В собачьей шкуре

        В нашем приволжском  городе много  роскошных особняков, но   один, расположенный ближе всего к набережной, особенно хорош.  Раньше дом принадлежал очень  известному в городе человеку. Знали его не только из-за богатства и чина, но еще из-за жены его, Анны Яковлевны, которая  была  весьма красивая и нарядная дама. От нее всегда пахло заграничными духами, а платья ей шил портной – думаете, местный? – как бы не так – в самой столице, куда она не ленилась наведываться.   Но если вы думаете, что она была добра, то  очень  заблуждаетесь. Когда ей чего-нибудь хотелось, она добивалась этого любыми средствами. Так, маленькие дома, которые мешали  смотреть из  окна ее спальни   на  речной простор, она  убедила  градоначальника снести. А там жили рыбаки, у них были детишки. Когда бедняги  остались без крова,   то шум стоял такой, что мертвый бы прослезился – дети плачут, за мамкины юбки цепляются, рыбаки стоят,   молча, но понурые – как жить дальше, где крышу над головой искать? Женки кричат, на ломщиков наступают,  мужики тоже не выдержали, пришлось полицию на помощь звать, некоторых за сопротивление властям арестовали и в кутузку упекли. Муж Анны Яковлевны, член  городской управы был, он   вмешался, их выпустили. А что жена его? А ничего. Она в это время  за границей пребывала для поправления нервного здоровья.  А лечи не лечи – таким все не впрок.  Зато приехала – вид  на реку красивый, мусор уже почти убрали, простор глазам. По реке волны ходят, свежесть навевают. До того приятно, что даже досада берет – не к чему придраться.
Гуляет как-то утром  Анна, значит, Яковлевна, по бережку, от своего дома недалече, променад совершает для обновления цвета своего лица.  За ней слуга с зонтиком  на почтительном  расстоянии следует. Она и приказывает ему: сходи, говорит, в дом, принеси, говорит, мне воды минеральной графин, да стакан не забудь, болван. Ушел слуга за водой, а барыня видит: старик идет, с палкой, в лохмотьях, а следом собака трусит. Тут ее досада и раздражение в сильной степени одолели. Добро бы, думает, приличный человек шел, а то  нищий, бродяга беспачпортный,  и где ? – в видимости ее такого красивого особняка!  Весь вид и настроение испортил. Ну, думает, сейчас я его прогоню.  А старик  подошел близко и говорит:
– Здравия желаю, матушка. Добро ли почивали?
У барыни от злости язык отнялся, молчит она. А он дальше:
– Не желаете ль на себя судьбу горькую примерить? 
Какую такую горькую судьбу? – думает барыня.    А язык ее против воли и брякнул: желаю, мол.
И в тот самый миг стала Анна Яковлевна собакой.  Стоит, хвостом вертит, смотрит, как слуга  с подносом побегает, да не к ней, а к другой Анне Яковлевне, не иначе, как собаке, в нее превращенной. Анна Яковлевна залаяла на барыню, а та на нее: – Кыш, тварь! – и слуге приказывает: – Отгони собаку, болван.
Тот на нее полотенцем замахнулся, зонтом  ударил.  Больно ударил, сволочь.  А барыня  смехом залилась, глядя, как собака  завертелась.    И пришлось Анне Яковлевне  бежать что есть мочи,  высунув язык, поскольку барыня приказала слуге  злую собаку из карабина пристрелить, шкуру содрать и  чучело сделать.   Вот бежит Анна Яковлевна по бережку,  и нет никого – ни детишек, ни баб, ни рыбаков. А ей жуть как кушать захотелось, она ж кажное утро кофий пила, икрой паюсной заедала да фруктами.
А тут не то что кофию, косточки не найдешь.  Целый день пробегала, чего не испытала.  Сначала она по глупости в особняки торкалась, да там ее не узнали. Что за собака брешет у двери? Гнать, а  не то пристрелить тварь  блохастую. И это ее лучшие приятельницы –  супруга предводителя дворянства Наталья Михайловна, да председательница женского благотворительного общества Авдотья Андреевна. Какие, однако, жестокосердные дамы!  Нет, эти не накормят,  а на живодерню сдадут, коли им досаждать будешь.  Совсем приуныла Анна Яковлевна, бредет, хвост опущен.  Надо  старика найти и либо загрызть, либо  умолить обратно вернуть в тело барынино, да где деда окаянного того  теперь сыщешь? И  след давно простыл. 
Забрела она в трущобы рабочие,  слышит запах – варево варят. В одну дверь торкнулась – открыто, семья сидит, ужинают.  Анна Яковлевна, подвывая тихонечко, на брюхе к ним подползла,  уткнулась носом в сапог хозяину и просит на собачьем языке: дайте поесть. Пожалели ее, кинули  хлеба кусок, в растопленном сале  обмакнутый. Вкусно.  А больше не дают: самим мало. А все, говорят, из-за  одной  курвы, которая  у рыбаков дома отнять  велела. Тут Анна Яковлевна притихла:  вдруг  ее узнают. А мальчик, сын рыбака, говорит:
– Папа, можно собачка у нас останется?
Рыбак  рукой махнул:
– Пусть живет, только кормить нечем.   
Ладно, добрые люди, я вас отблагодарю, – думает Анна Яковлевна.  И с утра, ни свет ни заря, выбралась из халупы и к своему дому побежала, нырнула в дверь кухни, и прямиком в покои свои, благо расположение комнат знала   назубок.  Гостиную  обошла сторонкой, туалет сторонкой, да и в  будуар --  шасть.  А там на ее кровати самозваная барыня почивает, калачиком свернутая,  волосы взъерошенные. Тьфу, собака!  Однако как бы не разбудить!  Тихонько прокралась Анна Яковлевна  к туалетному столику, в зубы свою шкатулку – цап, и ну бежать.  А дверь  открыть не может.  Она лапой давай царапать, от звуков этих чуткая  барыня на  кровати  проснулась, зашевелилась, потянулась, и капризным голосом говорит:
– И чевой-то тут псиной пахнет? 
Увидела  Анну Яковлевну и давай визжать и подушками бросаться. Подушка в дверку угодила, та и растворилась,  Анна Яковлевна  – шмыг в дверь, и по комнатам заметалась. Слуги за ней гоняются, чем ни попадя кидаются, мебель переворотили и  посуды побили  –немеряно!  На  шум  хозяин из своих покоев вышел. Анна Яковлевна к нему и давай лизаться, он спросонья ничего не понял. Говорит слугам:
– Что за песик,  откуда такая милая собачка?
А супруга его руки в бока уперла и давай вопить:
– Так вам собака милее жены вашей?
А он в ответ:
– Знать, так. Воля ваша, а жить с вами сил моих больше нету никаких. 
Барыня визжит, правой ногой топает,  левой все подряд пинает.  Анна Яковлевна рядом с мужем сидит на полу, хвостом от радости вертит. Потом опомнилась, схватила шкатулку и  дала деру.   Прибежала к  рыбакам, а  там ее уж обыскались, так им милая собачка в душу запала, особенно мальчику.  Как увидел ее, уж так-то обрадовался!  Потом взял шкатулку, отцу показывает. Открыли они и обмерли – полна коробка драгоценных украшений.  Не иначе,  собака клад нашла.  Но порадоваться не успели – нагрянули к ним  полицмейстер с помощниками, отняли шкатулку, отца арестовали, собаку  тоже забрали как главного, значит, жулика.  Идет Анна Яковлевна на цепи, воем воет,  а ей пинки да тычки  от сапог так и сыплются, так и сыплются!  Намяли бока, ой, намяли!   Полицмейстер приказал до разбирательства  обоих соучастников в кутузку запереть. 
Впихнули их в камеру, а там старик сидит, тот самый, давешний! Анна Яковлевна к нему, давай  старому солдату лицо лизать, извиняться, значит. Он   хитренько так на нее  посмотрел, и говорит:
– Ну что, исправилась?
Она ему:
– Гав! 
А он:   
–  Не будешь больше бедных обижать?
  Она ему опять:
– Гав!  Гав! Гав!
Тут у нее все перед глазами завертелось, закружилось, потемнело, как в обмороке настоящем, не притворном. А как очнулась, оказалось:  она дома, над ней горничная хлопочет, в лицо водой минеральной брызгает. Хотела Анна Яковлевна на нее зарычать, да опомнилась: она ж не собака какая-нибудь.   
– Что со мной было, Дуняша? – спрашивает она горничную, а та и говорит:
– От вас супруг ваш, Тимофей Ильич, съехать изволили, за вредностью вашего, говорят, характера.  Вот вы  от радости в обморок упали.
Крепко тут призадумалась Анна Яковлевна. Велела карету запрягать и в  губернское правление ехать. Там как раз заседание шло, решали, что с бездомными рыбаками делать. Как Анна Яковлевна прибыла,   супруг сделался с лица бледный, думал, она скандал учинить намерена. Но Анна Яковлевна  немедля своему визиту разъяснение дала, заявив, что, будучи членом благотворительного комитета,  уполномочена взять на себя защиту бездомных. Вопрос решился скоро и благоприятственно, супруг ей руку поцеловал опосля, и твердо обещал домой в урочный час прибыть.   Напоследок председатель, который ее самолично в карету усаживал,  спросил:
– Сударыня, как изволите понимать ваше необъяснимое преображение в пользу бедных?
На что Анна Яковлевна сказала:
– А вы побудьте в ихней шкуре, тогда и поймете.
  И это была последняя дерзость, какую она себе позволила.  В городе потом много хорошего произошло, и говорят, не последнюю роль  в этом сыграла  жена  члена губернского правления Анна Яковлевна. Вы меня про фамилию спрашиваете? На это скажу: да будь она хоть Собакина, хоть  Лопухина: не фамилия красит человека. А коли хотите точно знать, почитайте губернские хроники, там все найдете. История, она ничего не забывает.
Да, еще одно. Конечно, Анна Яковлевна супруга перво-наперво просила за  арестованных поручиться, чтобы бедняг выпустили поскорей.  Сказала, что сама хотела бедным свои побрякушки отдать. За это супруг ее пожурил, но слегка, а зауважал и того  больше.  Но когда он спросил:
– А не взять ли нам к себе ту  рыжую собачку? – то она сказала:
– Нет уж, сударь.
  И завела себе болонку.


Рецензии