ЭХО. Обзор Щекиной

Парадокс  третьего  сезона  премии – среди участников появилась элитарная мыслящая каста  - преподаватели. Уважаемы люди в  любой  среде, в  профессиональной и непрофессиональной. Людмила  Егорова  и  Елена Зейферт.  Но при этом пока не появились их студенты. Что не исключено в следующем  сезоне. Поэтому  явлениеи крайне позитивное – приход в наши ряды представителей  науки.
 Работа Людмилы  Егоровой о Батюшкове  глазами Франса, с одной  стороны вторична, потому что обозревается исторический Батюшков  глазам иностранца. Но   это же и  уникально. Ведь по правилам конкурса надо обозревать ныне живущих русских авторов. И ценность текста Егоровой – прежде всего информационная. В  сжатом виде прочитать про  Батюшкова  то. что  сами никогда не узнаем.
«Интересно «другое» – британское восприятие. Что слышим мы, глядя на «двойной автопортрет», написанный Батюшковым в третьем лице? – «Ему около тридцати лет. Он то здоров, очень здоров, то болен, при смерти болен. Сегодня беспечен, ветрен, как дитя; посмотришь завтра – ударился в мысли, в религию и стал мрачнее инока». Ассоциация Питера Франса – романтический образ Джекила и Хайда»  Интересна речь и об особенностях перевода  батюшкова  Франсом: Когда, выявляя особенности подхода Батюшкова, Питер Франс «обратно переводит» батюшковского Байрона на английский, лучше слышишь нюансировку взаимодействия сфер: языка оригинала – языка перевода – языка исследовательского перевода (Франса). Он доносит до читателя «трудные» для понимания иноязычного читателя и принципиальные для Батюшкова, для его эпохи «русские» слова, такие как скука, тоска, снисхождение».Велиликолпено.
Читая Егорову я  всерьез задумывабсь о критике особого рода – что такое критика  криитики. Надеюсь в дальнейшем это будет не просто номаинация премии. А целое направление критики.
Работу Елены Зейферт читаешь в непрерывной борьбе с  собой. Вопрос о графомании. о ее  сути  значении, всегда остается больным для пишущей братии. Как  ни убийственно, но всякий человек попадает в положение  Свистонова и ловит на себе  чей-то презрительный  взгляд. Поэтому расстанавливать точки над И (i )  может только очень смелый, независимый   человек. Но в работе Зейферт долг берет верх над всем  этим. И желание обозначить границы  литературной заразы ведет  рукой автора..И это благородно, потому что она от частного переходит к общему – к тому.  чего всегда не хватает в критике. Да, автор не приводит конкретных имен. Но надо набраться  терпения и  экстраполировать изложенные  мысли самому читателю.
Серьезные исследовательские опыты находим в статьях Антона Черного, Лены  Дудукиной. Анны  Кашиной, Валерия Румянцева.
Лена Дудукина представляет роман Глуховского как трагедию  души. Дело  не в событийной  канве, в том,  как  персонаж переживает собыия.
«Мать накануне умерла (сердечный приступ), совсем чуть-чуть не дождавшись его домой. Илья напивается водки, едет к московскому клубу, где зависает майор Хазин, и случайно его убивает. Весь этот зачин - страниц пятьдесят романа. А вот дальше мучительно тянутся дни (но не страницы - страницы бегут и бегут), дни одной-единственной недели, когда Илья, забрав айфон убитого, частично живёт судьбой Хазина. Ведёт напряжённую (как бы себя не выдать!) переписку от лица майора: с родителями, девушкой Ниной, начальством, продавцами и покупателями наркотиков. Попутно он совершенно в духе Родиона Раскольникова рефлектирует о том, как его воспитала мать..» Текст далек от  пересказа романа, но завтавляетпереживать его как личную трагедию. Наверно  это и  есть главная  удача – так приблизить к нам, читателям, самого героя. В истории премии это второй случай обращения к Глуховскому и наверно, не последний.
Валерий Румянцев делает наиважнейшее - пишет о неизвестном для  многих воронежском писателе Ошевневе. И каким бы риторическим вопросом он ни задался, это благородно – открывать имя нового писателя.  Как  Кожинов когда-то открыл  Рубцова, так  Румянцев  открыл Ошевнева.
«Есть сегодня у нас писатель Фёдор Михайлович Ошевнев, малая проза которого «обжигает» души читателей свой беспощадной правдой, помогает открыть глаза и лучше понять происходящее в стране. Десятки рассказов этого автора опубликованы в бумажных и электронных литературных журналах, но, как ни странно, литературные критики не сказали о нём пока ни слова. Не жалуют его и «ведущие» литературные журналы. Впрочем, это не удивительно.» Это ли не главная задача критика? «Многие повествования Фёдора Ошевнева перекликаются с произведениями классиков русской литературы. В рассказе «Штопор» явно просматриваются персонажи лермонтовского «Фаталиста». У М. Лермонтова они – офицеры, у Ф. Ошевнева  одеты в форму курсантов лётного училища. Но действие и у «классика», и у «современника» начинается с жаркого спора, финалом которого становится пари. Тема в обоих случаях одна: предопределённость судьбы. Параллели сюжетных линий бросаются в глаза. Не буду даже кратко анализировать этот рассказ. Прочитайте его – и вы согласитесь с моей оценкой». Прочли.  Согласились.

Анна Кашина отображает в своем тексте размышления о самом трудном – о сборнике женской прозы... ведь понятно же, что  рассказы разные, о разном,  и чобьединение их попризнаку женских судеб условное…
Автор подчеркивает  слабость  мужских образов  рядом  сильными женскими. Ей кажется это парадоксом, но  это взаимосвязано. Опять же парадоксом  видится  ей горе  и счастье нероинь. Так и это взаимосвязано, ведь только  испытав  все, женщины  ощутят  свою  сорстоятельность и поймут полноту  жизни. Читать  текст Кашиной  интересно, потому что ей не лень никать в детали. а какой женский  характер без деталей? При рассмотрении  персонажей-антилодов Кашина разворачивает   любопытную  картину сублимации  психологических поблем  самого автора. Возможно, тут вяла верх профессия психолога, однако выводы следуют вполне  убедительные… Несколько смущает в статье  сам подход к проблематике  женского горя и  женского счастья: хоть и  замотивировано на позитив, но именно с точки зрения житейского здравого смысла, а не с точки зрения литературы… Впрочем, на то  воля комментатора.
И как  раз  состоятельность с точки зрения литературы – это  черта сильной  работы  Антона  Черного. Она убеждает даже тех, кто не является  ни поклонником Натальи Мелехиной, ни поклонником   деревенщиков вообще.
«После мощного выступления шестидесятников, после Белова, Распутина, Астафьева, трудно было удержать уровень, и где-то на излете восьмидесятых деревенская проза и поэзия стали мельчать, шаблонизироваться, произошло некое «заболачивание» жанра» Говорить в таком тоне о прозе деревенщиков никто не осмеливался, посему это дерзость. Но она  оправдана  смелостью исследования. Вообще волгодский  текст возможно миф, хотя  то и тело термин вспывает. Чтбы плдтвердить его или отвергнуть, черный  прибегает  к рассмотрению  книги Мелехиной. Статья показывает   попытку Мелехиной   вступить на путь деревенщиков.
«Мне не стыдно, что я из деревни». Эта травма «стыда», неловкости от своего деревенского происхождения, ощущение своей чужеродности в урбанизированном мире («я чувствую себя как марсианин в Нью-Йорке», – признается она) была характерна и для ее великих предшественников. Кто-то из литературоведов даже предлагает считать это системообразующей «родовой травмой» деревенской литературы, запускающей процесс самоутверждения и противостояния с миром….а также понтно,  чтоЧрный,  куда бы ни уехал, в Лос-Анжелес  или Ростов, он остается вологодским  автором…
Это  работы редставляют научное направление. И на мой  взгляд, есть  его противоположность - эмоцицональное направление, в центре которого – пермская  писательница Нина  Горланова.  Ее  «Роман с искусством» - конечно не относится к жанру критики, нотам много ценных мыслей, во-первых ,о глубокой  связи всех жанров искусства. Во-вторых, все искусства  питают всё  творчество, не только  литературу…И эссе оказывается  открытием  тогда, когда речь автор  ведет о  самом  себе. Это в полной  мере описание себя языком афоризмов. Такой  подход применен в  рамках премии  ЭХО впервые. Это серьезный текст, который не статья, но целая книга. И уже в первых строчках мы видим масштаб этого открытого высказывания, сходного с манифестом. К тому  же текст афористичен. Цитировать можно без конца.
"– Все, кто ничего не добился, называют себя интеллигентами.
– Но, – возразила я, – Мандельштам не был успешным при жизни, а теперь по праву считается лучшим поэтом ХХ века!.. Трудно вообще представить, какие картины были бы у Ван-Гога, стань он успешным при жизни…
Цена за искусство часто бывает очень высокой, художник (поэт) расплачиваются самой своей жизнью (смертью). И эта цена – как ни ужасно это звучит – входит потом в цену картин".
«Почему Пушкин и Лермонтов рано созрели, рано все написали? Потому что они не мыли посуду, не косили, коров не доили, как я… у них крепостные были… я ведь не хотела бы иметь крепостных…»
Горланова показывает. КАК можно любить и понимать искусство…


Рецензии