Лина. Внечувствие

       Ниже приведена глава из романа "Аккорд"


       Что-то давно в моей музыке не слышно любовных каденций, не находите? В Москве у нас было пианино, в Голицыно - рояль, на которых я с некоторых пор перестал играть, и было прошлое - этакий слоеный пирог с райской и адской начинкой. Многие мои привычки изменились с хорошо известных пор, а к старым добавились новые - например, привычка изменять жене. Только так мог я заглушить обращенный против нее круглосуточный укор моего обманутого сердца. 
       Из командировок я, кобель поневоле, приезжал похожий на побывавшего в мартовских переделках кота. И хоть не обязан был отвечать на сочувственные вопросы жены, все же однажды объяснил, что виноваты в этом казенная пища и непривычная вода. Вернувшись из Нижнего, я и вовсе сослался на хроническое расстройство желудка. Возвращаясь домой, я невольно сравнивал рафинированные столичные прелести жены с теми свежими натуральными деликатесами, какими угощала меня провинция. Однако как ни хороши, как ни свежи были провинциальные розы (мятлевские, не северянинские), как ни радостен и пахуч их букет, у меня и мысли не возникало бросить их на могилу нашего брака. Я был прикован к нему какими-то невидимыми и тяжкими кандалами. Я был приписан к нему, как раб к галере, как Хеопс к пирамиде, как Эйфелева башня к Парижу.
       Отомстив жене в очередной раз и привезя с собой новое подтверждение ее неискренности, я испытывал усталое, неутешительное злорадство, отчего мое состояние было похоже на застрявший посреди осенней распутицы воз прелой соломы. Томясь в ожидании ужина и наблюдая исподтишка за ее подчеркнуто заботливыми кухонными хлопотами, я кривился: "Лгунья!" Перехватывая мой взгляд, она смотрела на меня с выражением тревожного ожидания. "Что?" - казалось, спрашивала она, словно боясь, что из командировки я привез решение о разводе. "Ничего" - отворачивался я, играя желваками.
       Между прочим, история Леры подтвердила ранее умозрительный для меня факт, что женщины, когда им изменяют, испытывают то же, что и мужчины. И однажды я подумал - а не заставить ли Лину познать мои муки, признавшись, что изменяю ей налево и направо? Я долго боролся с соблазном, пока не победил его - не из сострадания, а из нежелания превращать наш брак в законченный филиал ада.
       Надо отдать ей должное: она не уставала следить за собой, справедливо полагая, что в ее нынешнем положении внешность - ее главный и единственный аргумент (после сына, разумеется). Для меня же ее озабоченность была лишним подтверждением моих сомнений, ибо по мне правда хороша даже в рубище. Но видно Лина знала, что делала. Я приходил с работы, и меня встречали в коротком облегающем платье с оголенными руками, в ярком, стянутом на талии переднике и (мое самое слабое место!) с собранными в мягкий льняной узел волосами, открывавшими отягченные замочками сережек ушки. Сколько раз я, бывало, целовал их молочно-восковые завитки, умиляясь их хрупкости и изяществу, сколько раз! Двигаясь, Лина подставляла себя со всех сторон, прекрасно зная, что я по старой и неистребимой привычке слежу за ней. Она вставала на цыпочки, заглядывала в шкафы, тянулась в них руками, и ее тонкое гибкое тело становилось певучей струной, длинные гладкие икры красиво подтягивались, а короткий подол добавлял к белизне бедер добрых десять сантиметров. Я вспоминал, как в такие неправдоподобно далекие минуты не выдерживал, вскакивал и заключал ее в исступленные объятия, а она слабела, закрывала глаза и подставляла губы. Проходя мимо, она обдавала меня головокружительной волной моих любимых духов, а ее рука мимолетной птицей опускалась на мое плечо и, не дав мне времени поежиться, летела дальше. Она приседала перед нижними шкафами, и платье у нее на спине и бедрах разглаживалось, не обнаруживая под собой ни бюстгальтера, ни трусов. Я багровел, отводил глаза, едва сдерживаясь, чтобы не накинуться на нее и, пряча лицо с проступившим на нем преступным, искореженным, как моя жизнь чувством, взять ее. Жалкий скулящий пес - вот кто я такой! К ночи, однако, я становился сущим оборотнем и набрасывался на нее, но не для того, чтобы любить, а чтобы пить из нее кровь. 
       У нашей супружеской жизни, как у Луны были две стороны - видимая и невидимая. Никто кроме Верки не знал о наших баранах. Внешне мы оставались вежливой, улыбчивой парой - в меру приветливой, в меру скрытной. Люди пожившие считали, что мы буквально созданы друг для друга и что приветливая сдержанность - наш семейный стиль. Нелегкая это, скажу я вам, доля - быть мужем красотки. Оттого и не любил я ходить с ней в рестораны, на вечеринки и прочие мероприятия. Там, где она появлялась, мужья забывали про жен, так что я всерьез опасался женского дурноглазия. Окруженная тайным и явным вниманием, она вела себя сдержанно, поводов к ревности не давала, но я все равно ее ревновал. Сам я танцевать не любил и терпеть не мог, когда ее приглашали другие. Она же, получив приглашение, смотрела на меня, словно испрашивая разрешения. Я пожимал плечами, и она отправлялась с очередным поклонником в круг. Мне оставалось только наблюдать, как счастливый кавалер, забыв про ритм, держит ее за балетную талию и что-то говорит, угодливо заглядывая в глаза, а она слушает и благосклонно улыбается. Чужие завистливые руки делали ее за вечер мучительно желанной, отчего по возвращении домой я брал ее с извращенным пылом.
       Трудно поверить, что мы когда-то были безмятежно счастливы, еще труднее - что мы можем таковыми быть. Тем не менее, я по-прежнему был готов убить любого, кто посмел бы ее оскорбить. Я мог из-за нее ввязаться в драку, и пару раз ввязался, не считая еще трех случаев, когда нас развели. Однажды в ресторане мне досталось (один против двоих). Наглецы оказались крепкими, из деревенских и, выйдя с ними на улицу целым, я вернулся хоть и победителем, но с разбитым лицом. Пришлось уехать. В такси Лина поминутно поглядывала на меня и морщилась, как будто больно было ей, а не мне. Промывая мои раны, она смотрела на меня с превеликой жалостью. Ничего нового для меня. С тем же состраданием смотрела на мое разбитое лицо Натали, и также жалела бы меня любая из моих женщин.
       "Зачем ты с ними связался, ведь я даже не поняла, что они сказали..." - тихо упрекнула она меня.
       "Зато я понял" - шевельнул я разбитыми губами.
       Глаза ее вскипели пугливой нежностью, и она... потянулась ко мне губами! Я резко отшатнулся. Побледнев, она пронзила меня невыносимым упреком, бросила ватку, круто повернулась и ушла.   
       Честолюбием она не страдала и, несмотря на мои предложения взять ее в банк, продолжала работать там, куда ее после института определил отец. Мало-помалу наш монастырь приобрел устав. Я уходил на работу раньше нее и позже возвращался. Она могла мне позвонить и попросить забрать сына из школы, если этого не могла сделать теща или она сама, что было крайне редко. Думаю, никакой другой повод, даже собственная смерть, не заставил бы ее обратиться ко мне. Я никогда не интересовался ее делами, ни тем, что с ней происходило за пределами квартиры, а приходя с работы, обменивался с ней дежурными фразами.
       "Как прошел день?" - спрашивала она, собирая на стол.
       "Нормально" - отвечал я.
       "Устал?"
       "Да"
       Зная, чем меня можно увлечь, она принималась рассказывать о последних достижениях сына.
       "Представляешь, этот хулиган сегодня опять подрался!" - негодующе сообщала она.
       "Это нормально..." - отвечал я, не переставая жевать.
       "Что же тут нормального?"  - взлетали ее брови.
       "Мужчина должен уметь драться..."
       Не знаю, как ей, а мне короткая вспышка памяти освещала тихую неширокую улицу с покосившимися заборами, притихшими садами, червонной позолотой на сосновых куполах и тремя злопыхателями, преградившими мне путь к счастью. Эту историю, обросшую полусказочными подробностями, она сама рассказала сыну. В этой истории папа Костика спас его маму от трех ужасных разбойников, когда она возвращалась ночью в свой замок через заколдованный лес. У них были мечи, а у папы ничего. И тогда папа вырвал дерево и победил их. Вот так она познакомилась с папой, а потом полюбила его и вышла за него замуж, а потом родился он, Костик. "Врет: сначала вышла замуж, а потом якобы полюбила" - усмехался я про себя. А с тем, что Костик родился после, а не до того, не поспоришь. Только ведь после того не значит вследствие того: глядя на него, я по-прежнему смотрел в чужое зеркало. Материнские черты взрослели вместе с ним, а между тем моя мать и теща утверждали, что у него мои глаза, подбородок и рот. Половина из тех, кто видел нас рядом, признавали, что мальчик пошел в мать, другая половина, соглашаясь с первой, делала одолжение и мне. 
       Тем не менее, права оказалась Гошина Валька. Как-то раз я приехал к ним с шестилетним сыном, которого они не видели три года, и Гоша с порога заявил, что ребенок - вылитая Лина, на что Валька снисходительно хмыкнула. Когда же я шутливо ей пожаловался, что сын совсем на меня не похож, она (вот ведь ведьма!) тонко улыбнулась: "А что, есть основания сомневаться?" "Конечно нет, но ведь должны же быть хоть какие-то намеки!" - смутился я. И тогда она воодушевила меня, сказав: "Вы, мужики, все слепые. Твой он, твой, не сомневайся. Погоди, подрастет - сам увидишь"
       Смешно сказать, но именно ее мнением я изгонял - какой там червей - бесов сомнения! - пока не убедился, что она права. Как только сыну стали доступны футбол и баскетбол, я стал замечать в нем мои повадки. Наблюдая за ним, я видел, что он, избегая столкновений, изворачивается также как я, также бежит, замирает перед прыжком, поправляет пятерней потные волосы, поводит в нетерпении плечами, волочит усталые ступни. Отступая назад, выпячивает грудь и с вызовом, с показной ленцой ставит ноги, а руки его и вовсе порхают, как мои. В нем была свойственная мне вкрадчивая стать, в нем жил поджарый спортсмен. Не удивительно, что у него оказалась моя походка, а в играх он также как и я любил командовать. Если верно, что у каждого тела свой язык, то вот вам вывод: наши с ним тела говорили на одном языке! И пусть его детское тело было еще косноязычным, но я его понимал, только я один и понимал! Совпадение отдельных слов есть дальнее родство, витиеватая фраза есть родство кровное. Вне всякого сомнения его кровь совпадала с моей! Помню, изучив результаты анализа, я испытал победное ликование, за которым последовало долгожданное умиротворение: наконец-то я обрел отцовство, а жена - статус матери моего ребенка. Отныне, целуя его, я испытывал тайное, жадное и запретное ощущение, что целую его мать...


       Полный текст романа здесь: http://proza.ru/avtor/ams346


 


Рецензии