.

Уже много-много эпох назад дети стали считаться роднее отцам, чем матерям. Редко, когда суд не оставит ребёнка папе. Женщины, которые в наши дни не больно-то любят сидеть дома в декрете, с радостью соглашаются, что дети роднее отцам, хоть и вынашивают их сами. Выражение «носить дитя под сердцем» давно уже никого не умиляет, да и вообще считается устаревшим. В наши дни, скорее, скажут «дитя во чреве матери паразитирует».

Люда, пряча слёзы, быстрым шагом вышла из больницы. Мать лишила несчастную самого дорогого, что может быть у человека — отцовской любви, тепла и ласки. Девушка чувствовала себя сиротой, и сейчас всем сердцем ненавидела свою родительницу.
«Ирлинда, ты — моя Родина, ты — мой идеал, ты — образец для подражания, ты — моя мать! Ты — всё для меня! Ты станешь моей путеводной звездой. За Родину, за Матриархат! А ты, Петрова Алевтина, забудь, что у тебя есть дочь! Я отрекаюсь от тебя! Клянусь, я никогда не прощу тебе смерти папы! Никогда!» — так думала Люда, шагая от больницы к автобусной остановке, когда у неё вдруг зазвенел телефон.
«Дашок» — высветилось на экране.

http://www.proza.ru/2019/05/25/813


Рецензии