Нить поколений

Написан к 75-летию освобождения Краснодарского края от немецко-фашистских захватчиков.


Со стороны школьного двора этого места  не увидишь: оно спрятано оберегающим тайны кустом жасмина. Совершенно такое, чтобы слушать. Под окнами учительской отчетливо виднелись следы среди темной травы, как раз для двух пар маленьких ног. Возможно, в эту самую минуту двое любопытных второклассников  ошеломленные собственной храбростью, подслушивали, зажимая рты грязными ладошками, чтобы удержать смех. Под зацветающим жасминовым кустом.
Завуч — Роза Яковлевна Бахтина  отчитывала  очередного нарушителя. В обычное время все видели ее невысокой, полноватой в строгом костюме, усталой в каждом выверенном жесте.  До тех пор, пока в ней не нарождался крик. Роза Яковлевна раздувалась, подобно мехам, краснела, как раскаленный уголь, даже дымчатые  волосы становились  внушительней. За ее плечами  словно клубилась грозная сила. Ее богатый голос,  в крике невероятно преображался.  Голос этот лился, вплетаясь в  подрагивающие стекла,  не терялся, не затухал, а собираясь под самым потолком, растекался в пространстве и громыхал, еще долго живя внутри школы, готовясь грянуть во всю мощь. Он был частью  этого майского дня, заглавным аккордом, за которым следует игра в догонялки, прыжки на скакалках, шепот на ухо подружке, да  густое жужжание шмелей у цветочных клумб.
Роза Яковлевна грузно осела в кресло, сдувшись, побледнев. Ей вдруг стало очевидно, что Амбросов пропустил ее слова мимо ушей, даже моргнул, когда внезапно утвердилась тишина.
—   Амбросов, — хрипло проговорила  она, — Зачем!? Зачем ты сорвал урок? —   налегая грудью на сложенные замком руки. Надежда на то, что найдется хоть один недоросль, который попытается ей объяснить свой поступок, почему-то никуда не исчезла.
—   Я даже не пытался! —   честнейшим голосом признался Марк, прибавив, как бы сожалея, с  полным осознанием собственного  достоинства, —   кто ж знал, что вокруг меня одни, простите, лошади, собравшиеся тупо поржать.
Неприязненно посмотрев на ученика, завуч нахмурилась. Рубашка не заправлена,  пиджак носит с бунтарской небрежностью, темные волосы в беспорядке падают на лицо,  кольцо в брови. А ведь  Амбросов  никогда не был хулиганом. Он  лидер, за которым остальные охотно пойдут. К сожалению, как говорят другие преподаватели, Марк не видит особой важности образования.
—   Прекрати. Ты сообщил, что нам с немцами бы жилось лучше! — скороговоркой отчеканила Роза Яковлевна, словно опасаясь, что в паузе выразилось бы ее согласие по данному вопросу, —   Ты действительно так считаешь?
—   Не знаю. А вы? —   сохраняя на губах улыбку, проговорил Марк, — Мне казалось,  отличная тема для обсуждения.
Позади Амбросова, — у самого входа, — стояла долговязая  черно-белая Твердина Дарья Васильевна, чьи рыжие волосы неизменно  затянуты в форменный пучок на затылке. Хрустнув пальцами, она сумела не выразить никаких особенных эмоций. Роза Яковлевна увидев ее безучастность, пожалела о том, что директор назначил ее классным руководителем.
—   Я бы попросила впредь тебя Марк,  свои предложения, —   сухо выговорила Дарья Васильевна, — высказывать заранее. 
Твердина любила планы, темы и прочие формальности. Четкость. Монотонность. Казалось, что она исполняет обязательства. Вопросы, беседы, выходящие за рамки урока, выбивали ее из однажды вырытой аккуратной колеи.
Пробубнил что-то вроде «да не вопрос», Марк, лениво посмотрев на дверь у входа.
Завуч кивнула, и, хлопнув рукой по столешнице,  посмотрела в сторону Дарьи Васильевны.
—   Прекрасно, почему бы вам Дарья Васильевна не задать ребятам эссе? Вы сами могли бы подготовить  урок о планах Гитлера в случаи победы. А ты Амбросов будешь участвовать в подготовке праздника.
Закончив отдавать распоряжения, Роза Яковлевна явно задумалась о других делах. 
На то, что нарушитель зло выдохнул, никто не обратил внимания.
—   Да, да  9 мая важное событие, когда мы отдаем дань памяти,  уважения. Ты будешь счастлив в нем участвовать! Иди. Дарья Васильевна вы не могли бы отнести эти книги и новую карту в кабинет истории?
Марк продолжил сидеть на стуле, раскачиваясь,  не спешил уходить.  Роза Яковлевна  открыла рот, чтобы привычно прикрикнуть. Амбросов рисуясь, поднял руку, как прилежный ученик.
—    Можно вопрос? Когда все умрут. Ветераны, то есть. Некого будет вытаскивать на всеобщее обозрение. Любим, помним, скорбим. Что будет тогда?
Дарья Васильевна дернулась, а Роза Яковлевна поднялась в кресле, раздуваясь, набираясь пронзительности, посмотрела по сторонам.
Что будет? Вопрос зацепился за страницы книг, соскользнул, поранившись. Нет, в книгах ответов не найти. В стенах и трещинках на штукатурке  его не найти, как и в мебельном скрипе, казенном свете ламп. Разве что в солнце, что заполняет весь кабинет теплотой, которую вскользь не обнаружить. В запахе примятых трав, в разводах пыли, что остается на окнах пополам с детскими ладошками. В человеческих песнях, что звучать до сих пор.
Наполнившись медовым солнечным светом, Роза Яковлевна  лишь по привычке прикрикнула:
—   Амбросов! —   осеклась, страшась выпустить из себя солнечные чувства,  затихла и попросила уже искренне добавила: — иди в класс.
—   Уже  иду, —   Марк, выразительно выпрямился, тихо прикрыв за собой дверь, вышел.
Виновато потупившись, исчезла  Дарья Васильевна,  не сказав, то,  что думала всю тишину так: «Он прав,  ужасно. Прав».
Роза Яковлевна осталась сидеть, благодарно вздыхая. Почему она все еще здесь? Отчего заедает сластями рабочие дни, но  не думает уходить. Помнит ли заветы и сути? Школа, где разжигают огонь в юных сердцах.  Пока дети задают неудобные вопросы, чего-то требуют от жизни. Выйдя из этих стен, даже самые пылкие сердца неизбежно погасают,  не могут вернуть изначальный запал. Жаль.
***
За их домом, подобному живому организму, существовал сарай, который за годы обрастал слоями краски, будто кораллами, а внутри разбухал вещами, нужными или бесполезными, с которыми, как с памятью никто не расстанется. В детстве Марк часто играл здесь, скрывался от неприятностей и заслуженного наказания, или же смотрел, как отец что-то мастерил.  Хлам,  облюбовавший углы, будто был наделен способностью говорить,  если запастись терпением старые вещи помогали вспомнить давно забытое. Будь то заброшенный трехколесный велосипед, хранящий радость, которая лишь в детстве брызжет через край. Или же коробки  воспоминаний о маме. В них ее мелодия, мысли, тусклые следы ее атмосфер —  то, что не хочешь замечать лишний раз, когда  потеря еще свежа, как недавняя царапина.
Когда что-то происходит, отец всегда там, наверное, среди вещей он не чувствовал одиночества.  В полумраке с ароматом дерева.
Высокий, с нотами обеспокоенности голос тянулся из-за массивной двери. Услышал, даже не успев открыть ее.
Павел Тимофеевич Амбросов. Только сейчас, повзрослев, Марк стал замечать, как жизнь потрепала его. Низкий, жилистый, наполовину седой.  Люди, знакомые с ним, могли бы сравнить его с вывороченным пнем, чьи корни обломились. На нем словно выжгли печати, говорящие о том, что вырос сиротой, поздно женился, рано схоронил жену, потерял работу и воспитывает сына как умеет. Это все людское, то, что колобродит среди толпы многие годы.  Человека настоящего  не знают, можно сказать боятся, ведь старший Амбросов глядит как бы мимо, без явного интереса к собеседнику, а на самом деле от него ничто не скроется.  Вроде идешь любопытствовать, только о себе попутно все выложишь.
—   Пришел, значит, — Отец, вытирая руки ветошью, придвинул ногой  перевернутый ящик, —   сядь.
—  Чего ты хотел добиться? —   Павел Тимофеевич, прислонившись спиной к высокому рабочему столу, не интересовался, а требовал честного ответа.
Марк взъерошил волосы и выдохнул.
—   Да,  вот хотел узнать, чего вы от нас хотите? Вы. Взрослые?  Учите тому, что уже не работает, чтобы  мы жили в стране, которой нет. Бесит! —   злобно выплюнул,  —    Один особенный день, чтобы что? Респект и уважуха. Давай дед за победу. Вытащите стариков.  Вы, наверное, ведете ежегодную перепись? Этот живой, а этого недавно похоронили.
—  Хватит паясничать, —   коротко бросил отец, —   Мое поколение.
Начатый разговор увяз. Павел Тимофеевич прикрыл глаза, припомнив, как многие, и он сам грешат этим: мол, в наше время жилось иначе. Будто трава была изумрудная, росы алмазные,  с леденящим вкусом горных источников. Забывая, что дети живут сейчас. Плохо, хорошо. Отец и сын посмотрели друг другу в глаза, будто услышав  непроизнесенное  «прости».
— Мы должны были сохранить, то, что они построили, —  признал старший Амбросов.  —  Увы.   Мы хотели  хорошей жизни. Много хотели,  мало видели. 
—   Поэтому  я сам, буду жить, как хочу, — хитро произнес Марк, процитировав:  —  Живи так, будто завтра умрешь; учись так, будто проживешь вечно.
—   Вот же умник! —   Павел Тимофеевич хмыкнул, —  Мечтают о лучшей жизни все. Единицы что-то делают.  Да, люди думают, что раз прожили дольше, значит, умеют это делать и других учат. Грабли у всех одни и те же. Я не учу, а предлагаю подумать вот о чем.
Отец скупо улыбнулся,  смущённо пожал плечами.
—   Выслушай  до конца. Но мне порой приходит на ум. Не обессудь, если что.  О нашей стране.  Что только не приходит в голову ночами? Другие б сказали понятнее.
 Отец  крайне редко говорил о чем-то не имеющем прямого отношения к делу, не любил попусту разглагольствовать о том, чего не понимает.  Тем более говорить о том, что  изменить не может. Поэтому сын  напряженно,  отводя  с лица пряди волос, готовился слушать.
—   Подумай, —   вполголоса продолжил, —   может, сейчас  глупость скажу!! Всякие бывают идеи. Монархия, коммунизм. Нацизм.  Где-то  рождаются.  А в нашей стране идеи, так сказать, закаляются. Моя мысль понятна?
Марк  видел, как  отец, отводя взгляд, сконфуженно чешет  затылок. Может оттого, что считал, что мудрые мысли родиться в его голове не могут. Но закончил:
— Какие из них выдержали проверку? За исключением тех, что выше нас самих.
В тишине не прозвучавшие  явно, вспыхнули недосказанные слова. Все знают, но редко вспоминают о том нерушимом и вечном, что тянется, словно артерия из сердца мира.  Веками. Скажите: обычные любовь, вера. Может быть, но кто их измерил?
Павел Тимофеевич махнул рукой, но в глаза сына посмотрел открыто, произнеся:
—   Политиков ругают или  хвалят, не думая, что они такие же люди. Порой, так и хочется обласкать,  не таясь, но вспоминаю, как-то легче становиться. Надежда у меня есть, — выпалил быстро и твердо, а затем посмотрел под ноги, краснея.  —   Когда-нибудь  нечто,  свободное от примесей, пройдет через наши умы закаленным. 
—   Да,  может это произойдет уже в этом тысячелетии?  —   пошутил Марк, дабы не смущать отца еще больше, —   Если желаешь, чтобы мир изменился, — сам стань этим изменением. 
Выслушав сына, Павел Тимофеевич  кивнул серьезно:
—    Именно.  В этом времени недостаточно одной идеи. Суть нужна. Всё  — правда, да  идти путем изменений тяжело.  Никто благодарить не станет. В этом нет красоты, нет славы.  Боль одна.
Встав,  и, пройдясь до ящика с плотницкими инструментами, старший Амбросов аккуратно примостил дырявую тряпицу сверху. Так  посмотрел на инструменты, будто решая который из них взять.
 —     Помнишь, мы проезжали мимо Крымска. Там есть авиабаза. Вроде я рассказывал.  Знаешь, почему? В сорок третьем, там,  в небе много дней подряд шли воздушные бои.  Обычно смотришь в небо. Голубое. Бывает голубизна, что режет глаза, поневоле жмуришься. А какого оно цвета было тогда? Неужели такое же? Голубое. —  Отцовский  голос надломился.
  Марк, вздрогнув, опустил голову.
Холодная тишина, кипящая яростью, гордостью, виной.
— За что? Горько не от того, что здесь погибали, а от того, что прожили свои короткие жизни, такие же, как ты, да я.  Суть в том, что они жили. Всё. Вот что нас всех связывает. Вечный огонь горит  для живых.  Мертвым он ни к чему. Понял. Что будет после?
—   Понял, —  прошептал Марк.
— Извинись перед Дарьей Васильевной, — попросил отец, обернувшись к сыну.
Тот обиженно  открыл рот, чтобы  возразить.
— Ты можешь быть тысячу раз прав, — огорченно  пояснил Павел Тимофеевич, — но, неужели ты думаешь, что такой весь из себя, — глумливо очертил над своей головой нимб, — особенный?  Учителя всяких видели,  покруче тебя. Еще не раз увидят.
Одарив Марка одной из редких улыбок, светлой, как уплывающие облака,  прибавил:
—  А у тебя больше других учителей не будет, —  говоря все тише и тише к концу, —  Поверь мне,  их ты будешь вспоминать.
Марк, стараясь скрыть волнение, пружинисто поднялся и важно произнес:
— Обещаю. Извинюсь.
—   Тогда, Вали, уроки делать, —   дав шутливого подзатыльника сыну,
Павел Тимофеевич  вышел вслед за ним, по привычки касаясь облезлых дверей. Сколько раз он хотел содрать лишние слои краски с этих стен. Но. Они подобны оберегающей  жизнь памяти поколений, нити, протянутой через  годы, той, что не даст забыть остальным.
Утром, в торжественный день хлынул дождь, ударяющийся о  тротуарную плитку,  опустошая улицы.  Когда  ливень стих Марк пришел к мемориалу, зябко горбясь, присел на мокрые ступени.  Вдохнул  сиренево - травяной  запах,  оглянулся  на  врезанную в ненастье каменную фигуру солдата, вырастающую ввысь.
 «Если б вы отступили? —  спросил безмолвного стража, —  Бежали, не приняв бой, оценив свою жизнь превыше того, что  защищали. Все боятся, все хотят жить.  Но ведь этого не произошло? Вы шли умирать, веря в людей. Надеясь, что за вами пойдут другие. Героями вас сделал выбор».
Встав и пройдясь из стороны в сторону,  резво сбежал вниз, застыл, запрокинув голову.
«Единственная благодарность за их поступок, то, что я  могу делать каждый день —  выбирать правильно, — поразмыслив, улыбнулся — И... что если взять за истину нелинейность времени? Нет будущего, прошлого, настоящего. Где-то там, в вечности они все еще живы».
Вне времени. Где небосвод по-прежнему пронзают звуки орудийных залпов, свист пуль.  Голубизна вскипает огнем. Они живут в этом сражении, и этот бой никогда не закончится.
Пока непроницаемая пелена туч нависает над миром, но воздух, зазвенит каплями  и через мгновение  гроза стихнет, облака раскроются и попустят янтарные лучи,  озаряющие  легкий, радостный грибной дождик. Живой.


Рецензии