Кто воскрес из мертвых 2000 лет назад?

"Камни в Иуду надо кидать осторожнее
– слишком к нему близок Иисус".
(Дм. Мережковский)

Изучая разного рода версии и гипотезы, объясняющие тайну воскресения Иисуса Христа, я пришел к удивившему меня самого предположению, что на кресте распят был никто иной, как сам Иисус из Назарета, но воскресшим Иисусом был никто иной, как… Иуда Искариот!
 
Именно Иуде, самому одаренному своему сподвижнику, Иисус доверил операцию по извлечению собственного тела из гроба и последующее явление своим ученикам в образе воскресшего Учителя. Видимо, понимая, что скорой расправы не избежать, так как синедрион все равно тем или иным способом добился бы умерщвления Иисуса, понимая также, что его позиционирование себя среди простых иудеев как мессии и Сына Божия не дает всеобщего тотального эффекта и вот-вот может вызвать подстрекаемый синедрионом самосуд со стороны не верящих в это приверженцев традиционного иудаизма, включая месть со стороны изгнанных из храма торжников и их покровителей-священнослужителей (ведь Иисус тем самым лишил на время заработка как самих торговцев, так и священнослужителей, издавна сделавших религию средством наживы), Иисус решился на отчаянный шаг – пойти на публичную казнь, демонстративно умереть, и при участии своего самого верного и одаренного соратника Иуды Искариота нанести сокрушительный удар по древнему коммерциализированному обрядоверию своих соплеменников. Умерев, наказать не признавших его мессианство снобов-священников из Синедриона.(Здесь же хотел бы высказать предположение, что Иисуса с Иудой объединял общий для них дар суггестивного врачевания, что, возможно, и заставляло, с одной стороны, искренне верить в собственное мессианское призвание самого Иисуса, а с другой – вызывало ревность, раздражение, злобу у верхушки традиционного духовенства). Мол, теперь, когда я «воскресну из мертвых», вы уж точно уверуете в меня, а через меня и в мою простую, свободную от тысячи предписаний и условностей веру в невидимого Бога! Я, а не вы, реально исцеляю больных людей одним своим словом и появлением, без сложных обрядов и строгого выполнения дурацких предписаний(сиречь, суггестивно, внушением, гипнозом). Поэтому я вынужден сотворить самое свое последнее и самое свое невиданное чудо – воскреснуть после казни из мертвых!

Скорее всего Иисус как многоопытный целитель хорошо понимал, что такое смерть, и в собственное воскресение не верил, и, как всякий живой человек, очень боялся казни: "Да минует меня чаша сия..." Но желание напоследок произвести невиданное, ошеломляющее впечатление на соплеменников взяло вверх, и Иисус намеренно спровоцировал и ускорил свои арест и казнь. Помимо самого чудесного воскресения нужно было выбрать и наиболее знаменательный момент для его совершения – отмечаемый иудеями Песах стал для этого идеальным временем.

При этом Иисус был почти уверен в том, что именно Иуда сумеет внушить и ученикам, и более широких массам соплеменников, но, главное, основным оппонентам Иисуса – членам Синедриона, что именно он, казненный Иисус из Назарета, есть царь иудейский, есть Мессия, ибо именно он, согласно пророков, воскрес из мертвых. Отсюда и нарочитое, адресованное Синедриону, предательство Иуды за тридцать сребреников, а затем и инсценированное скоропостижное самоубийство последнего, которым сам Иуда обеспечивал алиби своему последующему скорому появлению в облике Иисуса, алиби, необходимое на тот случай, если бы кто-то вдруг опознал в нем Иуду Искариота. Узнай вдруг кто-то в Иисусе Иуду, сказали бы тотчас, что за чушь – Иуда же мертв, он предал учителя за деньги и со стыда повесился!
 
Да, он "повесился", чтобы следующей же ночью вытащить из гроба тело Иисуса и явиться ближайшему окружению своего друга в облике Христа. Изъяв из гроба и надежно спрятав тело Иисуса, Иуда вернулся к гробу, и стал дожидаться первых гостей. Охранники-римляне, скорее всего сами и оказавшие Иуде под воздействием гипноза физическую помощь в сдвижке двухтонного камня, к моменту появления жен-мироносиц были погружены в глубокий гипнотический сон. Так что женщин Иуда встретил в одиночестве, сидя на камне. Но Иуда не спешил повергать женщин в трепет образом воскресшего Иисуса, и сначала сделал пробный шаг: он предстал перед ними в обличье ангела. Внушение сработало. Впечатлительные недалекие женщины поверили в чудо мгновенно – перед ними ангел, сообщающий о том, что Иисуса во гробе нет. Возможно, что изначальное явление женщинам в образе ангела было придумано и для того, чтобы, в случае провала, остальные ученики сочли бы женский пересказ видения банальным принятием желаемого за действительное. Итак, подготовка последующей ошеломляющей новости прошла более, чем успешно, и дальше был сделан следующий шаг: проверка суггестивного воздействия на ту же, уже подготовленную группу женщин – на Марию Магдалину, Марфу, Марию Клеопову и Сусанну, затем и на мать Иисуса Марию – явление им уже в образе самого воскресшего Иисуса! Женщины поверили и в это и были потрясены до глубины души, напуганы, раздавлены. "Не прикасайся ко мне!", - сказано же это было Марии Магдалине из осторожности, а вдруг тактильный контакт "сбросит" внушение, и Магдалина узнает в мужчине не Иисуса (что еще раз навлекает на мысль об особых личных отношениях Иисуса и Марии Магдалины, что, впрочем, в данном контексте не столь важно).

Как только Иуда как воскресший Иисус понимает, что ему удается убедить женщин, он делает еще один подготовительный шаг – по дороге в Эммаус он является в образе Иисус уже двум малознакомым мужчинам, и, поняв, что внушение срабатывает безотказно на всех, смело предстает воскресшим Иисусом одиннадцати ученикам, в том числе Фоме (Близнецу) как физическому двойнику Иисуса. Двойник отказывается верить в воскрешение Иисуса, так как тайно лелеет надежду сам подменить воскресшего Иисуса в будущем, используя свое внешнее с ним сходство. Но Иуда упреждает намерения Фомы. Чтобы прилюдно лишить Фому всяких надежд выдавать себя в дальнейшем за воскресшего Учителя, Иуда просит вложить пальца ему в раны. Фома повержен! "Господь мой и Бог мой!", - вырывается из его дрожащих уст… Теперь и он, как и все, верит, что Иисус воскрес. Тут необходимо подчеркнуть, что раны на теле Иуды действительно могли иметь место как реально возникшие стигматы, так как обладая мощнейшим даром внушения, Иуда был открыт и к глубочайшему сопереживанию, и вытаскивая тело своего убиенного друга из гроба, возможно, был настолько потрясен нанесенными тому увечьями, что у него самого на тех же местах временно открылись стигматы, которыми он умело воспользовался, лишая Фому последних шансов не поверить в воскресение Иисуса.
 
Однако, в какой-то момент Иуда понимает, что бесконечно гипнотизировать учеников чревато провалом и разоблачением, а, возможно, просто слишком опасно для психического здоровья самого Иуды, одним словом, бесперспективно, ибо кому нужно, те уже уверовали в воскресение Иисуса и понесли эту весть в массы, и, главное, новость эта достигла Синедриона, правда, и не произведя должного эффекта на циничных и просвещенных атеистов-священнослужителей. Но чувство меры и осторожность и тут не подводят тонкого интуитивного психолога Иуду. И он находит виртуозное решение: избирательной единичной жертвой внушения он выбирает только одного из членов Синедриона – фарисея Савла, отправившего в Дамаск развеивать слухи о воскрешении Иисуса. Иуда настигает Савла по пути в Дамаск и силой суггестивного воздействия временно лишает зрения, тут же заявляя, что он есть воскресший Иисус. Савл никогда не видел Иисуса в лицо, и являться ему в облике Иисуса было бессмысленно, атаковать же внезапно ослепшего Савла от лица воскресшего Иисуса на вербальном уровне куда эффективнее. Савл потрясен настигшей его слепотой и голосом говорящего с ним воскресшего Иисуса... Страх и благодарность за чудесным образом вернувшееся ему в Дамаске спустя три дня  зрение делают истового гонителя назореев столь же истовым поборником веры в воскресение Иисуса. Если не удалось заставить поверить весь синедрион, то удалось заставить поверить одного из самых лютых гонителей Иисуса и секты назореев! Да еще какого – гражданина Рима, говорящего на греческом - практически на родном языке одной из самых крупных иудейских диаспор древности. Итак, дело сделано! Программа минимум выполнена! Теперь уже ничто не остановит распространение веры в Иисуса из Назарета как в воскресшего Мессию. С превращением Савла в апостола Христа Павла – в фанатичного поборника веры в воскресение Иисуса – собственно, и началась христианская эра. 

Иуда смотрит на результаты своих трудов и с удовлетворением констатирует, что все-таки сумел добиться того, что было в их общих планах с его ближайшими казненными товарищами – Иоанном (Крестителем) и Иисусом. Ценой жизни двоих из трех соратников удалось подорвать моральный авторитет и духовное всевластие Синедриона, внушавшего народу Иудеи ужас и страх перед невидимым племенным богом сотнями запретов и предписаний, и собиравшем на этом немалые барыши. Ведь именно они с Иисусом силой суггестивного воздействия (которой, скорее всего, они сами искренне принимали за дар божий) исцеляли людей без всяких предписаний и обрядов и, чаще всего, бесплатно в отличие от книжников и фарисеев, наживавшихся обманом на несчастьях полунищего порабощенного супостатом населения древней Иудеи. Молодые целители дали бой своему идеологическому врагу и победили.
 
И все-таки, каким образом этот локальный религиозный конфликт, спровоцированный в далекой римской провинции тремя молодыми людьми во главе с Иисусом, лег впоследствии в основу ключевого нравственно-философского тренда в развитии всей человеческой цивилизации? Такой глобальный размах данное событие смогло обрести именно потому, что Иудея в то время была хоть и отдаленной, но неотъемлемой частью центра мировой цивилизации – Рима, в свою очередь, питавшего свои мировоззренческие корни из колыбели мировой философской мысли – Эллады. Возникшая на основе потрясшего современников воскресения казненного Иисуса вера в возможность прямого общения человека с невидимым демиургом мироздания – единым богом-творцом, вера эта спустя несколько десятилетий после казни Иисуса и мастерски инсценированного воскресения, благодатным дождем пролилась на ниву греческой платоновской философии, к тому времени, уже несколько веков как "беременной" идеями единобожия. А ведь платоновская философия была еще и проповедником любви-агапе, которую, апеллируя к жертве Христа на Кресте, христианство расшифрует как жертвенную любовь к ближнему. Смерть иудея Иисуса, распятого римлянами на кресте, станет высшим воплощением греческого идеала жертвенной любви, отсылающей к платоновскому кумиру – древнегреческому христосу Сократу. Не прошло и ста лет после казни Иисуса, как воспитанный на платонизме греко-римский подвижник Иустин Философ с упорством и одержимостью, равными Сократовым и Иисусовым, ценой собственной жизни оформил пересказ о чудесах целительства, смерти и воскрешении Иисуса из Назарета в гениально осмысленное христианское вероучение, которое и стало одной из самых могущественных мировых религий – христианством. Увы, Иустин, разделив участь своих предшественников, Сократа и Иисуса, был приговорен к смерти вместе со своими последователями и обезглавлен.

Обезглавленный Иоанн Предтеча, распятый Иисус из Назарета, «повесившийся» Иуда Искариот, обращённый в назорея и затем тоже обезглавленный Савл-Павел, наконец, обезглавленный Иустин Философ – вот пять ключевых имен, которым обязаны христианское миросозерцание и христианская нравственность, проповедующие победу над смертью через любовь-агапе – жертвенную любовь к ближнему. Вызов смерти, смело брошенный две тысячи лет назад в Иудее бродячими целителями, стал путеводной звездой всей нашей человеческой цивилизации. Я абсолютно уверен, что этот величайший тренд – тренд победы над смертью – рано или поздно реализует современная наука, целиком и полностью взращенная христианской европейской культурой…

…Но, как, в таком случае, спросят многие, могла сложиться дальнейшая судьба Иуды Искариота? А давайте, предположим, что за именем Иоанна Богослова, любимого ученика Иисуса, кроется все тот же ближайший его друг и соратник Иуда, взявший за псевдоним имя их обезглавленного соратника-предтечи. Ведь читая Откровение Иоанна Богослова, невольно удивляешься потрясающей образности этого евангельского текста. Если предположить, что автор "Апокалипсиса" дожил до столетнего возраста, и что это был никто иной как суггестивный режиссер кульминационных событий евангельской истории, быть может, именно Иуда Искариот, тогда становится понятным, откуда в сознании умирающего столетнего старика возникли те нестираемые мифопоэтические образы, которые завораживают нас уже девятнадцать веков подряд.   

Редчайший и до сих пор малоисследованный дар глубокого суггестивного воздействия человека на других людей, вероятнее всего, сопровождает его обладателя повышенной лабильностью психики, в том числе, запредельной впечатлительностью, имеющей порой свои осязаемые психосоматическое проявления (такие как стигматы), но также позволяющей рисовать сознанию неведомое будущее в невероятных психоделических образах…

2014 г.   


Рецензии