Лина. Наутро

          Ниже приведена глава из романа "Аккорд"



       Утром я проснулся рано и лежал в пугливых сиротских сумерках нового дня в ожидании страшного суда. Судите сами: рядом со мной спала женщина, которая после того что я с ней сделал, должна возненавидеть меня на веки вечные. Тому, как я с ней обошелся, не придумали еще искупления. Зло, совершенное мною, надлежало замаливать всю оставшуюся жизнь, зная при этом, что прощение не предусмотрено ни на земле, ни на небе. Дикарь, варвар, тинэйджер! Что же я, мать твою, натворил?! 
       Лина пошевелилась, и сердце мое замерло. Медленно повернувшись на спину, она открыла глаза и обратила лицо в мою сторону.
       "Доброе утро!" - с жалкой улыбкой вручил я ей свою жизнь.
       "Доброе утро" - отвела она глаза.
       "Как ты?"
       "Нормально" - сухо обронила она.
       Я нашел под одеялом ее руку, но у меня ее тут же отобрали.
       "Прости меня, ради бога, что вел себя как последняя скотина! - забормотал я, изуродовав лицо покорностью и страхом. - Но я не такой, Линочка, поверь мне!"
       "Я тоже думала, что ты не такой, - не глядя на меня, строго сказала она: - Или что, в первый раз так и положено?"
       "Делай со мной что хочешь! Хочешь, прогони, хочешь, убей, хочешь, отправь в ссылку на диван! Но если дашь мне шанс, ты узнаешь, как я тебя люблю! Ну, прошу тебя! Нельзя, чтобы ты с первого дня думала обо мне плохо!" 
       Помедлив, она почти через силу согласилась:
       "Хорошо. Принеси другое полотенце..."
       Я сбегал за новым полотенцем. Она стыдливо освободилась от сорочки и забралась под одеяло. Я тут же откинул его, и она, покраснев, попросила:
       "Только аккуратней, пожалуйста..."
       Получив ее в свое распоряжение, я проделал то, что должен был сделать вчера, а именно: для начала покрыл ее восхитительное тело (ни единой складки, ни одной морщинки - утренний свет свидетель!) благоговейными, как лепестки роз и сладчайшими, как весенний мед поцелуями. При этом я поступал следующим образом: обласкав, к примеру, грудь (господи, да как я мог позволить себе глумиться над этой обморочно хрупкой красотой?!), я возвращался к ее губам, чтобы поцеловать их и прошептать влюбленное слово. Мой пристрастный, не дальше собственного носа осмотр обнаружил у нее почти полное отсутствие кровеносной системы. Ну, если только тонкие голубоватые прочерки на кистях и несколько лазоревых ниточек на запястьях. В остальном (за белоснежным исключением груди и бедер) - матовая, пропитанная акварельным раствором прошлогоднего загара кожа. Ни малейших признаков пор и цыплячьего пуха на руках и ногах, которым я, впрочем, никогда не придавал порицательного значения. Напротив: прозрачная огненная голубизна и нежная шершавость голеней и рук моих прежних прелестниц делали их в моих глазах живыми и убедительными. Что касается Лины, то если бы не тепло кожи, ее можно было бы поставить (а вернее, уложить) в один ряд с холодными царственными изваяниями. В самом деле: отливаясь скульптурной наготой, она лежала, не шевелясь и никак не откликаясь на мои ласки. И только когда я склонился над ее розовой раной и коснулся ее губами, она быстро втиснула между нами ладошку. Я попробовал устранить хрупкое препятствие, но ладошка словно приросла. Тогда я припал к узкой бледной кисти, затем к жемчужному запястью и по тонкой, гибкой переправе руки добрался до плеча, завершив таким образом путь, который когда-то прервал на середине. Лицо и шею Лины затопило пунцовое смущение. Вернувшись к ладошке, я продолжил схождение в том направлении, куда она мне указывала. Каким богатством я отныне обладал! Легкие бледные бедра, безупречно гладкие и прохладные, как полированный мрамор, мои обожаемые розовые коленки, удлиненные, с легким погибом голени, к которым, словно к флейте так отрадно приложиться горячими губами. А дальше нестойкие сахарные лодыжки и деликатные ступни, завладев которыми, я перецеловал  неправдоподобно изящные пальчики, хотя Лина и пыталась их у меня отнять.
       "Что за бескультурье, что за варварство - восхищаться прекрасным женским телом, перед тем как его осквернить! - скАжите вы. - Какая-то дурная аморальная античность - сначала увековечить красавицу в мраморе, а затем отдать ее Приапу на растерзание! Неужели невдомек, что ее следует водрузить на пьедестал и окружить поклонением?! Во всяком случае, до тех пор, пока она сама не захочет опереться на приапов шест и спуститься оттуда на грешную землю!"
       Ах, мои просвещенные, мои вещие друзья - вы тысячу раз правы! Но вместо того чтобы занять место в первых рядах ценителей прекрасного, я подтянулся и, припав к алебастровым полушариям, представил им затяжной отчет, который на этот раз не остался без внимания. Судя по робкому беспокойству рук, Лина, можно сказать, впервые проявила интерес к тому, чем мы занимались. Тогда я взял ее за плечи и дал понять, что ей следует перевернуться на живот. Она подчинилась, подставив мне свою вторую, не менее лакомую половину, куда входила узкая матовая спина с тонкими, похожими на крылья бабочки лопатками, обмелевший ручеек позвоночника с ровными, гладкими окатышами, прыгая по которым я спустился к запруде у подножия двух волнистых белых холмов; сами холмы, которые, как только я на них ступил, сомкнулись и окаменели, что не помешало мне обследовать вдоль и поперек их девственную белизну и соскользнуть с них в расщелину, где пряталась горячая купель с исходящим от нее дурманом новорожденной женственности. Затаив дыхание и превратившись в ноздри, я вознамерился протиснуться к нему, но его буквально перед самым моим носом скрыла все та же строгая ладошка. Безжалостное, распаляющее целомудрие! Испытывая удушливое смятение, я проследовал к стыдливо сжатым голенастым ногам, чья кожа отличалась утонченной молочной гладкостью, особенно под коленками. Когда я потревожил губами эту припухшую лощинку, нога испуганно дернулась, и я, миновав ровный, затяжной перевал икр, уперся в розовый тупичок пяточек. И если на всем пути моего следования Лина молчала, то не молчал запах ее кожи. Был он нежен и свеж - то отчетливо-ясный, то смутно-загадочный, но всегда неповторимо благоуханный. Жаль, что мне не позволили насладиться самым дерзким и громким из них, но все впереди!
       Возвратив мое сокровище на спину, я нашел, что лицо ее, до этого пунцовое, теперь порозовело, ресницы подрагивали, а губы приоткрылись и набухли. Преодолев неохоту ее филигранных коленок, я занял место у подножия Эвереста моих желаний. Зная, что ее рассматривают, Лина проворной рукой прикрыла легкий ворс подбрюшья, а другой - набухшую белизну груди. Словно и не было кровавого ночного посвящения, и она по-прежнему была девственница! Опершись на пружинистые руки, я навис над ней так, чтобы недостойной тяжестью не оскорбить ее хрупкой сияющей наготы. Мой горячий хобот лег на ее бдительные пальчики, и она отдернула их, словно обожглась. Ладошки превратились в кулачки и спрятались у нее на груди. Лина затаилась. Ее вчерашний мучитель долго топтался на пороге, терся щеками, вымаливал прощение. Лине эта игра была в новинку, и она ее не оценила: на ее лице мелькнуло приглашение скорее со всем покончить. Тая от умиления, я затаил дыхание и раздвинул нежные губы тисков. Лина собралась ахнуть, но передумала и нахмурилась. Сомкнутые ресницы ее подрагивали. Чувствуя себя садистом, я втиснулся в нее раз, другой, третий, пятый, седьмой... Костяшки ее кулачков побелели, лицо напряглось. Девять, десять, тринадцать, двадцать... Чутко и виртуозно орудуя инструментом, я вглядывался в сморщенные черты жены, готовый отступить при первых же признаках недовольства, но нет - затаившаяся Лина молча терпела. Двадцать пять, тридцать, сорок... В  напряженной тишине прошла минута, другая, третья. Вдруг черты Лины разгладились, глаза распахнулись и несколько секунд смотрели на мир с нарождающимся, как у младенца любопытством. Вслед за этим кулачки ее ослабли, лицо стало удивленным, рот приоткрылся, освобождая путь частому ахающему дыханию, завершившемуся громким, протяжным стоном и первыми в ее жизни конвульсиями. Восторг обладания переполнил меня, я вырвался из влажной теснины и с утробным мычанием окропил перламутровым сиропом млечные приделы жены. Что поделаешь: росный сор Эроса, как говаривал Набоков, и мое перекошенное судорогой лицо - вот те издержки любовного удовольствия, к которым ей отныне предстоит привыкать! Что бы с нами дальше ни случилось, я навсегда останусь ее первым мужчиной! Это как раз то самодовольное сознание первопроходца, которого мне до сих пор так не хватало. Я с легчайшим придыханием коснулся сахарных губ моей недотроги и, освещая ее лицо сиянием глаз, сказал:
       "Вот теперь ты моя настоящая жена, а я твой безумно любящий муж!"
       Она улыбнулась, как сквозь зубную боль и завозила полотенцем по бедрам.
       В наши лучшие годы она вспоминала:
       "Никогда не забуду мой первый оргазм! К тому времени я про него хоть и слышала, но что к чему - без понятия. Откуда мне было знать? Мать - сплошной домострой, приличные подруги краснели, неприличные говорили, что да, есть такой женский кайф. Мне, конечно, страшно любопытно было, но когда ты начал меня потрошить... Да, да, потрошить! И нечего мне тут руки целовать - никогда не прощу! Варвар... Ну вот... И я подумала - неужели это кровожадное членовредительство и есть то самое удовольствие?! Неужели так будет всегда? И утром хотела отказаться, но любопытство пересилило. Решила: если опять ужас - больше не дамся. В общем, была напряжена и думала только о том, чтобы перетерпеть. И вдруг чувствую, что лежу, как завороженная, а у меня внутри все теплее и теплее! И тут этот самый оргазм. Такой внезапный, такой яркий, бурный и быстрый - как молния! А потом раскаты грома и полное ощущение, что сейчас опИсаюсь! Я даже испугалась! А потом отлегло, и я прислушалась, а от него только эхо осталось. Вот тут-то я и поняла, в чем наше женское счастье..."
       Вернувшись из ванной, она попросила принести телефон, села на диван и приготовилась звонить. Я деликатно направился к выходу.
       "Нет, останься... - велела она, набирая номер. Ей ответили, и она сказала: - Это я..."
       В ответ трубка разразилась металлическим клекотом. Лина отставила трубку, поморщилась и, дождавшись паузы, сказала:
       "Послушай..."
       Абонент, однако, не унимался, и Лина, закатив глаза, раздраженно вдохнула и шумно выдохнула.
       "Послушай меня! - наконец энергично прервала она собеседницу. - Слушаешь? Так вот: я вышла замуж, и теперь буду жить у мужа..."
       Отставленная трубка громко ахнула и что-то спросила.
       "Вчера" - ответила Лина.
       Трубка проглотила паузу и дальше повела себя так. Представьте, что нашелся некий авангардист, который впихнул пятнадцатиминутный равелевый "Болеро" в одну минуту. Представили? Ну, и как вам этот немузыкальный опус? Как вам это сгущенное крещендо от еле слышного растерянного недоумения до яростного финального вопля?
       Лина терпеливо слушала, а потом прервала:
       "А я ведь тебя предупреждала!"
       Трубка взяла высокую визгливую ноту и больше с нее не спускалась. Лицо Лины мрачнело все больше и больше. Вдруг она с размаху кинула трубку на аппарат и отпихнула от себя. Лицо ее окаменело, глаза ослепли.
       "Что?" - осторожно спросил я.
       "У нее, видите ли, больше нет дочери! Да плевать я хотела!" - со злостью выкрикнула она.
       Я сел рядом и сказал:
       "Но ведь у тебя теперь есть я!"
       Лина повернула ко мне лицо, и в глазах ее вскипели горькие слезы. Она уткнулась лбом в мое плечо, всхлипнула, но тут же отшатнулась, словно сторонясь моего сочувствия. Вытерла слезы и спросила, куда я дел вчерашнее полотенце.
       "Под кроватью" - ответил я.
       "Не надо, чтобы твоя мама это видела, я сама его застираю..."
       "Кровь не отстирывается, - заметил я и улыбнулся: - Может, оставим на память?"
       "Нет, не оставим!" - неожиданно резко возразила она.
       Что ж, соглашусь: воспоминание не из приятных. Но ведь у плохих поступков есть неоспоримое достоинство: они остерегают от еще более плохих поступков. Лично для меня полотенце со временем вполне могло стать настоящим артефактом, значением не уступающим Туринской плащанице.
       Вот так и началась наша супружеская жизнь. Через неделю я защитил диплом, а через месяц в качестве научного сотрудника Института экономики приступил к трудовой деятельности. И завертелось беличье колесо дней. Ее мать до последнего отказывалась верить в наш брак, и только когда мы приехали за вещами, и Лина предъявила ей паспорт со штампом, она поняла, что проиграла и всю свою неутоленную ярость обрушила на меня.
      "Мерзавец! - кричала она, выскочив на лестничную площадку, где я поджидал Лину. - Ты низкий и подлый совратитель, ты негодяй и обманщик, ты заморочил девочке голову и сломал ей жизнь! Ну, погоди, ты у меня об этом пожалеешь! Сильно пожалеешь!"
       "Наталья Григорьевна, ну, Наталья Григорьевна, ну, послушайте..." - пытался я ее урезонить.
       "Вон отсюда! Вон из моего дома!" - визжала вконец осатаневшая теща.
       Я спустился этажом ниже и там дождался Лину. Когда она появилась, то выглядела, как ни странно, довольной, если не сказать торжествующей. Еще бы: она, наконец, сполна и красиво отомстила матери за свое судьбоносное поражение, о котором я тогда еще не знал.


       Полный текст романа здесь: http://proza.ru/avtor/ams346


Рецензии