Слово. Том 36. Серия 12. Книга 3. Раскулачивание

 
СЛОВО. Том 36. Серия 12. Книга 3

 

Тетралогия:     Религия организованной ненависти

 

При проведении карательных акций в русской деревне большевики совершенно умышленно убивали русских детей миллионами, а в особенности самого беззащитного — ясельного возраста. О детях грудничках здесь и разговор не идет: они умирали вообще все — их, как свидетельствуют очевидцы, просто как дохлых щенков выкидывали из вагонов конвойные на каждом полустанке десятками, сотнями и даже тысячами. По всей же стране убивали большевики  детей столько, что преступления германских национал-социалистов, в сравнении с ними, зверствами уже не покажутся.

Так какое из этих двух социалистических государств все-таки справедливее было бы именовать фашистским?

 

Книга 3. «Раскулачивание» (коллективизация)

 

Классовая борьба, обострение которой для проведения «коллективизации», то есть безнаказанного ограбления русской деревни, сымитировали большевики, представляла собой борьбу класса тунеядцев против класса тружеников.

 

«Известный русский экономист и деятель вологодского кооперативного движения С.С. Маслов в эмиграции демографические последствия коллективизации оценивал так. В 1929 г. в СССР существовали 25,8 млн. крестьянских дворов, а в 1935 г. – 20,9 млн. Убыль составила 4,9 млн. дворов с населением 24 млн. человек. В 1929–1935 гг. городское население увеличилось за счет миграции из деревни на 12 млн. “Куда девались еще 12 млн. человек?” – вопрошал Маслов. Речь идет о гуманитарной катастрофе вполне сравнимой с Холокостом, но имеющей социальную, а не национальную окраску. Именно поэтому, в свою очередь, власть в Российской Федерации решительно не заинтересована в объективных оценках коллективизации и голода в годы первой пятилетки, равно как и в увековечивании памяти миллионов погибших крестьян. Подобные действия сделали бы вновь актуальным вопрос о юридической и морально-нравственной оценке политических мероприятий Коммунистической партии. Признание сталинской государственной политики в 1929–1933 гг. актом стратоцида — массовым уничтожением собственного населения по социальному признаку — вступило бы в резкое противоречие с ложной исторической памятью, укорененной в российском общественном сознании, и с попытками выстроить современную российскую государственность на признании ценности и позитивного характера советского периода» [48].

 

«В России, приговоренной к Социализму, слагали и пели скорбные песни. Об этих песнях, ходивших в народе, становилось известно компетентным органам. В системе тотальных доносов и слежки фиксировалось все. Тексты этих песен, действительно народных, и поныне хранятся в архивах. Вот одна из них — плач русской души:

 

Злодеи когда-то сулили

Жизнь людям хорошую дать.

А вместо того разорили

Кормилицу Родину-мать.

Вы много людей расстреляли,

Вы много сгноили в тюрьме,

Вы многих на ссылку сослали

На верную гибель в тайге.

Вам шлют миллионы проклятий

Старушек, калек, матерей,

Вы взяли из теплых объятий

Отцов от несчастных детей.

За хлебозаготовку забрали

Беднягу кормильца отца.

Весь хлеб у семьи отобрали,

Мать с горя в могилу сошла.

На сносях она умирает

С проклятьем для вас на устах.

Над нею семья вся рыдает,

Четыре малютки в слезах.

Родные закрылися глазки,

С могилы нам мать не придет.

Не встретить отцовской нам ласки,

В тайге он уральской умрет.

Забрали в колхоз всю скотину,

Продали с торгов дом родной.

Теперь нам придется по миру

С бабусей ходить впятером.

И ходит старушка, сбирает

Кусочки по селам с сумой,

Власть сталинскую проклинает

Дорогою в бурю зимой

 

[ЦГАНХ СССР. Ф. 7486. Д. 198] (л. 52–53)

 

В это же самое время жрецы религии Социализма заставляли население 1/6 части суши петь песни о светлом будущем и неизбежном счастье. Блантеры, Дунаевские, Покрассы слагали песни о Сталине и радостной советской жизни» [23] (с. 522–523)

 

 

 

По книге: Лопатин Л.Н., Лопатина Н.Л. Коллективизация и раскулачивание в воспоминаниях очевидцев. М., 2006 (начало в: СЛОВО. Т. 35. Серия 6. Кн. 5. Коллективизация [49]).

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 80–89

 

 

[1]: Док. 80

Мартыненко (Леонтьева) Мария Георгиевна родилась в 1923 г. в д. Кармановка нынешней Новосибирской области. Рассказ записала Огурецкая Ольга в 2000 г. (г. Кемерово)

Родители имели четыре дочери и четыре сына. В моей собственной семье было семеро детей (три мальчика и четыре девочки). Родители были против коллективизации, считая, что кроме хозяина никто другой за его полем и скотиной лучше ухаживать не будет. Детские воспоминания о коллективизации связаны со сгоном всей домашней скотины (даже кур) на общий скотный двор… Раскулаченных лишали всего имущества: земли, дома, скота. Вместе с семьями их высылали в другие районы, разрешив брать с собой ручную кладь и еду на дорогу. Общение с высланными из деревни было практически невозможно. Многие из них погибали еще в дороге. Очень редко от них приходили письма... При вступлении в колхоз у крестьянина забирали всю живность, весь инвентарь, земельные наделы... после коллективизации семья стала хуже и питаться, и одеваться. Рабочий день в период страды не был нормирован. Зимой работы было меньше. Оплата считалась трудоднями, но в итоге вознаграждение за труд было небольшим и выдавалось натурой (например, хлебом)... В период репрессий из деревни забрали многих мужиков, как врагов народа. Забрали разных людей — от председателя колхоза до скотника. А за что? Ведь основная часть из них были деревенскими жителями, никогда в жизни не выезжавшими за пределы деревни. Где, интересно, они могли стать врагами? Неурожаи 1931–1933 годов [на самом деле никаких неурожаев не было — это миф — голод наступил из-за большевицкой формы хозяйствования — тотального ограбления крестьянства — А.М.], военные и послевоенные годы (1941–1946 гг.) сильно коснулись деревни. Основным продуктом питания были картошка, брюква, репа. Люди голодали, много детей умирало от голода. Пенсионеров в колхозе не было, люди работали до тех пор, пока носили ноги. Пенсию по старости начали выплачивать только в конце 60-х годов, и была она мизерная — около 8 рублей… Во время войны, после, а также в период голода, применялись жесткие меры к людям, укравшим в колхозе даже небольшое количество колосков или горсть гороха. За горсть гороха колхозник получал до десяти лет лишения свободы… К политике, выборам, правительству в колхозе все относились равнодушно. Свет и радио появились только в 60-х годах [вот где эта пресловутая «лампочка Ильича» — и это все притом, что Петроград до революции был самым электрифицированным городом мира — А.М.]… Сейчас в деревне из родных никого не осталось, братья и сестры умерли, а дети и внуки живут в городе, жить в деревне никто не хочет: кроме слякоти и грязи ничего не увидишь. Деревня не может выбраться из нищеты до сих пор потому, что в период коллективизации и в период репрессий были уничтожены крестьяне, любящие крестьянский труд, землю и умеющие на ней работать и обрабатывать ее. Не видя улучшений жизни в деревне, крестьяне стали плохо относиться к общественному труду, расцвело воровство, безделье, пьянство… Колхозное хозяйство пришло в сильное запущение. Руководство страны во все времена не давало крестьянину жить в достатке и с достоинством.

 

Док. 81

Горцевская (Рябцева) Пелагея Михеевна родилась в 1923 г. с. Большие сети Курской области. Беседу вела внучка Горцевская Светлана в 2001 г. (г. Осинники)

Пелагея Михеевна: Во время раскулачивания родителям сказали: «Хотите, забирайте всех, хотите, оставляйте старших». Ну, а куда везут, зачем везут, не сказали.

Светлана: Баба, что в твоей памяти стоит за словом коллективизация?

Пелагея Михеевна: Грабеж среди белого дня! Нас раскулачили. Была у нас мельница, сеялка, веялка и весь хозяйственный инвентарь, собственный дом. Помню большую ригу, куда свозили хлеб. Корову отобрали. Отобрали все, что трудом своим заработали. Свезли все это в колхозы.

Светлана: Ты что-нибудь помнишь из картин раскулачивания?

Пелагея Михеевна: Мы были из бедной семьи. Но когда пришла советская власть, земли стало бери, сколько хочешь. У отца были братья. Они — дружные ребята. Быстро поднялись. А и то! Землю бери, обрабатывай, трудись. Они мельницу выстроили, каждому по хорошему дому. Мой дед все говорил: «Вот денежки пропадут, а земля ни в огне не сгорит, ни в воде не потонет». А у нас отобрали и землю, и все остальное. Деда в колхоз стали звать. А он не пошел. И его посчитали организатором противоколхозных дел. И его дети тоже не пошли в колхоз. Ну, деда и схапали. И все отобрали. Это было, когда колхозы только-только стали организовывать. Кто поумней тогда был, видят, что дело неладное, все быстренько попродали и кто куда разбежались, поуехали. А дураки все у них скупали, быстро разбогатели. Потом их-то и объявили кулаками, начали щипать. Люди из власти ходили, в землю пики пихали. А на пике крючочек. Если хозяин хлеб закопал, то хоть одно зернышко да зацепится за пику. Яму раскапывают и все отберут. А потом и до подкулачников дело дошло, то есть тех, кто победнее был, но хотел самостоятельно хозяйствовать. Их тоже обобрали. Потом стали выселять… У нас село было большое — около 800 дворов. А потом, после высылки, всего ничего осталось. Высылали в определенные места. Грузили в телячьи вагоны, как скотину. Там даже окон не было…

Светлана: Ты свою деревню помнишь? Помнишь, как она выглядела до коллективизации и после нее?

Пелагея Михеевна: А как ты думаешь? Конечно, помню. Каждое воскресенье мы с мамой ходили в церковь. Каждое воскресенье ходили молиться. Дружно ходили, все нарядно одевались. К священнику относились уважительно. Учитель в школе был для нас святыней. Потом церкви позакрывали. Почему? Да чтобы шли все в партию, а не в церковь, чтоб коммунистами все становились. Внушали, что религия обманывает людей, Бога нет! Но коммунисты, хоть и тайно, но все же крестили своих детей. На престольный праздник съезжалась вся округа в гости. У каждой деревни был свой престольный праздник. Бывало, мы едем на лошади, а кругом люди — красивые, добрые, здороваются, улыбаются, целуются. А после коллективизации как могла выглядеть деревня, когда все растащили?! Потом я ездила посмотреть деревню, где родилась. Там из 800 дворов осталось дворов 250. Все поразъехались. Тогда люди вообще много бежали. Бежали и отсюда, с Осинников. Отцу моему предлагали: давай, говорят, тебе справку сделаем, уедешь отсюда. А отец не согласился.

Светлана: А что за справка?

Пелагея Михеевна: Ну, как тебе сказать. Паспортов не было. Чтобы устроиться на работу, справка нужна была. Умелые люди писали такие справки, а печать пятаком делали. У одного мужчины вся семья уехала, сбежала, а он так один здесь и остался.

Светлана: Баб, а был ли протест со стороны крестьян против раскулачивания?

Пелагея Михеевна: Кого раскулачили, сразу же вывезли. Они не успели бунта поднять. А бедным-то зачем будет протестовать. Они награбили, им хорошо стало жить. А потом, когда кулацкое добро поносили, попользовались им, хлебушек подъели, то стали разбегаться и они. Да кто в деревне оставался жить-то? У кого бежать не с чем было? Не с чем и некуда! Кто как мог бежал оттуда. Правдами-неправдами паспорта покупали и бежали...

Светлана: А как в колхозах работали, что получали за работу?

Пелагея Михеевна: Я-то сама не была в колхозе, точно не знаю. Но тогда все знали, что колхозники работали за колышки. Так трудодни назывались. Потому что за эти трудодни с урожая полагалось по 200 граммов зерна. Если урожай хороший, то больше. Но разве 200 граммов еда?

Светлана: Баба, а ты голод помнишь?

Пелагея Михеевна: Еще бы! Если все отобрали у труженика, как же не будет голода? В Осинники приехали, по карточкам хлеб давали. Кто как мог, тот так и выживал. У моего отца было много специальностей: он и сапожный мастер, и валенки катал, и кожу выделывал. Пойдет в деревню что-то сделает, нам принесет что-нибудь из еды. Тут в Сибири в деревнях богато жили. Но и их разграбили. У нас в семье я одна была из детей. А в больших семьях в 30-е годы люди умирали от голода. У наших соседей по выселке в один день двое ребятишек умерли. Им года по четыре-пять было.

Светлана: Были ли в колхозе пенсионеры?

Пелагея Михеевна: Мы и в городе о пенсии понятия не имели. Трудовых книжек не было. Справочку тебе дадут, если ты уходишь с одной работы на другую. И паспортов у колхозников не было. Это чтобы они не разбежались. Знаешь, как из колхозов бежали. Они, бедные, все время голодовали там. Налоги на них такие большие были при Сталине! И работали они за колышки, то есть ничего не получали. И карточек у них не было. А в 42-м году нас еще дальше погнали, в Нарым повезли, в трудовую армию. Отца-то моего на войну не взяли, тогда кулаков на фронт не брали.

Светлана: Правда ли, что когда началась война, все охотно пошли воевать?

Пелагея Михеевна: Да брешут, как всегда. Ну, надо же! Прямо все так охотно и пошли воевать. Принесли повестку и иди. А не пойдешь, тебя тут же расстреляют. Всех брали…

Светлана: А лучше жить стали после войны?

Пелагея Михеевна: Сначала, когда поднимались, очень трудно было, потом наладилось. Зарплату всегда задерживали. Я на почте работала, там регулярно ее давали. А отец в сапожной мастерской долго ничего не получал. Карточная система была: 200 г ребенку давали, а рабочему 600 г. Если сегодня не взял хлеба, то на завтра этот талон недействителен. Здесь выживали благодаря картошке. По тысячу ведер картошки мы накапывали, корова была, поросят держали. Мы же труженики были. Но хлеба в достатке не видели. Соседский мальчишка взял колоски с убранного колхозного поля, его посадили на 10 лет. Не смотрели, ребенок или нет. Не смей! Пусть пропадает, но колхозное добро трогать не смей! Сталин говорил: «У нас человек бесценный».

Светлана: Как понимать, бесценный? Стоит целое состояние или не стоит ни гроша?

Пелагея Михеевна: А как хочешь, так и понимай. Советские законы скользкие были.

 

 

Док. 82

Бодрова (Голева) Зоя Андреевна родилась в 1923 г. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Черемушки Кемеровского района)

Я родилась не в Сибири. Мои родители приехали из России. Там был голод после коллективизации. В Сибирь мы поехали, когда люди стали особенно часто умирать от голода. Из нашей деревни много тогда уехало. Нас дядя спас, денег нам на дорогу прислал. Мы все бросили: и дом, и одежду, и хозяйство. Лишь бы живыми остаться. Многие до нового места не доехали. Умерли в дороге… когда мне исполнилось 11 или 12 лет… стала работать в Барзаском совхозе на ферме. Сначала пасла совхозных свиней. Большое было стадо — голов 100. Если потеряешь свинку, то с тебя за нее высчитают. А мать моя трудилась на лесоповале. Была там стахановкой. Ей за это дали отдельную комнату в бараке. На том лесоповале она надсадилась. В их бригаде мужчин не было. Их вообще было почему-то мало на лесоповале. Женщины сами деревья пилили, сучки рубили, бревна складывали. Нам всегда тяжело жилось. Я не помню, получала ли мать за нас какое-нибудь пособие или нет. Мне кажется, что она и зарплату получала продуктами, а не деньгами. Правда, за хорошую работу получала премии. Помню, как-то дали ей шелковую бордовую кра-а-асивую блузку и сапоги. Только надевать их ей некуда было. Да и некогда. Мать много работала, все здоровье потеряла. Очень сильно она болела из-за своего ударного труда. Она была ударницей, как тогда называли отличившихся в работе, а ни одеть, ни поесть толком нам нечего было. В нашем бараке было 12 комнат, в каждой жила семья. Люди всегда найдут, что не поделить. Всякое было: и драчки были, и ругались. Все жили бедно. Носили всякое тряпье. Из обуви лапти, которые нам мать плела. Из мебели у нас ничего не было, кроме кроватей. Нам еще повезло. Какое-то начальство должно было приехать знакомиться с бытом трудящихся. А так как мать была стахановкой, то и к нам должны были зайти. Комендант принес нам матрацы, одеяла и сказал, чтобы мы все это берегли, и что он потом заберет при выезде из барака. Мы так радовались такому счастью. Ведь мы же спали на мешках с соломой и укрывались тряпками. Я закончила только 2 класса. Не на что было учиться. И кто тебя кормить-то будет? Только на себя и была надежда.

 

Док. 83

Стрельникова (Минаева) Мария Ефимовна родилась в 1923 г. в д. Елань Саратовской области. Рассказ записала Тамарлакова Юлия в 2001 г. (г. Красноярск)

Когда началась коллективизация, все были рады. Говорили, что все будет общее, значит, не будет ни богатых, ни бедных. Но потом народ разочаровался. Он не увидел ничего из того, что ему обещали… До коллективизации мы ели вдоволь. И сахар водился, и крупы. Мы с сестрой и пряники по праздникам получали. Пока не раскулачили. А потом голодали, и одежды не было никакой. Рабочий день колхозника — от зари и до заката. Тяжело им было. Жаловались отцу, что за трудодень ставят палочку в табель, а потом считают и выдают за один трудодень 150 граммов зерна. Это на семью не хватало. А еще и не выдать могли. Люди воровали колхозное добро. Но тихо. Никому об этом не говорили. А иначе посадили бы. Нашелся бы тот, кто донес. Воровством это не считалось: детей надо было кормить… Были в деревне люди, которых забирали как врагов народа. Это были работящие, неленивые люди. Им завидовали, доносы на них писали. А все они были честные. Помню, забрали школьного учителя, библиотекаря. В 1932 г. был голод, народ умирал. А на полях после уборки оставались лежать колоски, которые подбирали женщины и дети. И если их находили у них, то сажали лет на десять или расстреливали «за растрату народного имущества». Родители нищетой были недовольны. Говорили, что раньше все работали и получали по заслугам, а теперь все работают и ничего не получают. Говорили, что мы стали жить, как раньше только бедняки жили. Об этом они говорили, когда детей обычно прогоняли спать. При нас ничего старались не говорить… После войны не стали лучше жить. Нет, не стали. Страну восстанавливали на костях народа. Как был голод, так он и остался. Все шло на благо Родины. Школы в нашей деревне не было. Нас с сестрой барская жена научила. А мы уже обучили домашних и соседей. Учились они охотно. По праздникам ходили в соседнее село, там была церковь. А потом ее переделали в зерновой склад, иконы поворовали, а на стенных росписях все лица святым позамазали краской. Священников арестовали. Вот все сейчас говорят, что стало хуже жить в годы реформ, не то, что, мол, при социализме. Но ведь сытые, одетые ходят. Дети учатся в школах специальных. У человека свободы побольше стало. А то, что все без денег сидят, так крутиться надо, работать. Ведь есть же возможности. Пенсию почти вовремя платят. Мало, конечно. Но что теперь поделаешь! Зато не боишься рот раскрыть и лишний рубль скопить. А живут люди плохо до сих пор потому, что не хотят и не умеют думать и видеть дальше своего носа. Всегда власти в рот заглядывают.

 

Док. 84

Чернышева Анна Спиридоновна родилась в 1924 г. на Урале. Рассказ записал Лопатин Леонид в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»). ( д. Балахоновка)

В Балахоновку наша семья приехала с Урала, когда мне было 11 лет. Бежали сюда от голода… Когда мне было 17 лет, я прошла двухмесячные курсы пчеловода. Пчеловодом потом всю жизнь и работала. На нашей колхозной пасеке было 36 ульев. Днем работала на пасеке, а ночью ходила, как и все колхозники, молотить, скирдовать. Замуж вышла в 1949 г., родила трех детей. Ни в какие декреты или отпуска в колхозе я не ходила. Да и никто у нас не ходил. Среднего сына я тяжело рожала. Очень слабая была. Тут пора пришла мед качать, а я не могу. Тогда дали людей в помощь. Недельку после родов я отдохнула и на работу вышла… Налоги были такие, что хоть держишь скотину, хоть нет, а шкуру сдай, мясо сдай, яйца сдай, молоко сдай. Когда к власти пришел Маленков, он отменил такие налоги. Спасибо ему!.. Раньше мы все выращивали свое и почти все отдавали почему-то государству. Нам разрешалось косить траву в очень плохих местах, в березняках. Причем, из того сена нужно было половину отдать безплатно колхозу… В колхозе ничего нельзя было украсть. Помню, нельзя было даже в карманах зерна принести, обыскивали. При коммунистах строго было!.. У нас одно время председателем колхоза был фронтовик Бородин. Психоватый такой. Бил, пинал людей, почем зря! Особенно, когда был выпивший. Приходит как-то этот Бородин ко мне на пасеку весной и просит ведро меда накачать. А весной его не качают… я ему отказала. Он разозлился, обматерил, но, правда, не побил меня. В тот день, говорят, он многих поколотил. Жаловаться мы никуда не ходили. А куда пойдешь? У нас и мужики ему морду не могли набить. Председатель все-таки, власть. Опасно было! А хотелось. Бригадирами были коммунисты и их родственники… Были люди, которые не любили коммунистов. Но об этом помалкивали. При колхозах строго было. Это сейчас вольно. Все можно. А тогда нет! Попробуй, что скажи не то или сделай не так! Статья была обезпечена.

 

Док. 85

Атучина Анастасия Тимофеевна родилась в 1924 г. в д. Верхний Калтан Кузедеевского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала ее внучка Колбина Светлана в 1996 г. (п. Кузедеево Кемеровской области)

Я родилась в семье Атучина Тимофея Захаровича (1878 г. р.) тринадцатым ребенком. Всего детей у него было четырнадцать, но до возраста дожили только восемь. Хозяйство у нас было крепкое. Коров доходило до 30 штук только дойных, не считая молодняка. Лошадей не меньше 15, кур более 100. Держали очень крупную пасеку. Все это обслуживали собственными силами: пахали, сеяли, заготавливали корма. Но на заготовку кормов и в уборочную нанимали работников. Рассчитывался с ними отец так: заводил работника в хлев и говорил, что тот может выбирать любую корову, хоть дойную, хоть брюхатую, хоть первотелка или совсем теленочка. Но постоянных работников никогда не держали. Хлеб, мед, мясо, шерсть вывозили в Старо-Кузнецк. Там крестьянские продукты закупались оптом. Семья жила в большом доме. (Потом в нем была поселковая школа.) В доме была большая прихожая, в которой все разувались и раздевались. Затем шла необычайной величины кухня, а затем горница. Большие дети спали в горнице, а родители с малыми детьми в кухне. Обстановка была очень простой. В горнице стояли деревянные койки, на них лежали пуховые перины и множество пуховых подушек. Все это, конечно, сделали сами. Ведь кур и гусей у нас всегда было полно. Там же стоял стол, буфет, стулья и много-много комнатных цветов. Главным среди цветов был фикус. У нас считалось, что фикус растет только в зажиточном доме. Были алеандры. Летом разводили садовые цветы: пионы, тюльпаны и др. В кухне главное место занимала русская печка, стоял большой обеденный стол и лавки. На этих лавках мы и сидели во время обеда. Сколько себя помню, домотканной одежды у нас никогда не было. Мы сами ткали только материал для кулей и половиков. Всю остальную материю (ситец, сатин и пр.) покупали. На детей шили сами. К Пасхе вся семья одевалась в новую одежду: рубахи, платья. Это был праздник! Всех нас перемоют, оденут в новое и поставят на колени молиться перед образами. Но дети не столько молились, сколько оглядывали себя и друг друга, любовались одеждой. Обувь шили из кожи сами. Она называлась чирки или чиги. В дождь чиги раскисали и сваливались с ног. А в сухую погоду они ссыхались и сдавливали ноги. У родителей была покупная обувь и одежда. Красивую обувь и одежду надевали только на праздник. Больше всех нарядной одежды было у мамы. У нее было также много золота и серебра. Но стали подрастать девчонки, и все порастащили. Я, как почти самая младшая, уже ничего не получила. Не досталось. С чистотой в доме было очень строго. Когда девчонки плохо вымоют полы, их заставляли перемывать до пяти раз. По субботам полы, лавки, столы, крыльцо натирали речным песком. Но суббота и воскресенье считались как бы выходными днями. До них все дела переделывались и в эти дни девчонки только вышивали. Со всеми церковными праздниками было очень строго. Их соблюдали. Питались мы, конечно, очень хорошо, так как у нас были все продукты, какие необходимы человеку для жизни. На столе всегда был свежеиспеченный хлеб, сало, картошка. Варенье варили на меду, которого у нас было в избытке: и майский, и разливной, и в сотах, и засахаренный…  Когда в 30-е годы началась коллективизация, отец самовольно вступил в колхоз. Весь скот и технику сдал. Когда начальство увидело, какое у него огромное семейство, сжалилось над ним и ему отдали две коровы. Началась работа в колхозе. Отец был трудолюбив, упорен, умел работать. За день он выдавал очень большую норму. Ориентируясь на него, начальство заставляло и других также работать. Многим колхозникам это не понравилось, и у отца появились недоброжелатели. Где-то через год после образования колхоза провели колхозную чистку. Всех кулаков из колхоза исключили и стали высылать. Мы собрали узлы и сидели на них в ожидании самого страшного. Но пришел какой-то мужчина и сказал, что на отца пришла бумага из самой Москвы, что его восстановили в избирательных правах. Мы так и не узнали, кто за нас так похлопотал. Отец, наверное, знал, а нам не говорил. Нас восстановили в колхозе, но переселили в ветхий дом. Отец его подремонтировал. Да так хорошо, что он стоит до сих пор. Но дом был маленьким, и отец постепенно стал отселять своих детей. Кто был постарше женил и замуж повыдавал, кто подрастал — отправлял на работу… Народ стал всего бояться. В селе говорили только шепотом… В 1945 г. вышла замуж за фронтовика... Когда мы с ним поженились, у него была одна гимнастерка и вещмешок. Жили очень бедно. В 1950 г. родилась твоя мама. Ее даже не во что было завернуть. Ничего в магазинах не было. Везде огромные очереди. Чтобы купить ей плюшевое пальто, простояла всю ночь в очереди. В другой раз стояла всю ночь за двумя простынями. Товары стали появляться где-то в 1955–57 годах… Всю жизнь прожила в работе. Всю жизнь с потом.

 

Только крупное хозяйство может быть товарным, то есть работать на рынок. Мелкие крестьянские хозяйства живут «на самопрокорме». До революции помещичьи хозяйства давали 51% товарного хлеба. Когда их, а также крупные крестьянские хозяйства разорили (национализация и политика продразверстки), страна получила голод. Когда в 1929–1932 гг. уничтожили «кулаков», страна опять получила голод [1].

 

Док. 86

Сметанникова Мария Порфирьевна родилась в 1924 г. в д. Улус Беловского района нынешнгей Кемеровской области. Рассказ записал Кривоносов Петр в 1999 г. (г. Белово)

И до сих пор помню, как мы, дети, бегали по тем домам, куда приходили раскулачивать. Нам интересно было смотреть у кого, что забирали. Наша семья считалась бедняцкой, к нам не заходили. Хотя я сейчас думаю, что мы в действительности не были бедняками. В нашей семье было все: и коровы, и свиньи. Зимой скот забивали. Хорошо мы жили. Бедняками считались те, у кого было меньше двух коров. А у нас было больше. Не помню я, чтобы в нашей деревне кто-то голодал. Тем более умирал от голода. Конечно, были и совсем бедные люди. Но это те, кто работать не хотел и все ждал, что кто-то другой за него поработает. Но таких людей было совсем мало. Все работали. Но, знаешь, успевали не только за хозяйством смотреть, но и праздники отмечать. Праздновали весело, задорно, дружно. Ах, какие были люди хорошие! Не то, что сейчас... Люди во власть верили. Думали, что она все делает правильно. Хотя всякое, конечно, было. И невиновных сажали. И раскулачивали.

 

Низкий уровень преступности во все времена и у всех народов зависел не от жестокости власти, а от уровня нравственности общества. В царской России удельный вес полицейских на 10 тыс. населения был в 7 раз ниже западноевропейского, а преступность много ниже. Причина высокая нравственность людей в российском обществе. «Мы даже замков не имели», — говорили все респонденты. Убийства на бытовой почве были редчайшими. Одно из таких (убийство мужа ради любовника) потрясло всю Россию, стало основой сюжета для повести Лескова «Леди Магбет Мценского уезда». Социалистический эксперимент не сумел за сталинское время (одно поколение) изжить нравственность. Потому преступность тогда и не носила столь массового характера. Однако диктатура пролетариата в годы сталинизма показала целому поколению примеры безнравственности поступков: доносы, массовые убийства, насилие, изъятие чужого имущества, ложь, безнаказанность власти за преступления, отказ от родителей, безбожие и т.п. Порядок, основанный на насилии безнравственный порядок. Он сразу же исчезает, когда ослабевает насилие. А в 1991 г. грубое и привычное насилие государства к гражданам исчезло [1] (с. 308–309).

 

Док. 87

Бабушка Поля N родилась в 1924 г. на Украине. Рассказ записал Бакиров Роман в 1998 г. (г. Междуреченск).

Я сама попала в число раскулаченных. Конечно, несправедливо было раскулачивать нас. Ведь мой отец работал, не покладая рук. И это он умел делать очень хорошо. Ох, как тяжело нам пришлось в то время. Забрали весь скот. Из амбаров выволокли всю муку, обобрали до нитки. Забрали все, что было нажито своим трудом. Почему же они так поступали с нами? Да просто мы имели чуть больше, чем другие. Но имели все это благодаря своему труду. В то время мы имели 3 коровы, 2 лошади, 3 поросят и около 15 кур. Иногда мы просили помочь соседей (например, сено покосить, урожай убрать вовремя), но за это мы отдавали часть своего хлеба. Нет, эксплуататорами мы не были. Наш сосед Гриша (будь он проклят!) позавидовал нам, взял и донес на нас. Приехало из города шесть человек с оружием и в форме. Имущество конфисковали, а нас посадили на поезд, идущий в Сибирь. Я фильмов много не смотрю. Но как вижу про коллективизацию, сердце сжимается! Несмотря даже на то, что в фильмах это показано не так, как было в жизни. В жизни было намного страшнее! Слава Богу, хоть нас не расстреляли как некоторых. С собою нам разрешили взять только одежду. Страх был! И притом очень большой был страх! Что такое страх? Не знаю, как выразить это чувство, многие его испытывали, но не задумывались, что это такое. В один день мы потеряли дом, хозяйство. Только жизни нам и оставили… Весь путь провели в вагоне, где было очень много таких же, как мы. Ехали целую неделю. Нам не говорили, куда нас гонят. На каждую семью выдали по две булки хлеба. Никаких медицинских служб не было. На новом месте жители встретили нас с недоверием. Первое время жили, где придется... На работе получали деньги маленькие, но все равно как-то выкручивались… Соседи между собой разговаривали мало. Боялись анекдотов.

 

Док. 88

N Валентина Алексеевна (фамилию просила не указывать) родилась в 1924 г. в д. Осиновая грива Щегловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Дубровская Юлия в 1998 г. (г. Кемерово)

Про коллективизацию знаю от своих родителей. Они мне часто об этом рассказывали. Я знаю, что кулаки бывали разные. Были и такие, которые богатство нажили нечестным путем. Но в основном это были честные люди. Но ни тех, ни других все равно нельзя было выгонять из своего дома и отбирать богатство. Это не по-людски! Кулаки — вовсе не эксплуататоры. Моих родителей раскулачивали люди, которые приехали из города. Я не помню, как их у нас назвали. Эти люди забирали все. К раскулаченным односельчане относились по-разному. Одних ругали, других жалели и помогали им. Все испытывали чувство обиды и страха. Но сопротивляться было безполезно. У нас рассказывали, что тех, кто сопротивлялся раскулачиванию, просто расстреливали. Все боялись неизвестности. Что потом будет? Как будет на чужбине? Смогут ли они там устроиться? До раскулачивания питались хорошо. Все продукты были свои, натуральные. Ели досыта. Излишки продавали на базаре и покупали сахар, ткани и многое другое. После раскулачивания питались просто плохо. На новом месте, куда нас переселили, была только картошка.

 

Несовершеннолетние дети спецпереселенцев официально назначались на работы. По информации ГУЛАГа ОГПУ от 7 августа 1931 г. говорилось: «Отмечены безобразные явления привлечения к труду 7-летних детей» [57] (с. 57).

В ноябре 1933 г. это же ведомство отмечало: «Погонщиками лошадей работают подростки от 12 до 14 лет, работают наравне со взрослыми 10 и более часов. [ ] Работающие дети-подростки в Усть-Чулыме с иждивенческого пайка снимаются и получают от выработки и потому нередко получают хлеба всего по 150–200 г.» [58] (с. 181) [1].

 

Док. 89

Ширукова (Баторшина) Зинаида Павловна родилась в 1924 г. в г. Томске. Рассказ записала внучка Цикунова Юлия в 2001 г. (с. Троицкое)

С отцом мы жили хорошо, зарплату получали хорошую. Отец приносил сахар, муку, а народ был голодный. И поэтому отцу приходилось закрывать маму на замок, чтобы люди не видели, когда она стряпала. У нас был курятник, корова, поросенок, гуси… Мой отец оказался репрессированным. Объявили, что он враг народа. А за что, не знаю. Многих людей, таких как мой отец, забирали по доносу. Донос мог написать любой человек. Отец ничего не знал, ничего не ведал. Пришел вечером после работы, поужинал. А к нам пришел участковый милиционер с двумя понятыми. Это было в 1938 г. Хотя у нас в деревне забирали мужиков в конце 1936 г. и в начале 1937 г. А отца — аж в 1938 г. Не имея за собой никакой вины, даже не расстроился, когда его уводили. Сказал нам, что это ошибка, я через три дня буду дома. А прошло уже 63 года. А его еще нет! А теперь и не будет. Все косточки его где-то сопрели. По запросу его матери прислали документы, что умер. Но мы понимаем, что был расстрелян… Нас выгнали из дома. И одна старушка отдала нам свою баню. И мы жили в бане полтора года, пока не построили себе избушку. Я училась до 6 класса хорошо. Потом, когда отца взяли, меня оставили на второй год. Бабушка ездила хлопотать по сыну, а я сидела с младшей сестрой, которой было всего три месяца. А матери некогда было. Ей надо было прокормить 5 человек. Был голод в деревне… В годы войны я зарабатывала 400 рублей в месяц, а ведро картошки стоило 150 рублей. Только в 60-е годы мы наелись сахара вдоволь. В 1943 г. я окончила 10 классов. У меня был самый лучший аттестат (без троек). Но меня не похвалили и не наградили. А награждали всех «хорошистов» шелковым платком. А мой платок отдали одной девочке, у которой было две «тройки». Я долго очень плакала. Меня мама успокаивала и говорила, что я должна терпеть за своего родного отца. После школы я поехала учиться в Томский педагогический институт, отучилась год и заболела. Целый год лежала в больнице. Пришлось бросить учебу, так как мама сказала: «Я не буду тебя учить по два года». И я пошла работать, помогать матери. Сначала работала в колхозе, потом, с 1945 г., работала в школе, затем восемь лет в районо Троицкого района. А с 1962 г. по 1973 г. в средней школе села Троицкого. В годы войны люди работали хорошо — от зари до зари, если хочешь есть хлеб. Колхозное добро не воровали. С этим было строго, за это сажали в тюрьму. Если ты украл горсть гороха, то судили тебя трибуналом. Потому и не воровали. Люди жили бедно, но честно. В деревне были, как и сейчас, и бедные, и богатые. Бедные выплачивали все налоги, а кто побогаче, от налогов откупались… Раньше мы не жили, а существовали. Все думали, нашим детям будет хорошо, а вышло? Ради чего все это с нами было?

 

 До 1956 г. за учебу в старших классах средней школы, техникумов и вузов платили. Вот она где развешанная по нашим ушам ложь о безплатном образовании в СССР — стране грез нынешних необольшевиков (исключением являлось обучение в союзных республиках: моя мать, Мартыненко Людмила Васильевна, училась в техникуме в г. Орджоникидзе, Северо-Осетинской АССР, в конце 40-х –  начале 50-х, — безплатно).

И вот что, наконец, выясняется: страшная коррупция стояла в ту пору в стране — продажные большевики набивали свои карманы за счет местных богатеев. То есть и тогда жили лишь те, кто «умел жить»!

 

 

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 90–98

 

 

 

Док. 90

Касьянова Екатерина Алексеевна родилась в 1924 г. в г. Татарске Новосибирской области. Рассказ записала внучка Карпович Анна в 2002 г.

До тринадцати лет росла, как все мои сверстники. В1937 г. в декабре оборвалось мое детство. В канун Нового года, ночью я проснулась от того, что из-под меня выдернули матрац. Я услышала плач младшего брата, тихие стоны мамы. Увидела пронзительные глаза отца и чужих молчаливых людей в кожаных тужурках, которые делали обыск в нашем доме. С тех пор отца я больше не видела. Около двух лет мы о нем ничего не слышали. Летом 1939 г. к нам пришло письмо. Конверт был подписан незнакомым детским почерком. Письмо было от отца. После ареста и вынесения приговора его отправили в Сибирский централ. В теплушке поезда он написал письмо и бросил его на железнодорожные пути. С просьбой отправить по указанному адресу. Письмо было страшное. Описывались пытки и муки, которые ему пришлось пережить. И, тем не менее, верой в Сталина была пронизана каждая строчка. Он был уверен, что «там, наверху, разберутся», и правда восторжествует. «Разобрались» в 50-е годы, когда отца уже не было в живых. В нашей семье наступили черные дни. Клеймо «дочь врага народа» было прочным. Моя мама не могла устроиться на работу. Нигде не нужна была «жена врага народа». Из квартиры нас выбросили на улицу. Мне было 13 лет, брату — 9, и мама ждала третьего ребенка. По воле Божьей, мама встретила женщину, которая не побоялась и пустила нас к себе на квартиру. Жили вчетвером в конуре, размером примерно 5 кв. метров. Два года мы жили, как в кошмарном сне. Вспоминается вечное чувство голода, унижение, нищета. Закончив 7 классов, я поступила в медицинское училище. Из деревни к нам переехала бабушка. Мама наконец-то устроилась на работу. От отца стали изредка приходить письма. В училище я проучилась до декабря 1941 г. Наш выпуск фельдшеров был первым. Перед Новым годом нам вручили дипломы, а в первых числах января принесли повестки на фронт. С вещами и повесткой я пришла в военкомат, молоденький капитан, взглянув на меня, спросил: «Лет-то тебе сколько?» «Шестнадцать», — ответила я. «Приходи через год, подрасти». Действительно, в свои 16 лет я выглядела как 10-летний ребенок. Все девочки моего выпуска с фронта не вернулись. Вечная им память! С января 1942 г. до конца войны я работала в эвакогоспитале. Помню страшную усталость, постоянно хотелось спать. Но мы были молоды и после изнуряющих дежурств все равно бегали на танцы. Во что были одеты? Да, кто во что. Особенно плохо были одеты эвакуированные. Все свои наряды они давно поменяли на продукты. После открытия второго фронта к нам стали приходить американские подарки: тушенка, галеты, консервы. Была там и одежда. Платья и блузки были необыкновенной красоты. Иметь вещь из такой посылки было великое счастье. Повседневную одежду перешивали из шинелей, гимнастерок. Ноги зимой вечно мерзли, обувь была изношена донельзя… Работать в годы войны приходилось много. Дежурства в госпитале, работа на клочке земли… Жили впроголодь, уставали до обмороков. Жили верой в победу. Помню 9мая 1945 г. Весь город собрался на стадионе. Слезы радости, слезы страшных потерь... Над стадионом стоял жуткий плачь… Если оглянуться назад, то страшнее 37–46 годов не было, и, не дай Бог, чтобы они повторились.

 

Голод 30-х годов показал, что колхозы не справляются с обеспечением города продовольствием. Поэтому советская власть стала поощрять развитие личных подсобных хозяйств у рабочих. Уже в 1934 г. за счет личных хозяйств шахтеры страны удовлетворяли свои потребности в молоке на 43%, картофеле 42%. К концу 80-х годов 70% обследованных шахтеров Кузбасса имели подсобные хозяйства. Население находилось на продовольственном самообеспечении. Если совхозы и колхозы Кузбасса в 1989 г. производили 991,6 тыс. ц. картофеля, то личные хозяйства 5 083 тыс. т. (512,6%), овощей соответственно 693,3 тыс. ц. и 549 тыс. ц. (72,2%) (см. [50] (с. 14)). Хранение овощей в государственных хранилищах было поставлено столь плохо, что из каждых 10 картофелин до весны «доживало» лишь 2. Люди знали, что если они не сделают собственных запасов в магазине не купить [1].

 

Док. 91

Иванов Иван Иванович (псевдоним) родился в 1925 г. в поселке близ Кишинева. Рассказ записал собственноручно в 1999 г.

Более или менее спокойная жизнь у меня была до 16 лет. В 1941 г. началась война. Мы с моим лучшим другом решили идти служить отечеству добровольно… Мы были чистокровными молдаванами, и нас на войну взять не могли. Поэтому тот командир изменил наши фамилии на русские и увеличил нам возраст на пару лет… После победы над Германией нашу часть направили в Москву дослуживать в армии три года. И только по истечении этого срока я вернулся в родной поселок. Мать не поверила, что я жив. Она четыре раза получала на меня похоронки. Наверное, мне можно было позавидовать: дватцатитрехлетний парень, вся грудь, как говорится, в орденах. Все было, вроде, хорошо. Но всему хорошему всегда свойственно заканчиваться. Однажды на празднике мы повздорили с одним завистливым пареньком. Парень я был горячий (я и сейчас не остыл, хоть мне и 75). Подрались. Тот, к счастью, выжил. Но на нас с братом, который тоже принимал участие в драке, донесли куда следует. Нас арестовали, несколько дней продержали в тюрьме, после чего сослали в Новокузнецк. А всю семью раскулачили. Все мои заслуги перед Отечеством были конфискованы. Чувства мои были неописуемы. Как? За что? Почему? Меня! Того, кто прошел всю войну, дошел до Берлина! Сослать в Сибирь! Всю оставшуюся жизнь я и провел здесь, в Сибири. До этого момента товарищ Сталин был для меня и других Богом. Даже в мыслях нельзя было думать о нем плохо. Да никто, собственно говоря, и не задумывался об этом. Но из-за высылки в Сибирь мое мнение о нем развернулось на 180 градусов. Но ничего нельзя было об этом говорить. Все оставалось у нас в голове, лежало тяжестью на душе. Я никак не мог принять, что я враг народа. Думалось, что меня репрессировали ни за что. Да и рядом с нами находились люди, которых действительно ни за что репрессировали: инженеры, ученые, профессора, научные работники. Срок мы не отбыли до конца, так как был раскрыт культ личности Сталина.

 

 

Док. 92

Жубин Яков Михеевич родился в 1925 г. в д. Березово Промышленновского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Сосновских Светлана в 1998 г. (д. Березово)

Мы слыли как семья с достатком. А эти, проклятые, все захотели у нас забрать. Наши деревенские из тех, кто побогаче, сумели все распродать и сбежали. А отец не захотел. Он заявил, что свое добро он честно заработал. Во власти, мол, тоже ведь люди, они должны поверить нам. Но не поверили. Не захотели понять. У нас все забрали. Забрали и отдали беднякам. Знаешь, внучка, на мой взгляд, бедняки это просто лентяи. Ведь и отец когда-то мало что имел. Но много работал, трудился, чтобы вывести нас из нищеты. Вывел. Все отобрали. Я, конечно, до конца многого не понимал. Но всегда испытывал злость и негодование. Почему мы должны были делиться своим кровным с кем-то? Почему мы должны работать за других? Кто придумал отдавать хлеб, овощи, скотину, которые мы вырастили своими руками. Нет, лучше не вспоминать про то. Обидно! Обидно и страшно! Отец не хотел сопротивляться судьбе. Когда к нему пришли раскулачивать, он пытался тем людям что-то объяснить. Но его и слушать не стали. Забрали и сослали куда-то. Мы до сих пор не знаем, где он похоронен. Да ты, внучка, и сама знаешь об этом. Ведь в прошлом году это ты писала письма в органы. Все хотела узнать, куда сослали твоего прадеда, где его могилка. Спасибо тебе за память! Только впустую это оказалось. Ответили, что ни в одном из списков его имя не нашли. Я тогда маленьким был. Но с того времени стал бояться за будущее. Мне всегда было страшно, что с нами теперь будет? На мой вопрос: «Где папа?», — мать лишь отвечала, чтобы я не спрашивал об этом и чтобы я вообще на эту тему меньше болтал. А иногда, вместо ответа, за уши оттянет. Мама моя грамотная была. Она ветеринаром работала в колхозе. После ареста отца мы, конечно, хуже стали жить. Отца увели, а нам оставили 5 ведер картошки, чуточку морковки и один мешок муки. Живность всю забрали, ничего не оставили. Лишь свинка куда-то от чужих людей сбежала, а потом, когда проклятые ушли, она вернулась. Перебивались, а не жили... А потом случилось опять страшное. Война! С первого же дня мои братья ушли на фронт. А я остался один с матерью. Когда мне исполнилось 17 лет, забрали и меня. Когда вернулись с фронта, работали вместе с матерью в колхозе. Об отце так ничего и неслышно было. Мать сильно сдала. Переживала за отца, за нас, питалась впроголодь.

 

Док. 93

Семибратова Анна Андреевна родилась в 1925 г в с. Рохмановка Пензенской области. Рассказ записал Бугаенко Борис в 1998 г.

 Жили шесть братьев со своими большими семьями в большом, добротном доме. Было у нас три коровы, три лошади. Земли было достаточно. Выращивали рожь, просо, овощи. А еще был огромный яблоневый сад. Трудились от зари до зари. С ребятишками оставался старый дед Василий, который следил за ними, приучал к труду. Старая бабушка готовила на всю семью. За стол садилось около сорока человек. Пища была простая, крестьянская. Но семья не голодала, так как все отличались трудолюбием. Выращивали лен, сами ткали холст (в семье был ткацкий станок). Из полученной ткани женщины шили одежду. У каждой женщины в семье была праздничная одежда из шелка: кофты, которые назывались «рукава», сарафаны, а у мужчин сатиновые косоворотки, кафтаны, которые покупались от продажи излишеств хозяйства. Жили спокойно, сытно. Но тут в тридцатые годы начались волнения, взрослые начали перешептываться. Мне было шесть лет, и я чувствовала, что что-то должно произойти. Затем я увидела, что пропали семьи дяди Василия и дяди Кирилла. Когда я спросила у мамы, куда они девались, она сказала, что уехали в город. На вопрос «почему?», она ответила, что пришла какая-то советская власть. К нам приходили наши соседи Манушкин и Российский и сказали, что всех будут раскулачивать. Поэтому братья и поразъехались. Мой отец Андрей ночью всех нас тайно собрал, посадил в сани и увез на станцию. Мама сказала, что мы едем в Сибирь. Маленький братик Петя убежал назад в село. Его кое-как догнали. Я спросила у мамы, куда нас везут, она ответила, что не знает. А папаня сказал, что мы едем в Топки, и там у нас родня. Впервые увидели паровозы. Ехали долго, многое испытали. Въехали в большую деревню Топки. Дошли до небольшого домика, постучали. Сказали, кто мы такие, и нас впустили. В домике была кухня, маленькая комната и печь. Багаж наш был беден, все несли в руках. Хозяйка усадила нас за стол и поставила большую чашку горячей картошки и соль. Мы начали есть. В этой семье мы прожили неделю, а потом нашелся более близкий родственник, который жил в просторной землянке и принял нас десять человек. Прожили в чужой землянке два года. Ели в основном картошку, которую выращивали в поле, овощи. За это время построили свою землянку, перебрались туда. Папаня стал работать на стройке. Образование у него было начальное, но трудолюбие и смекалка сделали свое дело: его поставили прорабом. Позже приобрели свой маленький дом, жить стало полегче. Старшая сестра пошла работать на почту. Я в 1933 г. пошла учиться в первый класс. Вначале учиться было трудно, так как я говорила на диалекте. Много было насмешек со стороны местных жителей, но к концу первого класса я стала одной из лучших учениц. Папаня наставлял нас, чтобы мы хорошо учились, «вышли в люди». Мы его слушались. Так было до 1941 г. Однажды летом пошли в лес, настроение было отличное: хорошо отдохнули, набрали красивые букеты цветов. А когда вернулись, узнали, что началась война. И без того трудная жизнь стала еще труднее. Хлеб стали продавать по карточкам, по 300 гр. на иждивенца. Питание было до того скудным, что еле таскали ноги… Вера в Сталина была святой. Его смерть стала потрясением, шоком. Ни одному советскому вождю народ не верил так, как ему. И только после его смерти, после разоблачения культа личности, стало ясно о его «политике», о лагерях и ссылках. Добровольное бегство нашей семьи в Сибирь это та же ссылка. Невозможно равенство, к которому вели революционеры. Если ты тунеядец и пьяница, то и живи плохо! Почему кто-то другой должен обезпечивать твое благополучие? Но если ты всю жизнь учился, честно работал, но живешь не совсем хорошо, то это неправильно. Каждое поколение в нашей многострадальной стране после революции говорило: «Наши дети будут жить иначе, лучше». Я прожила много лет. И пришла к выводу, что ни одно поколение у нас не жило достойно.

 

Док. 94

Кузьмина Зинаида Петровна родилась в 1925 г. в Алтайском крае. Рассказ записал Байгушев Станислав в 1999 г.

Само слово «коллективизация» я услышала от соседки — молодой девушки. Для меня она вспоминается всеобщим хаосом и безпределом. Детские впечатления — массовый грабеж. Люди прятали овощи с огорода, резали скотину. Мать постоянно не спала по ночам. Помню ее горькие слезы по вечерам и слова о будущей гибели. Отец постоянно метался, часто не ночевал дома. Где он был, не знаю. Папка и мамка, начиная с коллективизации, не знали спокойной жизни. Часто они после того, как уложат детей спать, долго разговаривали и спорили. Иногда эти споры длились всю ночь. Если сравнивать семьи до коллективизации, то наше хозяйство не такое уж большое. Мать всегда равнялась на соседку, у которой удой лучше, а та, в свою очередь, на другую соседку, и так далее. Так вот и жили, следя за своим хозяйством и поглядывая на чужое. Ну а после раскулачивания совсем бедные все стали. Помню частушку все пели: «Трактор пашет, земля сохнет, скоро весь колхоз подохнет». Самого процесса раскулачивания я не помню. Знаю о множестве каких-то бумажек у матери в шкатулке про которые та говорила, что когда-нибудь получит обратно своих коров и птиц. Нам мать объяснила исчезновение домашней живности просто: к соседке завела, у них стайка теплее. Но даже после раскулачивания в деревне оставались зажиточные крестьяне, которые как-то откупились. А может, уже после успели нажить, не знаю. Все завидовали им и поэтому проклинали и всяко ругали их. Деревня до коллективизации просто цвела. Как началась коллективизация, природа словно обозлилась на людей. Земля дрожала и выла. Даже воздух накалялся от этой суеты и хаоса. Начались перебои с урожаем. А уже после земля успокоилась. Люди почувствовали это. Землю у нас отобрали и выдали маленький участок с плохой землей. И опять же, глядя на других, у которых земли вообще не было, мы радовалась и этому. А если крестьянин отказывался участвовать в коллективном хозяйстве, у него забирали последний скот и землю. Поэтому люди шли в колхозы, боясь голода и позора. Тех, кто до последнего настаивал на своем, просто наказывали. Приходили вечерами в дом и уводили скотину, забирали картошку, оставляя только на семена. Существовала норма количества ведер семенной картошки на одного человека. Но было и самое ужасное наказание — смерть. Тогда, будучи ребенком, я просто чувствовала исчезновение какого-либо человека, потом забывала его. Как впоследствии я узнала, не подчиняющегося установленному порядку крестьянина ночью будили и уводили из дома. А наутро все уже понимали, что за неподчинение и их ждет эта участь. С самого начала смело вступали в колхоз молодые семьи. Таких людей, идущих постоянно по течению, другие обитатели деревни осуждали и ругали. А через некоторое время сами шли за ними. И уже взгляды на колхозы менялись. А, может быть, не взгляды на колхозы менялись, а страх перед наказанием. Множество новых людей прибывало в деревню для создания колхозов. Они сами не становились председателями, а выбирали самых активных коммунистов среди населения деревни и назначали их. И даже если эти люди не хотели выделяться, желание небедной жизни и положения брало верх. И тех людей, которые как-то втянулись в эту активную жизнь, занимали какие-то посты, люди осуждали и проклинали. «Враги народа» в разное время были разные. На протяжении коллективизации «враги народа» менялись местами. Когда-то он разоблачал «врагов», а потом сам стал таким «врагом»… никто не доверял колхозам, предпочитали личное хозяйство. Каждый старался посадить небольшой огородик где-нибудь в глуши, за лесом.

 

Док. 95

Шарапова Мария Федоровна родилась в 1925 г. в с. Чайинка нынешней Новосибирской области. Рассказ записал Воронкин Михаил в 1997 г. (г. Барабинск)

Раскулачивание это не дай Бог (перекрестилась) никому. Сами мы жили скромно и небогато. Я плохо помню то время. Имею о нем представление больше по рассказам более взрослых, чем я, людей: родителей и близких. Но эти рассказы у них часто бывали сбивчивы и противоречивы. Многое осталось непонятным. Но для меня ясно, что вместе с теми, кто жил, ничего не делая, получив наследство от родителей, раскулачивали и честных, трудолюбивых людей. Они не обязательно были богатыми. Просто имели 2–3 коровы, 5–10 свиней и жили в добротных домах. Но ведь они сами их заработали! Много, очень много средних хозяйств было раскулачено. Среди кулаков было мало плохих, злобных и жадных людей. Часто это были образованные или наделенные природной хваткой и неутомимой энергией люди. Те, кто был неудачлив жизнью и испытывал недовольство своей судьбой, кто ничего не умел и не имел, входили в отряды по раскулачиванию. Часто туда входили любившие выпить. Большинство отрядчиков были горожанами. Но в деревне у них всегда были свои помощники. Это те, кто указывал на соседей как на кулаков. Так что отрядчики верили нечестным людям, часто проходимцам, врунам и пьяницам. Такие люди были заинтересованы в раскулачивании. Они получали часть добра из раскулаченных хозяйств. Это добро они отвозили к родственникам в другие деревни, прятали в лесу. Они ездили туда, где их не знали, и продавали полученные таким нечестным путем вещи. Раскулачивали в любое время, но чаще всего ночью. Никакие мольбы и уговоры не действовали. Приходили, отбирали, высылали. А некоторых людей эти отрядчики убивали только из-за их красивых жен и дочерей. Ничего и никого отрядчики не боялись. Перед ними крестьяне были совершенно беззащитны. Отряд по раскулачиванию обычно состоял из 10–15 человек. У них имелось 3–5 винтовок, наган, подводы. На подводы грузили отобранное у кулаков добро: муку, хлеб, крупы. Животных забивали, а мясо грузили на те же подводы. Часть кулацкого инвентаря забирали с собой, а часть оставляли в деревне. С собой забирали и людей, которых никто, никогда больше уже не видел. После того, как кого-то раскулачили, члены отряда пьяными ходили по деревне. В эти моменты вся деревня дрожала от страха. Не дай Бог, этот пьяный отрядчик зайдет к тебе в дом и убьет твоего мужа, сына, или изнасилует дочь, жену. Раскулаченных люди жалели. Кто чем мог помогал им. Но это было опасно для них самих. Тех, кого отрядчики не выселяли из деревни, люди селили к себе. Обидно было смотреть, как человек живет у чужих, а его собственный дом стоит пустым. Кулацкий инвентарь бросали под дождем. Он никем не использовался и пропадал: ржавел, гнил. Дома гнили и заваливались. Заборы падали. Земли кулаков зарастали сорняком. В книгах по коллективизации, написанных до перестройки, была показана нереальная картина по раскулачиванию. В этих книгах кулаки описывались только плохими людьми. А вот те, кто их раскулачивал, всегда рисовались работящими и честными людьми… Во время раскулачивания была одна правда. Правда была человека с оружием! К моему брату пришли и потребовали отдать всю муку, пшеницу и лошадей. Брат отказался. Его жестоко избили, а муку, пшеницу и лошадей все равно забрали. Если хозяин был стоек и, несмотря на избиения, не говорил, где у него и что спрятано, избивали его жену, сжигали постройки. Отряды по раскулачиванию заходили в дома в любое время и даже не просили хозяина убрать собаку. Они ее просто убивали. Люди все не могли взять в толк, почему они должны безплатно отдавать все то, что заработали честным трудом, «потом и кровью?» Да и кому отдавать! Тому, кто не приложил абсолютно никакого усилия для того, чтобы это иметь, не работал, а получил. Многие не понимали, почему с такой жестокостью и безсердечием их избивают за свое же добро. Все, кто сопротивлялся отрядчикам, были убиты или жестоко избиты. Однако сопротивление было только в самом начале коллективизации. Очень скоро все поняли, что лучше отдать все, но сохранить свою жизнь и жизнь близких. Все равно ведь все отберут! Мы знали, что в соседних деревнях убивали целые семьи, а трупы увозили неизвестно куда. Страх сковал людей. Люди стали меньше говорить. Стали бояться за каждое сказанное слово. Страх очень сильное чувство! Страх это ощущение того, что ты можешь навсегда потерять своих близких. Страх был нам привит новой властью и жестким контролем каждого жителя деревни друг за другом. Страх это неясность завтрашнего дня, боязнь, что ты все время делаешь что-то не то, и тебя за это накажут… Хлеба было в обрез. Стали чаще ходить по грибы и ягоды, собирать березовый сок. Мужики охотиться, раков ловить, рыбачить. Складывалось впечатление, что один человек работал, а голодная, злая, ничего не имеющая и не умеющая толпа только и ждет, чтобы отнять у него кусок. У нас в деревне были переселенцы из тех мест, где уже прошла коллективизация. Они рассказывали о том, как ехали к нам в ссылку аж из-под Ростова. После раскулачивания им оставили подводу, лошадь, мешок муки, немного хлеба и овощей. И было указано направление, в котором они должны были ехать. Ехали они очень долго, встречая по дороге множество людей. Люди шли от раскулачивания как навстречу, так и за ними. Многие люди умирали в дороге: пищи было мало, дороги разбитые. Часто их грабили разбойничьи банды... Органы внутренних дел были местом, которое все старались обходить стороной. Если ты туда попал за какую-то провинность, тебя могли лишить партийного билета, выгнать с работы. Если милиционер подходил к дому, все боялись и думали, что нарушили закон или сделали что-то не так. Считалось, что милиция очень быстро находит преступников, и никто не остается безнаказанным. Я слышала слово «КГБ». Знала, что это очень страшное слово. Но не знала, как оно расшифровывается. Если в деревню приезжали люди в военной форме, все знали, что приехали кого-то забирать. Людей в военной форме боялись больше, чем милиционеров. Их боялись все — начиная от скотника и кончая самым главным человеком в деревне… В те годы было много расстрелянных за то, что они пытались унести хлеб с поля. Да и уносили-то они его в колосках, а не мешках. Во время войны тоже был голод. Но этот голод был совсем другим. Здесь человек знал, почему он недоедает. Он понимал, что продукты нужны для победы. Мы очень хотели победить, много трудились. Работа во время войны в колхозе была очень трудной. Люди падали от усталости. Люди жили и работали тяжело. До недавних пор я не знала о ГУЛАГе… Не слышала я и рассказы тех, кто там был потому, что большая часть из них оттуда не вернулась. Если человек побывал в лагере, вернулся и рассказал о нем, то за ним приезжали на следующий день, и уже его никто, никогда не видел. Если человека забирали органы, то его оплакивали, как умершего. Очень распространено было доносительство. Страх сковывал языки людей. Люди могли задавать вопросы, но не получать ответы. И за свои вопросы могли быть сосланными в Сибирь или куда подальше. Человек, побывавший в лагере и вернувшийся оттуда, знал, как тяжело в лагере и представлял, как легко туда попасть и стать никому ненужным существом. Поэтому эти люди старались никому и никогда не рассказывать, где они были... все высшее руководство знало о лагерях, но упорно молчало. Никто не был защищен от всесильного секретаря Сталина.

 

Док. 96

Багина Анастасия Игнатьевна родилась в 1925 г. Беседу вела внучка Шарабарина Майя в 2001 г. (г. Новокузнецк)

Жили мы в селе Каменка Алтайского края. Приехали туда потому, что искали, где лучше, где прожить можно. Бабка, верно, боялась, что мы все с голоду помрем, оттого и ехали, куда глаза глядят… Когда мы приехали, колхоз уже организовали, но в него шли не все. Вот и бабка наша не захотела. Хорошо, что земли было вокруг много лишней, никому не нужной, сеять можно было, сколько захочешь и где хочешь… К нам относились, как к единоличникам. Сначала вовсе как к чужим. Налогами облагали и нас. Как сейчас помню: нужно было сдать 120 яиц, 32 кг мяса, 4 фунта шерсти. А откуда брать все это? Купи да отдай. Так и делали: складывались всем селом и покупали корову, на сколь потянет. И сдавали мясо. К неуплате налога единоличниками власть относилась особенно строго. Могли конфисковать дом, имущество, скот. Работать все равно пришлось в колхозе. Первым пошел Николай (старший сын). Работал он, как и все. Платили хлебом, а иногда и вовсе не платили. Меня в 14 лет заставили варить еду на полевом стане…  Осенью скирдовали. На поле жили. Убирали до 12 часов, а то и до часа, а то и до самого утра... Еще до того, как переехать в Каменку, рядом с нами жили «кулаки». Жили, никого не трогали. Бабки с внуками сидели. Иные беднякам помогали. Одну семью раскулачивали особенно громко. Увели у них всех коров, всех лошадей, забрали все имущество, а самих сослали в Нарым… Письма писать не давали, доходили лишь слухи. Знаю только то, что в дороге людей гибло много. Это точно! Раньше даже «шутка» такая ходила: сколь шпал лежит на 10 м в Нарыме [на железнодорожной ветке в Нарым — А.М.], столько и покойников… В колхозе работу всем находили. А летом порой и ночью работали. У женщин все руки были в крови. Все пальцы, бывало, раздирали до воя. Пенсию никто не платил… была изба-читальня, в которой по слогам читали. Школа — она была. Да только, когда в нее приходить, никто не знал — часов ведь не было. Помню, соскочишь ночью, кажется, надо идти. Натягиваешь на дырявые валенки калоши и бежишь до школы. А на самом деле время еще только часа три. Вот и стоишь под дверью, ноги морозишь, техничку ждешь, чтобы внутрь впустила… Было время, и за колоски судили. За руку поймают кого-нибудь на поле и к бригадиру ведут протокол составлять. А потом судили. Колосья можно было собирать на убранном поле только для сдачи в колхоз. Себе не смей! Почему сейчас тяжелая жизнь в деревне? Правители виноваты! Правды нет!

 

Док. 97

Бабушка N родилась в 1925 г. в д. Кеми в Башкирии. Рассказ записал Валиахмедов Азат в 2001 г. (После трехчасового уговаривания бабушка моего друга согласилась ответить на вопросы. Однако свою фамилию и даже имя назвать под запись категорически отказалась. Просила не писать, где она сейчас проживает. Вот ее рассказ.)

С раскулачиванием уничтожили крестьянство. В результате наступил голод. Засуха тут не при чем. Раскулачиванием занимались районная комиссия, НКВД, деревенское начальство. При раскулачивании люди сопротивлялись, впадали в отчаяние, боролись. Но что они могли сделать!? Односельчане сочувствовали, часто укрывали у себя. Но за это ты сам становился врагом, и тебя ожидала смерть. С фильмами реальную жизнь не сравнить. Она страшнее, намного страшнее! Но все же у Шолохова в Поднятой целине есть какое-то сходство. При раскулачивании люди испытывали чувство обреченности, озлобленности из-за того, что ничего не могли предпринять. Боялись всего и всех. Страх главная деталь того времени. Но взрослые испытывали страх не за себя, а за нас, детей. Пищи до колхозов хватало. Ели, что выращивали. После раскулачивания, как и все, мы голодали. Как раскулачивали? Просто. Забивали людьми товарные поезда битком. Наглухо закрывали, стоя ехали, стоя умирали. Умершие люди стояли среди живых, пока не останавливался поезд. Многие умерли в пути, но большинство умерло по приезду. По приезду был лютый мороз. Нас поселили в бараках. Здесь мы потеряли бабушку. Сразу же всех распределили на работу, в основном в шахту. Работать заставляли всех, даже детей 12–13 лет. Через какое-то время нам разрешили строиться. Вот ты спрашиваешь, почему у нас, раскулаченных, дома добротные? Да потому, что для себя строили. А плохо делать работу мы отродясь не умели. Работать, так работать. Это потом люди привыкли как бы работать, а на самом деле не работать. Люди разучились любить работу. И то! Не на себя же трудиться стали [Исключительно важный вывод для понимания сущности изменения трудовой культуры при социализме — редакц.]… Есть было нечего, но Сибирь богатый край. Ловили рыбу, птицу (голубей, воробьев), зверя, собирали грибы, ягоду, орехи. Голод это страшно. От работы тебя никто не освобождает, и организм находится в таком состоянии, когда каждая клеточка направлена на поиск пищи. Работали 14–16 часов. На рабочем же месте и спали: не было сил идти домой. В войну продукты давали по карточкам. Магазины были пусты, покупали на рынках. Но 100 рублей стоил хлеб и 100 рублей — ведро картошки. А шахтеры получали 600 рублей. Вот и выбирали, что купить. Родители с самого раннего детства учили меня молчать, ни о чем, ни с кем не говорить. Росла в семье, где ничего не обсуждали. КПСС воспринимала хорошо. Когда умер Сталин, плакала, думала, что вожди заботятся о народе. В тюрьмах и лагерях не была, но знаю, почему молчали люди. Они боялись. Боюсь до сих пор. Потому и прошу тебя не указывать мое имя.

 

Детский труд спецпереселенцев подтверждается документально:  [57] (с. 57; [58] (с. 181).

 

Док. 98

Батьков Александр Андреевич родился в 1925 г. в д. Каменка на Урале. Рассказ записала Каравинская Надежда в 2001 г.

Воспоминания у него о колхозах очень яркие... По словам Александра Андреевича, председатель приезжал на телеге, описывал все имущество, и тут же все забиралось. Женщины впадали в истерику, а некоторые мужчины хватались за ружья, припрятанные с гражданской войны. Более сильные духом стояли и смотрели, как все, что они нажили собственным трудом, грузят на телеги и увозят, при этом на их лицах было выражение гнева. Было такое ощущение, что эти люди были захватчиками своей собственной нации, завоевателями. По воспоминаниям Батькова, родители отрицательно относились к колхозам. Они говорили, что колхоз это сборище лодырей и лентяев. Он создан для тех, кто не любит работать и не хочет работать. Они собирают все у нас, чтобы разделить и отдать этим пьяницам. На вопрос, кого же все-таки раскулачивали, мой собеседник иронично заметил, что я могла бы и сама догадаться. Раскулачивали большие семьи, где было большое имущество… После раскулачивания некоторых выселяли из деревни в другую местность на Дальний Восток и т. д. Нас почему-то не выслали, но мы заплатили огромный штраф… При высылке разрешалось взять предметы гигиены, личные вещи и деньги. Ни о каком имуществе и речи не было. Все оставалось в руках колхозников. Они все растаскивали как свора собак. По рассказу Александра Андреевича я могла судить о том, что в жизни крестьян до коллективизации и после была большая разница. В деревне бездельников было мало. Все трудились. Старались ради своей семьи выложиться полностью. Дома и дворики в деревне были опрятными. Вечерами ухоженные и откормленные коровы возвращались назад домой... коллективизация разрушила все. Коровы, лошади и т. д. — все стало общественным, а, значит, ничьим. Люди постепенно стали отвыкать от труда, и деревня была уже не так опрятна, как прежде. «Бедные крестьяне сами шли в колхозы, а более состоятельных и трудолюбивых загоняли насильно. Были случаи в нашей деревне, когда с оружием приходили, но это было лишь однажды. А так, у крестьян отбирали все, и им приходилось идти в колхозы. Конфискации подлежало почти все имущество»... Естественно, были протестующие. Но это было лишь поначалу, когда люди не полностью осознали серьезность ситуации. С такими расправлялись быстро, либо враг народа и тюрьма, либо расстрел без суда… Если крестьяне сопротивлялись коллективизации, то их успокаивали языком оружия. Крестьяне, мол, не видят своего собственного «счастья»... бригадирами и председателями колхозов были люди совершенно не знающие крестьянского дела. Это были рабочие, а они, естественно, не знали о том, как нужно сеять и когда. Причем каждый председатель торопился отчитаться перед Москвой за сев или уборку. Однако оказалось, что в соседней деревне был председатель, который болел за урожай. Он дал разрешение сеять зерно позже всех, именно в то время, когда и надо было. Так его наказали, сослав в Сибирь. До колхозов люди сами контролировали время посадки, окучивания и т. д… Наша семья никогда не считала себя богатой. Мы не жировали, но и не бедствовали. Одевались, как полагается, без излишеств. У нашей матери никогда не было проблемы, чем нас накормить. Что же случилось потом? Не стало коров и свиней, а, следовательно, не было мясных и молочных продуктов. Их можно было получить в магазине втридорога. Одеваться они стали хуже, так как было мало денег. Однако в семье рассказчика работали все. Мы вставали на рассвете и шли в поле, а домой возвращались уже на закате. Условия труда были очень тяжелыми, не хватало лошадей, а оплата за труд шла не деньгами, а трудоднями. Ставили палочки в трудовой книжке. Людям не хватало на пропитание. Они начинали воровать у колхозов, однако между крестьянами это не считалось воровством. Государство у нас забрало все, и если мы возьмем чуть-чуть, оно не обеднеет. Самое интересное, что это мнение сохранилось до сих пор. Мне было интересно, если люди жили так хорошо до коллективизации, то было ли воровство, грабили ли дома. Александр Андреевич, покачав головой, ответил, что дома никогда не закрывали на замки. Люди тогда были более честными. По его словам, каждый, кто работал хорошо, имел то же, что и сосед. Да и за воровство наказывала вся деревня, ведь вора сразу можно было найти, так как все были свои. Работали до колхозов люди, не покладая рук. Редко можно было встретить пьяницу. Их не уважали в деревне, сторонились. Позором считалось знаться с таким человеком. Батьков все говорил и говорил, и мне стало ясно: не так пили раньше русские люди, как сейчас. Если будешь пить, значит, хозяйства и почета тебе не будет. По словам рассказчика, многие хотели выйти из колхозов. Сколько ни работаешь, все одно, итогов работы не видно. В колхозе не все крестьяне трудились. Лодыри и лентяи так ничего и не делали. Они спешили выбиться в начальники. Были среди крестьян такие люди, которые открыто выступали против колхозов. Они отказывались идти сами и отговаривали других. Был такой человек и в деревне Александра Андреевича, звали его Семенов Ф.И. Он призывал не вступать в колхоз, даже писал в Москву. Но через некоторое время он пропал, пропали и люди, которые встали на его сторону. Затем всем в деревне сказали, что это враги народа, которые не дают идти к светлому будущему. Как и по всей России, так и в Каменке в 1931–1933 гг. и 1941–1946 гг. был голод… К этим бедам крестьян пришла еще одна — наступила война. Все мужчины, которые могли воевать, ушли на фронт. В деревне остались только дети, старики и женщины. Александр Андреевич среди первых ушел на войну. Однако с войны вернулись не все. Те, кто остались живыми, но были калеками. Они не могли трудиться, и, следовательно, помогать своим матерям, женам, сестрам. По словам Александра Андреевича, жизнь после войны в деревне стала еще хуже. Не хватало хлеба, одежды. Люди ходили зимой в фуфайках и валенках, и сразу нельзя было определить, мужчина это или женщина… Но как бы плохо ни жила семья Батьковых, его родители никогда не говорили плохо о Сталине, его политике, не оценивали и не высказывали, в правильном ли направлении ведется экономика, политика и т. д., так как знали — за это полагается наказание — ссылка в лагерь. Лучше стали жить колхозники только во время хрущевской «оттепели, в 60-х годах.

 

Снятие искусственных ограничений с крестьянских хозяйств (1921 г.), реализация лозунга «Обогащайтесь» (1925 г.) привело к росту «культурных» (по терминологии тех лет) хозяйств. Именно их позднее объявили кулацкими.

Подобные высказывания респондентов не подтвердили бытующего современного мнения о русском исконном безпробудном пьянстве. По высказываниям можно установить, что, во-первых, на первом месте у крестьян стоял труд, а уж потом выпивка. Во-вторых, почти в каждой деревни было только по одному–два пьяницы, которые воспринимались неуважительно, иронично, что подтверждается исследованиями этнографа XIX в. С.В. Максимова [52] (с. 349). В-третьих, образ пьяницы это всегда образ бедняка, «голытьбы», лодыря. В-четвертых, женщины вообще не пили. Такова была культура российской деревни в вопросах потребления алкоголя [1].

«Начитавшись в газетах о необыкновенном развитии у нас пьянства, — писал в 1874 г. А. Н. Энгельгардт, — я был удивлен тою трезвостью, которую увидал в наших деревнях». «Пьяницы, — подчеркивал он, — весьма редки» [51] (с. 69–70).

 

 

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 99–105

 

 

Док. 99

Старков Иван Алексеевич родился в 1925 г. в д. Малая Каралда Беловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал внук Дьячков Алексей в 2001 г. (с. Каларда)

Вовлечение в колхоз крестьян у нас шло принудительно… Когда в 1931 г. создавали первый колхоз, люди испугались. В деревне жили три брата работящих. Ночью они уехали в Новокузнецк на лошадях. Дома все побросали. Уехали на строительство КМК. Тогда у нас никого не расстреливали, только в Нарым ссылали. Разрешали брать с собой только тряпки. В тайгу высылали на строительство. Много людей погибло. Забирали вместе с детьми… Денег в колхозе не давали. Единственным способом заработать деньги была поездка в город с продажей домашних продуктов. Нищета всегда была... Налог душил. Налог не уплатил приезжали, описывали, сами забирали должок... В колхозе работали люди всех возрастов — от мала до велика — старики по 70–80 лет… Может, кто в душе и хотел уйти из колхоза, но их держало еще и одно — не было паспортов. Паспорта не давали, чтобы из колхозов не уходили. Никто не принял бы без документов в городе на работу. Не давали специально, чтобы деревня существовала, не распадалась… Кровать была только для родителей. А мы спали на полу и палатях. Изба небольшая пять на пять. Спали на матрасах, набитых соломой. Зимой на русской печи лежали в тепле. Одеяла двойные, самотканные. Окна — без стекол, тогда стекла еще не было… Керосинка без стекла, вся изба закопченная была. Как шахтеры жили. Мыла не было, ходили грязными… Ходили босиком, лапти с портянками носили весной и осенью.

 

Док. 100

Черепанова (Кудрина) Анна Григорьевна родилась в 1925 г. в д. Ново-Романове Юргинского района нынешней Кемеровской области, Черепанова (Корнилова) Зоя Федоровна родилась в 1926 г. в д. Ново-Романово, Черепанов Иван Алексеевич родился в 1928 г. в д. Бурлаки Прокопьевского района. Беседа записана в 2001 г. (г. Юрга)

Зоя Федоровна: При воспоминании о коллективизации все наваливается сразу. Тут и детство, и голод, и безконечная работа. Трудно было! А когда нам легко приходилось?

Анна Григорьевна: Да, ладно тебе, Зоя. Сейчас пенсия есть… Это не то, что раньше! Работали и ни о какой пенсии вообще не думали. А из детства помнится наш дом. Помню родителей, которых по целому дню не видишь, так как все время на поле работали. Старшие дети, как могли, помогали им. Да, что там помогали! Работали почти наравне с ними. Старшая сестра Фаина нам всем за мать была. В доме постирать, приготовить, убрать, за нами всеми уследить, в огороде работать. Тогда рано взрослели... Еще помню, как отец не хотел идти в колхоз. Хотел жить в единоличниках. Нас налогами задавили. Отцу пришлось отдать наш большой новый дом в колхоз и выплатить долги за налоги. А через несколько дней пришли и забрали у нас коня, корову. Ничего у нас не осталось. Сколько отец бился, чтобы коня не забирали. В колхоз загнали.

Иван Алексеевич: А мой отец без сопротивления пошел в колхоз. Понял, что все равно все там будут. Рассказывал нам, что кто добровольно не пошел, тех старались задавить налогами, угрозами и другими несправедливостями. Нужда и голодные дети заставят куда хочешь вступить.

Зоя Федоровна: Насколько мне помнится, мой отец тоже активно не сопротивлялся вступлению в колхоз. Дома тихо сам себе повозмущался да и вступил. Хотя при этом сразу сказал, что голоду натерпимся да крепостными на всю жизнь останемся. Больше я от него никакого порицания колхозам не слышала. Может, и говорил, да без меня дело было. Молчали, все боялись. Ведь у всех — дети, да и самим жить хотелось.

Иван Алексеевич: Мой-то отец поначалу сильно ругался на колхоз, на председателя. Все пытался ему на ошибки в организации указать. А как его товарища забрали, то поаккуратнее стал. Мать ему дома нагоняй устроила, сказала, чтобы молчал, пока детей не погубил. Потом, бывало, придет домой и скажет пару «ласковых» слов о колхозе, но уже потише и только матери. Доносчиков стал бояться, развелось их потом.

Зоя Федоровна: Что мне раньше в деревне нравилось, так это отсутствие бедняков. Вот до колхоза ни о ком не могу сказать, что кто-то был бедняком. Все жили ровно с достатком. Были, конечно, и те, кто жил побогаче. Но это от того, что семьи у них были дружные и большие, поэтому и работников было много. Батраков не держал никто, сами работали.

Анна Григорьевна: Бедняка я одного помню. Пьянчужку. На своей земле не работал, хозяйство свое все пропил. Тяжело было его семье. Сыновья даже к чужим людям нанимались, чтобы прокормиться. Сам виноват, что так жил. А земля богатая была, хороший урожай давала. Детей его только жалко. Своим питьем не давал им на ноги подняться. А так я даже по детству не помню, чтобы кого-то бедняком называли. До колхоза все одинаково хорошо жили, а в колхозе — одинаково плохо.

Иван Алексеевич: Я тоже не могу вспомнить ни одного бедняка. Работай — и у тебя все будет. Все как-то ровно жили, у всех все было. Потом уже каких-то кулаков искать начали. Про других не знаю. А что в нашей деревне было, могу рассказать. Не было у нас никаких кулаков. Этим кулаком мог стать любой из деревенских. Вот дядька мой не захотел отдать в колхоз лошадь — кулак. У его семьи все отобрали. Из дома одежду, утварь всю вынесли, а самого в Нарым сослали. Вот тебе и кулак! Семье его соседи помогли, в беде не оставили. А мой дядя Саша не простак был. Вот как дело дальше было. Он и в Нарыме о лошади своей думал. Жалко сильно было, что такого коня даром отдал. Сбежал из Нарыма, пешком обратно пришел в деревню. День отлежался за деревней, разведал — что и как. Вечером прокрался к колхозному сараю, где его конь был, и сделал подкоп. Ночью коня вывел из сарая и поехал в ближайшую деревню, где была ярмарка. Продал коня, потихоньку вернулся в деревню и встретился с женой. Отдал ей деньги и велел спрятать и без нужды не тратить. Взял буханку хлеба и обратно в Нарым ушел. Председатель и его помощники наметят себе кого-нибудь и объявят кулаком. Забирают вещи, а иногда и дом. Если повезет, то никого не сошлют. Страшно это враз остаться без всего. А если ссылали, то ничего с собой не возьмешь, кроме каких-нибудь тряпок. У нашей семьи забрали всю скотину, зимние вещи, кое-что из посуды, сотканную ткань, даже, кажется, косу с граблями унесли. Зато хоть все вместе в деревне остались.

Анна Григорьевна: У нас все также было. Пришли, и все из дому вынесли. Представляете, и это после того, как перед этим у нас отобрали наш хороший новый дом и всю скотину. Мать очень расстроилась, что забрали отцов тулуп и ее новое пальто, которое недавно купил ей отец. Понятно, было из-за чего горевать. Другой зимней одежды не было. Вот и живи, как знаешь.

Зоя Федоровна: Зато моя мать смекалистой оказалась. Увидела, что у людей все добро забирают и поняла, что и к нам заглянуть могут. А какое у нас богатство? Домишко — не из лучших, техники — никакой, животины — даже поменьше, чем у других. Ну, одежонка кое-какая. Вот ее-то мать и спрятала. Шубу свою, тулуп отца, да еще какие-то тряпки, сейчас уже не вспомню. Это сейчас сижу со смехом вспоминаю, как с матерью все это прятали. А тогда же больше не купишь, нигде не достанешь. Кажется, неделя прошла, а может чуть больше. И к нам пожаловали. Забрали все остатки, хотя удивились, что зимних вещей мало. Господи, как родители пережили это все, не знаю. Сроду от людей не таились, не прятались. После этого все тайны и начались. Раньше обо всем говорили, а теперь молчали, чтоб последнее не отобрали. Я не хочу сказать, что враз все доносчиками стали. Но в деревне все — родня, все — знакомые. Сказал одному, а он в разговоре без какого-нибудь злого умысла другому скажет. Так и дойдет до кого надо. Были у нас такие в деревне нелюди. Но такими их не советская власть сделала. Они и до этого такими были, только, может, не так явно. Мы с Анной в одной деревне жили, и она одного такого шустрого хорошо знает.

Анна Григорьевна: Это точно! Много же этот паразит нам кровушки попортил! Многих тогда дома лишил, да могу сказать, что и жизни. Не помню, как его по фамилии. Все его звали Ванька-Бес. Все лучшее стремился себе урвать, за чужой счет пожить. Работать он никогда не хотел. Все время отставал от всех, урожаи небогатые были, хотя у добрых хозяев закрома ломились. Точно не помню, кажется, его даже в воровстве подозревали. Но, как говорится, не пойман — не вор. После коллективизации еще несколько таких же повылезло. Стали они решать, кто из деревенских кулак, у кого что забрать. Ой, сколько горя-то было. Нашу семью, наверное, что-то хранило. У деда моего в хозяйстве были машины: косилки и жатки. Так что, можно сказать, в нашей семье был механизированный труд. Такие машины еще в нескольких семьях были. И вот этот Ванька начал на отца и деда потихоньку бумажки оформлять, будто они кулаки большие. Отцу по дружбе кто-то об этом сказал, и они с дедом ночью утопили эти машины в Томи. У кого были машины, тоже в ту ночь их в реку спустили. Но и это не помогло. Все равно их кулаками признали. Я хочу про нас, кулаков, рассказать. Мой дед и еще семей десять стояли на ногах покрепче других. Когда моя мать выходила замуж, то ее отец не мог купить ей платье на свадьбу. Не длинное и белое, а обыкновенное платье. Старшие сестры помогли. Одна дала блузку, другая — юбку. Вот какими мы были богачами! Этот Ванька-Бес долго к нам ходил после нашего раскулачивания. Помню, придет поздно вечером и начинает с отца водку требовать. Всю ночь у нас пил да угрожал, что если его поить не будем, то приедет к нам «черный ворон». После того как одного мужика с соседней улицы «ворон» забрал, никто не сомневался, что он может приехать еще. А этого бедолагу никто больше не видел. Так что были у нас деятели. Плохо о нем сейчас говорить не стоит, не мы ему судьи. Господь его и так покарал. С сыном его что-то случилось (умер молодым). Как только его схоронил, так ноги у Беса и отнялись. Маялся с ними сильно, а через несколько лет ему их ампутировали. После войны Ваньку-Беса посадили за воровство, совсем открыто брать стал. Так что он уже наказан.

Иван Алексеевич: Мы, конечно, мечтали о роспуске колхоза. Толковали о прежней жизни (Анна Григорьевна и Зоя Федоровна согласно кивают головой). Я тогда маленький был и многого не понимал. А вот отец мой и дед как-то сразу против колхоза настроились. Не понимали они, как можно жить без собственной скотины. Общие колхозные стада дед считал бредом. За всеми не уследишь, не побегаешь, говорил он. Они, мол, хоть и животные, да ласка всем нужна. Много тогда коров подохло. Для нас маленьких это было важно, так как молока нам не стало. И это мы запомнили. А отцу с дедом сдохших лошадей жалко было. Весь этот развал был у всех на глазах. Но никто ничего не мог сказать и сделать.

Анна Григорьевна: Помню я об одном бунте, который моя мать учинила. Не знаю почему, отец куда-то уехал, а мать одна с нами осталась. В деталях сейчас не помню, но со всей деревни зерно собрали и сложили в один сарай, чтобы куда-то увезти. Мать пошла к председателю и стала спрашивать, чем ей детей кормить, когда зерно колхозное увозят. Тот ее отправил «по матушке» и сказал, чтобы не шумела. Тогда собрала она мужиков, пришли они к этому сараю, сломали замок и начали растаскивать зерно по домам. Прибежал председатель с помощниками и сарай закрыли. Сказали, что мою мать, как зачинщицу, строго накажут. Но продержали сутки под замком и отпустили. Вот и все выражение недовольства в нашей деревне.

Зоя Федоровна: Раньше, до колхоза, мы не каждый сам у себя копались. Пойдем к родственникам или к соседям, с которыми подружнее были, договоримся и сообща все сделаем. Все без обид, по-честному.

Анна Григорьевна: Мы тоже всегда сообща работали. Техника не у каждого есть, да и не вся, какая нужна. Нам с этим помогут, а мы им — с другим. Так было быстрее и качественнее.

Иван Алексеевич: Точно. Так и делали. Видим, что одни не справимся, но вместе всегда сделаем. Помню, даже одиноким вдовам и старухам помогали.

Анна Григорьевна: До коллективизации мы точно не в голоде жили. К столу все свое было. Овощи с огорода, хлеб свой (самый вкусный был!), мясо было. Но посты старались соблюдать. Ели вдоволь, из-за стола голодным никто не уходил. Одеждой старались сами себя обезпечить. Сеяли лен, трепали его, делали нитки и ткали. Из тонких ниток шили нижнее белье и постель, а из грубых штаны, рубахи и понитки (осеннее пальто). Зимой носили валенки-самокатки, летом босиком ходили. В доколхозной деревне дома не закрывали на замок, так как никого не боялись и зла не ждали. Ни у кого и мысли не было зайти в чужой дом в отсутствие хозяев.

Зоя Федоровна: После коллективизации наступил один «пост». Мяса не было, молоко — с выдачи, картошка — со своего участка, но уже значительно меньше. Носили то, что во время раскулачивания спрятали. Зимней одежды почти не было, а весной, когда уже мокрый снег и в валенках ходить нельзя, то ходили босиком. Работали с раннего утра. До полевых работ нужно было успеть все по дому сделать. Труд полностью ручной, никакой механизации. Единственный перерыв — на обед. Заканчивали поздно, в 9 вечера, а то и позже. За трудодни оплата мизерная или вообще никакая. Раз в год давали мешок зерна.

Анна Григорьевна: Я вспомнила частушку «Советская власть на куриных ножках. Всю пшеницу — за границу. Сами — на картошку».

Иван Алексеевич: Собирали весной мерзлую картошку с полей и делали тошнотики. В детстве думал, что вкуснее тошнотиков ничего нет. Года через три после войны нашел весной на поле большую картофелину и сделал эти тошнотики. Вырвало. Есть это нельзя! По сравнению с тем, как мы тогда жили, сейчас мы как короли живем.

Зоя Федоровна: Это точно. Слава Богу, пока пенсии на эту «королевскую» жизнь хватает. В колхозе пенсионеров вообще не было. Ни о каких пенсиях даже не говорили. Паспортов тоже не было, чтобы люди были прикреплены к своему колхозу. Да и жили там потому, что бежать некуда. Без паспортов, без денег далеко не уйдешь.

Анна Григорьевна: Моя мать была грамотной. И поэтому она оказалась в роли учителя. А наш дом на вечер становился школой. Приходили в основном взрослые люди. К знаниям тяга, конечно, была. Но после тяжелого трудового дня, который еще обогащен домашними заботами, учиться тяжело. Школа до войны то работала, то не работала, так как учителей не хватало.

Зоя Федоровна: О художественной литературе и не слышали. В каком доме есть Библия — и то уже великое благо.

Иван Алексеевич: Да и у нас все почти также было. Вот только взрослых нигде не обучали, как мне помнится. Грамотных очень мало было. Но из тех, кого сослали, много грамотных было...

 

Док. 101

Гладышева Мария Кузьминична родилась в 1926 г. в с. Красное Ленинск-Кузнецкого района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Гладышева Елена в 1999 г. (г. Ленинск-Кузнецкий)

В село Красное наша семья переехала вместе с несколькими другими семьями из-под Уфы. Мы — переселенцы. Отец был членом партии. Как рассказывала мама, вскоре после моего рождения их послали в отдаленную деревню Тяжинского района на организацию колхоза. Там мы не прожили и года. Как говорила мама, жить было очень тяжело, а главное, страшно. Не раз ночью стреляли в окна. Спать поэтому приходилось на полу. Не было ни родных, ни друзей. Сначала мы уехали в Красное вдвоем с мамой. А потом, бросив все, уехал из той деревни и отец. За это у него отобрали партийный билет. Но потом, правда, его в партии восстановили и сделали председателем колхоза в селе Красном. Так что в нашей семье отношение к коллективизации было как к чему-то неизбежному и нужному. Примерно также к ней относились и другие, считали это необходимым делом. По воспоминаниям родителей, бедняками были те люди, которые или не хотели работать с утра до ночи, или люди с большими семьями, или люди, пострадавшие из-за болезней и эпидемий. Но в колхоз зашли не только они. Зашли все… С началом коллективизации быт в деревне, конечно, изменился. Если раньше крестьянин делал то, что считал нужным для своего хозяйства, то теперь он должен был работать там, куда его поставили работать. В колхозе, особенно в летнее время, крестьяне работали от зари до зари. За работу им начислялись трудодни. По трудодням потом получали зерно. Заинтересованности у людей не было. Поэтому хозяйство в колхозе строилось кое-как. Воровать в колхозе, не воровали. Ведь в доколхозной деревне даже на замки ничего не закрывали. Никому и в голову не приходило, что их могут обворовать... В 1937–1938 гг. из нашего колхоза забрали трех-четырех человек. Это были обычные крестьяне. Толком никто не знал, за что их забрали. Просто этих людей объявили врагами народа и все! О политике в деревне говорили мало. В основном обсуждали то, что писали в газетах. Выборы в Советы и выбираемых депутатов воспринимали как должное. Голода у нас не было. Вдоволь была картошка. А колхоз давал хлеб и крупы. Кроме того, у всех было свое хозяйство. Справно жили те, у кого была возможность хорошо работать в своем личном хозяйстве, а также те, кто имел какое-то ремесло и мог дополнительно заработать: катал валенки, варил деготь. Пенсионеров в колхозе я что-то не припомню. Работали все. Паспортов нам не давали. Это потому, чтобы люди не могли уехать в город. Но мы с мужем в 1953 г. все равно самовольно, без паспортов уехали в леспромхоз на заработки. У нас тогда уже было двое детей. Братья мои тоже уехали в г. Ленинск-Кузнецкий. Уехали потому, что в городе было легче прожить и дать детям образование... После войны в деревне стало жить несколько легче, чем в войну. Но были большие налоги. А в 60-е годы ввели ограничения на содержание скота в личном хозяйстве. Деревня всегда жила в нищете и выбраться из нее не может до сих пор. Да разве только деревня? Мы, например, шифоньер смогли купить только в 1962 г., телевизор в 1966 г., холодильник в 1972 г… Мы никому не нужны. Во всем этом виновата война и правительство: как коммунистов, так и демократов. Все они слишком много экспериментировали над деревней и простыми людьми.

 

Док. 102

Сарасова (Потапкина) Антонина Андреевна родилась в 1926 г. в д. Зарубино Топкинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Спиркина Светлана в 1999 г. (с. Раздолье)

О том, как проходила коллективизация, я знаю по рассказам родителей. С ней они связывали надежду на лучшую жизнь и относились с душой и радостью. Пошли в колхоз сами, никто их не заставлял. Говорили, что, наконец-то, мы будем жить для себя, а не батрачить на кулаков… Тогда раскулачивали только богатых людей. У нас в деревне была одна такая семья. Но она сбежала, как только услышала про раскулачивание. Так что раскулачивать и выселять у нас некого было... Колхозники работали с восхода до заката… В поле ели, в поле спали... В годы коллективизации был голод… Голод был и в войну. Весь хлеб отправляли на фронт, оставляли только на семена... В нашей деревне были такие, кого забрали как врагов народа. У нас, например, в соседях жил счетовод. Ночью его забрали, и больше о нем никто никогда не слышал. Забрали и председателя, который, чтобы отпраздновать новый урожай, самовольно выдал рабочим испеченный хлеб. Правда, председателя потом отпустили. Никто не смел взять домой даже горсть зерна. По сталинскому закону за это можно было сесть в тюрьму на 10 лет... Сразу после войны жить было очень тяжело. Был большой налог на все, даже на тех, кто не имел живности. Сдавали кожу, шерсть, мясо, яйца, картошку, молоко и т.д. Приходилось подписываться «на заем». Затем эти займы погашали в течение десятка лет… Говорили об урожае, обсуждали председателя, рассуждали о местах, куда забирали людей. О Сталине говорить боялись. Один дед сказал, что на 7 ноября раньше портрет Бога несли, а сейчас Сталина. Его наутро забрали. Больше его никто не видел. Нищету в деревнях люди связывали с революцией и войной. Они сильно плохо отразились на жизни. В колхозе кроме начальства хорошо жили кустари, которые катали валенки, шили сапоги, делали сани, телеги, колеса, выделывали кожу. То есть те, кто не ленился после колхозного дня работать. Деревня всегда жила в нищете, так как власти все в городах, о деревне и не думают, заботятся только о себе. Крестьянину до сих пор нигде ходу нет. Все его пытаются обмануть. Мои родители мечтали, чтобы мы уехали в город. Даже Бога об этом молили. Но мы остались в деревне, потому что были неграмотными… В годы реформ жизнь изменилась в лучшую сторону: меньше стало ручного труда, появилась техника, хорошая одежда, продукты и т.д. Многое изменилось, но главное в том, что жить стало значительно легче. Можно бы теперь и забыть плохое, начать жить заново. Но как забыть голод, разруху, унижения от политики советских вождей, которым верили, которых боготворили?! А они…

 

 Док. 103

Коробецкая (Панова) Екатерина Павловна родилась в 1926 г. в с. Жуланиха Алтайского края.. Рассказ записал Качко Валерий в 2000 г. (г. Кемерово)

Коллективизация в нашей семье связывается с раскулачиванием, то есть репрессиями против крестьян. Наша семья была репрессирована в 1931 г., реабилитирована только в 1992 г. Родители, конечно, — посмертно. Горькие, очень горькие воспоминания о тех временах. Высылка протекала очень быстро. Приехали военные, собрали обоз, погнали нас в тайгу в необжитые места. Из имущества у нас забрали все, оставили только одежду. Даже детей не всех разрешили взять. С нами поехали только те, кому не было 12 лет. Двенадцатилетнюю мою сестру и двух шестнадцатилетних братьев родители были вынуждены оставить в деревне побираться, как бездомных собак. Для вовлечения в колхозы применялись в основном насильственные меры. Силой заставляли подписываться в список колхозников. Заставляли вступать и ежедневной надоедливой агитацией. Имущество раскулаченных поступало в собственность колхоза или делилось между бедняками. У нас в деревне все знали, что бедняки — это лодыри и пьяницы. Они временно работали у богатых, а все полученное пропивали. Они становились активистами колхозов. Они-то и загубили хозяйскую скотину в колхозах, не зная, как ухаживать за ней. Никакого сопротивления колхозам со стороны крестьян не было. Подчинились безпрекословно. В председатели колхозов рвались на первых порах посторонние, далекие от крестьянской жизни люди. Правда, потом догадались, что надо выбирать толковых и хозяйственных людей из самих деревенских. Таких, которые могли бы честно биться за колхозное дело. До коллективизации наши таежные деревни были ухоженными, с многочисленными садами. В них росла малина, черемуха, рябина. Вот и у нас красивая была деревня! После коллективизации наступило полное опустение. Хорошие дома заселялись какими-то здоровыми и толстыми дядьками. Они разоряли и выселяли жильцов. Ни за какими садами они, конечно, уже не ухаживали. Красота пропала. До коллективизации в деревне во всем соблюдался порядок. В каждой семье был режим питания и питья. Соблюдался пост. Во время коллективизации наступил хаос. Не признавали ни Бога, ни дьявола! Повседневный крестьянский порядок порушили. В еде уже не стало такого, как раньше, разнообразия. А после коллективизации наступила карточная система. Питались мы теми продуктами, которые оставались после сдачи плана. А оставалась гнилая картошка, которую нам и выдавали на трудодни. В 1931–33 гг. и в 1941–46 гг. был страшный мор людей из-за страшного голода. В городах еще как-то карточки спасали, а в деревне их не было. Перебивались люди, как могли. Из-за нищеты и голода были случаи воровства. В народе это вызывало сочувствие, а не осуждение... Лучше всех в колхозе жили председатель, бригадиры и кладовщик. Это было наше начальство, которое не воровало, а «брало». В колхозах был настоящий рабский труд. Работали весь световой день. Иногда прихватывали и ночь. Мы и в единоличниках много работали, особенно во время страды. Но там мы знали, что работаем на свою семью. А здесь на кого?.. Кто вызывал у властей подозрение, сразу же забирались как враги народа. Причем, забирали в основном порядочных, умных и невинных людей. Если и был в деревне какой учитель, то его забирали. Колхозники были прикреплены к земле. Это было выгодно государству. Самостоятельно уехать они не могли, так как не имели паспортов. Государство боялось, что если оно даст паспорта колхозникам, то они все разбегутся. А без паспорта никуда. Неправда и то, что когда началась война, мужики охотно пошли воевать. Они пошли потому, что существовал долг, было слово «надо!» Их провожали со стонами и плачем, понимая, что провожают насмерть. В классе, котором я училась, было 18 мальчишек. С войны вернулось только двое или трое. После войны морально стало жить лучше. Сначала была радость от победы, а потом наступила хрущевская «оттепель». В «оттепель» народ стал разворачиваться, вздохнул на недолгое время, стал наращивать свое крестьянское хозяйство. А потом на него ввели ограничение. Нельзя стало держать больше одной коровы, десятка куриц. Не пойму, зачем это сделали? До сих пор деревня не может вырваться из нищеты. И вина за это лежит на местных органах власти… Несмотря на голод и нищету хотелось любить, радоваться жизни. Первое показанное кино было большим событием для деревни. Церковь коммунисты закрыли. Веру отменили. Священников тиранили, ссылали. Крестьяне молча относились к этому. Лишь втихомолку молились. О политике у нас в семье не говорили, не понимали ее. Занимались лишь своим хозяйством. Никаких рассуждений не вели. Очень боялись репрессий. Люди смирились с таким образом жизни при коммунизме. Всю жизнь прожила в работе... Когда мы с Андреем Николаевичем поженились, все наше имущество состояла из двух ложек и двух вилок. Холодильник, телевизор купили в кредит лет через 15–20 после свадьбы. В годы нынешних реформ жизнь изменилась в лучшую сторону. Моим родителям, например, не давали никакой пенсии. А мне моих пенсионных денег хватает. Сейчас не нужно бояться за свое будущее.

 

«Не “своровать”, а “взять” на своем предприятии (колхозе, заводе) вошло в обыденную норму советского человека, стало частью его менталитета» [1].

 

Док 104.

Баранова (Демидова) Клавдия Константиновна родилась в 1926 г. в д. Большие Вязовцы Ивановской области. Рассказ записала внучка Барановой, Дарья, в 2001 г. (г. Березовский)

Наша семья не очень-то стремилась вступить в колхоз. Были, как говорится, на перепутье. Так как все это было в новинку, поэтому не очень-то хотелось расставаться с нажитым добром, хозяйством. Не сказать, что до колхоза жили очень богато. Но всего было в достатке. Родители, конечно, не хотели отдавать все в колхоз на совместное пользование. Были и такие люди, которые ничего не делали (то есть, не имели своего хозяйства), а пришлось бы с ними делиться… Работящие бедняки вызывали у нас сострадание. Но были и бедняки, не желавшие работать. Много кого раскулачивали. Сначала кулаков, потом просто зажиточных крестьян. А после уже стали забирать у каждой семьи все, что у них было. Помню, как-то приехали и забрали у соседей единственную лошаденку. Когда ее уводили, то ребятишки долго бежали за телегой и плакали. Да, много слез пролил в те годы простой крестьянин… Раскулаченных отправляли в основном в Сибирь. Ничего не разрешали взять. Уезжали в том, в чем были. Сначала нас просто агитировали вступать в колхоз. Обещали всем безбедную жизнь. Бедняки, конечно, сразу поддались на уговоры. А вот зажиточных крестьян загоняли в колхозы с помощью угроз, конфискацией имущества или ссылкой. Люди сопротивлялись. Большинство крестьян прятали имущество, зерно, хлеб и т.д. Создавались какие-то банды, убивавшие людей, приходивших с конфискацией. Власти присылали отряды для подавления этих мятежей. Активистами колхозов были люди, не имевшие гроша за душой, доносчики. Сельчане, конечно, относились к ним с негодованием, почти как к предателям. До коллективизации деревня, можно сказать, процветала. Кулаки и середняки хорошо вели хозяйство. Во время коллективизации сельское хозяйство оказалось на грани упадка. Ведь все рассуждали так: это все ведь не мое, зачем я буду лишний раз спину гнуть. После коллективизации, конечно, питались хуже, чем до колхозов. А в колхозах жили практически голодом. Правда, после коллективизации появилась хоть какая-то техника, стало полегче работать на поле. Но что толку от этого «полегче». Ведь есть-то нечего! После коллективизации стали завозить немного ткани, на ноги надели сапоги, сняв лапти. Работали, как говорится, от рассвета до заката. Как уйдешь в 6-00 часов, так домой придешь не раньше 22-00, а то и позднее. Работали в поте лица. Если пашем, то коня уже несколько раз сменят, а человек все работает. Оплата при этом почти никакая по трудодням, да и то в конце года. Давали что-то очень мало, зерна, еще чего-то, я уже и не припомню. Жили впроголодь. Голод был. Людям и так есть нечего было, так еще нужно было платить налоги на то небольшое хозяйство, что разрешалось держать колхознику. Держишь кур — сдай яйца, коровку — молоко, мясо и т.д. Страшное было время! Ели все, что попадется под руку. Все держали маленькое хозяйство. Очень большие были ограничения в содержании личного скота. Приходилось еще платить с «дохода» налоги. С коровы 300 л молока в год, с курей яйца, с овец шерсть и т.д. Семье почти ничего не оставалось. Да и времени почти не было на свое хозяйство. Конечно, мы воровали в колхозе. Но не считали это за воровство, так как колхозное это наше, выращенное нашим честным трудом. А вот до колхозов не воровали. Все жители деревни знали друг друга, жили как большая семья. Да и воровать было не зачем: у всех до колхозов всего было в достатке. Пенсионеров в колхозах не было. Все работали до последнего. Если кто-то не мог работать, то считалось, что его должны прокормить родные. Был закон «о колосках». Если кто-то взял с колхозного поля несколько колосков или гороха, то ему грозила тюрьма или штраф. Как-то тетя Маша (соседка) принесла украдкой с поля в фартуке несколько колосков. Состряпала для своих голодных детишек лепешки. Тут неожиданно зашел соседний мальчик, ну тетя Маша и его угостила лакомством. А тот пришел домой и рассказал все родителям. В результате тетя Маша просидела в тюрьме целый год. Колхозники, конечно, мечтали о роспуске колхоза, так как за работу нам почти ничего не платили. Единственное, что хорошего появилось после коллективизации это школы и медицинские работники. Страшно было, когда наших деревенских забирали в лагеря без суда и следствия. У нас забрали председателя лишь за то, что колхоз не выполнил план по заготовке зерна (нереальные планы спускались «сверху»). Его посадили в тюрьму, где он и скончался. В те годы из-за чьего-либо доноса лишали людей свободы или даже жизни. У родителей паспортов не было, а были лишь справки о рождении. Никто не мог выехать из деревни в город или даже перейти из своего колхоза в соседний, более процветающий. Только сейчас я начинаю понимать, что это специально делалось правительством для удержания людей в деревнях, колхозах. В колхозе все жили одинаково бедно. Кое-как «справно» жили те, кто любил труд, любил землю. Когда началась война, сначала все шли без горя. Родственники провожали мужей, братьев, сыновей на войну, как на праздник, с песнями и танцами. Но затем, после многочисленных потерь, люди уже не горели стремлением идти на фронт. Вернулось с фронта мало людей. Примерно половина от ушедших… В нашей деревушке церкви не было, а была в соседней деревне. Батюшка сам ходил по деревне от дома к дому и читал проповеди. Жители встречали его приветливо, как почетного гостя. Но церковь закрыли. Закрыли, да и все. Говорили, что Бога нет. Церковь разграбили, в ней сделали какой-то склад… Все, по возможности, стремились уехать из колхозов. Сама я оказалась здесь, в Сибири, потому что мужа сюда отправили лишь за то, что он был в немецком плену…

 

Док. 105

Юрьева Ефросинья Михайловна родилась в 1926 г. Рассказ записала внучка Бовейко Екатерина в 2001 г.

Ты, внучка, просишь рассказать о раскулачивании, что это было, и почему. А я и сама не знаю, почему и зачем. Помню, мои родители и соседи говорили, что им было непонятно, что именно искали неплохо одетые мужики в наших дворах. Почему вдруг запасы, сделанные для семьи, ставились нам в вину, и мы превращались в каких-то врагов? Но все точно знали, что с приходом этих чужих мужиков в твой дом ничего хорошего ждать уже было нельзя. Добрались они и до нашего дома. В комнате все перерыли, заглянули в каждую щелку. Мать в это время куда-то отлучилась. И когда в доме все было перевернуто, дело дошло до сарая. А тот, как на грех, был заперт. Отец сидел на крыше и чинил ее. Мужик с папкой в руках требовал открыть сарай, а ключей у отца не было. Мать ключи всегда припрятывала от соседа, который не прочь был заглянуть в наш сарай. Ну, так вот, стоят они внизу, а отец — на крыше. И кричат: «Давай ключи! На тебя жалоба пришла, что у тебя зерно в сарае спрятано». А отец стал доказывать, что ключа нет, он у жены. И что зерну в сарае взяться неоткуда. Правда, стоит там один мешок, но он куплен по разрешению сельсовета. А те не верят, орут. Всех ребятишек перепугали. Отец сидел, сидел, да и кинул топор к ногам надзирателя с папкой. На, мол, ломай замок, да и смотри, что тебе надо. Это оказалось последним, что отец смог, в сердцах, сделать. Его спихнули с крыши и за шиворот потащили в кутузку. Мол, за оскорбление и нападение на вышестоящее лицо. Дверь сломали, нашли мешок с зерном и подписали приговор: «Кулак. В запасе имеет зерно». Какой кулак? Все ужаснулись! Но все было решено. Хранил зерно, значит, хотел продавать, делать деньги, как сказали, на чужих муках. Вот только, в каком количестве они изъяли зерно, было не указано. А ко всему еще добавили, что применил физическую силу и сопротивление. В тот вечер они забрали не только моего отца. Набрали они тогда 25 мужиков, не имевших за душой ни гроша. Было у них по 1–2 мешка зерна да пару голов скота. Увели мужиков-то наших, и все тут! Увели, получилось, с концом. Больше их не видели. Наутро собрались наши бабы в район. Пошли разузнать, как и что, за что и по какому праву. Четыре дня ходили. Да все без толку. И говорить с ними никто не стал. На пятый день пришли, а мужичок один потихонечку сказал им: «Не ходите, бабоньки, не носите передачки. Увели ваших мужиков два дня назад в лес и расстреляли». Современному читателю трудно понять этот «изыск» советской власти, когда крестьянину на покупку мешка зерна требовалось разрешение сельсовета. Вот горе-то какое! Бывает ли оно сильнее! По какому праву расстреляли моего отца и соседей? Таким, как я, неизвестно, никто нам не докладывал. Вот только записали наших мужиков под очерненное слово «кулак», и кончилась их жизнь. Да разве только их жизнь. А жизнь их жен, детей! Как преступников заклеймили. Перенесли удар наши женщины. Они были тогда сильнее, чем сейчас. Вот и потащили они на себе все хозяйство. Кто дал такое право тем чужим людям обездолить нашу жизнь? Объяснений мы не ждали. Тогда было не до этого. Мы выживали. А слово «кулак» навсегда осталось в памяти. За мешок зерна расстрел. Ну, ладно, как говорится, ты его украл. А то за свой же мешок — и смерть. Было ли еще где такое? И почему такое творилось? Кулак, нам всю жизнь говорили, это богатый крестьянин собственник, эксплуатирующий батраков, бедняков. Вот только кого мог эксплуатировать бедный мужик? — Было непонятно. И высказать это было некому. Вот и молчали все. Потому, что думать нам было запрещено — не то что говорить. Если бы промолчал тогда отец-то, был бы жив (плачет). Ты, внучка, не пиши из какой мы деревни и где сейчас живем. Кто знает, как еще все повернется.

 

Вот такой стоял в СССР, не в стране грез, как нам на уши развешивают, а в стране ужаса и безчинств чрезвычайки, страх: люди и сейчас, уже в XXI веке, еще боятся говорить про тот безпредел, который творили большевики. Ведь и фашисты за мешок своего же зерна людей не убивали: чужих людей — иной им национальности — их по сути врагов. А вот русские большевики без суда и без следствия убивали русских: не воров, не грабителей, а хозяев, вполне официально приобретших мешок зерна на год для своей же многочисленной семьи, для своих детей… Как такое квалифицировать? Это даже не фашизм. Это много хуже фашизма!!!

Фашизм, осужденный международным судом как идеология, уже не имел шанса политически подняться. Коммунизм, совершивший преступление перед русским народом более тяжкое, чем фашизм перед немецким, уже через год после развала КПСС поднялся.

 

 

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 106–111

 

 

Док. 106

Павленко Андрей Николаевич родился в 1926 г. в с. Новожетково Приморского края. Рассказ записал внук Лебедев Денис в 2000 г.

Наша деревня была почти вся заселена малороссами, которые в 1895 г. приехали на поселение из Полтавской губернии. Мой дед Иван Гордеевич крепкий мужик был. Его хозяйство было: два вола, три-четыре коровы, две лошади, куры, свиньи, овцы. Считали его крепким середняком. А кулаков не было. Да и кто такие кулаки? Это все дармоеды да пьяницы выдумали! Были труженики или лодыри. Вопрос этот мог бы быть не риторическим, если бы после краха социализма в 1991 г. у российских демократов хватило сил, а главное, воли провести суд над коммунистической партией, над коммунизмом. Суд — по аналогии с Нюренбергским процессом над фашизмом. Фашизм, осужденный международным судом как идеология, уже не имел шанса политически подняться. Коммунизм, совершивший преступление перед русским народом более тяжкое, чем фашизм перед немецким, уже через год после развала КПСС поднялся. На выборах в Государственную думу 1993 г. коммунисты фактически победили. По теории марксизма при социализме частная собственность уничтожается и создается собственность общественная. Считалось, что все в стране принадлежит народу. А тот, кто имеет частную собственность враг. Были у деда два сына и семь дочерей. Сыновья помогали в хозяйстве. Они вместе с отцом обрабатывали 150 гектар. Дочки делали домашнюю работу, да ждали мужей. Коров-то разводили, чтобы в приданое девкам дать. Ели то, что Бог пошлет, а точнее, что руки наработают. На столе всегда был хлеб, молоко, суп или щи, мясо нередко ели. Коллективизация дошла до нас позже, чем до других. Ведь жили мы на самой окраине России. Не дожил до раскулачивания дед. Он умер за месяц до коллективизации сказал: «Тяжело что-то жить стало». И умер. Дед был умным. Почуяв недоброе, он продал коров и лошадей. Сказал, что их украли. И вскоре умер. Жаль его было! После этого наша семья стала рабочей. Старший сын устроился на завод и работал там. Получил инвалидность. А тут еще одно горе. Его мать, у которой кроме кур и свиней, ничего не было, раскулачили и сослали в Сибирь (в Новосибирскую область). А мы-то народ темный. Пока сыну сказали, чтобы он за счет своей инвалидности выпросил мать назад, время прошло. Догнал он мать лишь в Иркутске. Но все же вернул. А двух ее дочерей — Марфу (12 лет) и Елизавету (17 лет) — не отпустили и все же сослали под Новосибирск. Узнали об их судьбе лишь в конце 50-х годов. Нашей же семье повезло. Из хозяйства у нас были: одна телка, две свиньи и куры. А если бы было три свиньи да еще пара коров, то покатили бы и мы в Сибирь. Тогда это делалось быстро. Пришли, все отобрали. В чем был, в том поехал. Разрешали брать лишь котомку с хлебом. Руководили всем этим делом бедняки. А бедняки — это кто? Лентяи, слюнтяи, да пьяницы, вот кто они такие. Это знали все. Те, кто ничего не делал, да к тому же еще и водку жрал, дебоширил, в самом почете и оказались. Это как понимать? Что за власть такая сделалась! А потом их поставили бригадирами, председателями в колхозах. Вот они и мстили тем, кто им в рожу плевал, как бездельникам, да нанимал когда-то работать. У нас до коллективизации была огромная деревня — 250 дворов. В каждом третьем дворе было большое домашнее хозяйство, в котором обрабатывалось от 100 до 250 гектар пашни. После раскулачивания в деревне осталось 150 дворов, а пашня вся бурьяном поросла. Была у нас в деревне семья Кампеновых. У них было шесть сыновей. Причем все женатые. Плюс два наемных рабочих. Вот и получилось 16 человек рабочих. Имели они в своем хозяйстве 12 коров, 10 лошадей, овец, свиней, кур, гусей. Мать руководила всей семьей. Скупая она была, очень экономная. Бутылку подсолнечного масла на неделю для всей семьи выделяла. Обрабатывали они 250 гектаров. Хорошее, крепкое хозяйство у нее было. На базаре молоком, сметаной, маслом торговали. А посчитать все хозяйство, то на каждого члена семьи по одному домашнему животному и приходилось. Какие уж они кулаки? Но раскулачили их. Раскулачили, а мать с горя — в петлю. Раз сняли. Она походила, походила — и опять в петлю. На этот раз не усмотрели, повесилась. Все их домашнее хозяйство забрали. Всю скотину загнали на один двор, в какой-то колхозный сарай. Там она вся и подохла. За ней же ухаживать надо. А кому они нужны были? Они же колхозные! Общие, значит, — ничьи. Никто в деревне и не знал, что такое колхоз. Все же были темные. А кто имел какое-то образование — учитель, поп, староста, — их забрали и расстреляли. Сказали, что они «враги народа». Убили, чтобы нам правду они не раскрыли про власть. Коллективизация ничего хорошего не принесла. Мать заставили работать в колхозе. А отец был печником, ходил по деревням, печки клал и деньги в семью приносил. Мать-то денег не получала, только — палочки. А за каждую палочку выдавали 200 г зерна. В год получалось 60 кг зерна. Смешно! Мы хлеб с картошкой пекли. А в голодные годы и вовсе лебеду ели. Раньше сроду такого не было. Уж что-что, а ели мы до колхозов досыта. Даже бедняки голодными не ходили. Колхозы были ни для чего не приспособлены. Все тяп-ляп в них было. На работе мать как-то продуло, и она долго болела грудницей. А мне было всего 7 лет. Пришлось мне следить за хозяйством самому. Я ведь был самым старшим. Ходили мы в том, что носили до коллективизации. Рядом с нами был совхоз. Вот туда шли охотнее, там деньги платили. Колхозники тогда были, как рабы как крепостные. Работали от солнца до солнца. Работали за просто так. А чтобы покормить свою скотину, приходилось ночью воровать. А если поймают, то посадят. Нам и паспортов не давали, как собак держали на поводке. В город на базар если едешь, то бери справку у председателя. Вот тогда и воры появились, и дома стали запирать, хоть и воровать уже было нечего. До колхозов такого не было. У людей совесть была. Да и пойманного вора крестьяне казнили на месте, не дожидаясь властей. Раньше все по-другому было. По совести. По уму. Испортили страну и народ. Правители х!..

 

Док 107.

Пищаева Раиса Егоровна родилась в 1927 г. в с. Зерган Башкирской ССР. Рассказ записала Исунова Полина в 2001 г. (г. Кемерово).

Был 1931 год. Как вспоминал отец, тогда очень хорошо зародился хлеб, но кушать нам его не пришлось. Нашу семью признали кулацкой и решили выслать. Почему, я не понимаю. Нельзя сказать, что мы жили зажиточно. Помню, домик наш был маленький и крыт соломой. Отцу было тогда лет 30, а маме 27. Детей в семье было четверо: Нина, Надя, я, Виктор. Мама была беременна пятым. Посадили нас в телегу почти голыми. Хотя у нас в доме было что одеть. Но взять с собой ничего не разрешили. Все, что осталось в доме, конечно, разворовали. Мужчин куда-то забрали, а нас увезли под конвоем. Привезли в Прокопьевск и выбросили у болота. Тогда шел октябрь месяц. Дальше воспоминания у меня смутные. Мама куда-то пропала. Помню какой-то балаган, много людей, холод. Потом мама вернулась. Оказалось, она ходила по домам, просила, чтобы позволили родить в доме. Вернулась с новорожденным сыном (он вскоре умер). Через некоторое время появился отец. Жили мы там очень плохо. Нас не считали за людей, били, обзывали «спецпереселенцами». Это было ужаснее всего… Мужчины выкопали траншею. В ней сделали землянки. Там и разместили свои семьи. Наша землянка была крайняя. Выходить из нее мама не разрешала, так как дверь закрывалась очень плохо. Было одно единственное крохотное окошечко. Мы с братом целыми днями сидели около него, смотрели на улицу. Хорошо помню, как Виктор сидит, раскачивается из стороны в сторону и все повторяет: «Есть хочу, есть хочу!» И так целыми днями… Отец устроился работать на железную дорогу. Мама подрабатывала где придется. Однажды даже в колхозе что-то делала. Принесла оттуда нам горсть пшеницы, которую мы ели прямо в зернах. Как-то раз мама где-то достала кусочек хлеба с соломой. Брат стал выковыривать солому, а я дала ему подзатыльник и сказала: «Ешь все!» Когда наступило лето, землянку чуть не затопило. Я и Надя ходили рвать лебеду. Мама толкла ее, добавляла чуть-чуть муки и пекла лепешки. Еще она приносила откуда-то кишки. Наверное, на бойнях подбирала. Мы их ели. Примерно в 1935 г. построили бараки: крыша земляная, между комнатами деревянная перегородка, везде грязь. Дождь идет, все капает. По ночам крысы бегали по полу. Я очень боялась крыс. Мы с сестрой ходили в школу. Учились в разные смены, так как у нас была одна одежда на двоих. Все дети из нашей семьи хорошо учились. Особенно сильны были в математике и физике. Сестра Надя потом преподавала эти предметы в школе. А я и брат Витя стали инженерами. Виктор с самых первых классов в школе учился прекрасно. Преподаватели его очень любили. В школе работала одна учительница. Она души не чаяла в Вите. Знала и других детей из нашей семьи. Она видела, что мы живем очень плохо и старалась помочь, хотя бы Вите. На праздниках выбирала ему самые хорошие и большие подарки, посылала в город на праздник, где тоже давали подарки. Витя приносил их домой, а я таскала у него потихоньку конфеты и пряники. В 1937 г. мы купили корову на четыре хозяина. С нетерпением ждали, когда придет наш день ее доить. В сорок первом стали держать поросенка. Наша семья постоянно находилась под наблюдением коменданта. Родители не имели права никуда отлучаться, паспортов у них не было, имелись только какие-то справки. В 1940 г. в Кемерово открылась шахта «Северная». Нашу семью перевели туда. Разумеется, нашего мнения никто не спрашивал. США в то время помогали СССР осваивать Сибирь. Американцы строили для шахт стандартные дома… Я не понимала тогда, почему мама все время плачет? Ведь теперь у нас такие хорошие условия, отдельная квартира, комнаты просторные и светлые. В доме также была печка, за углем ходили на террикон. За это время у меня появились еще два братика: Володя (1937 г.) и Юра (1941 г.). Когда началась война, многие мужчины ушли на фронт. Все забыли обиду на власть за то, что она так плохо обошлись с ними во время коллективизации и после нее. Необходимо было защищать Родину. С началом войны вернулась карточная система. На человека полагалось 250 грамм хлеба. Я пошла учиться в горный техникум. О будущей профессии не задумывалась. Просто учащимся техникума полагалось 500 грамм хлеба, а также постное масло. Масло почему-то пахло бензином. Носить мне было нечего. На ноги одевала бурки, на себя фуфайку. Помню, была у меня одна-единственная черная хлопчатобумажная юбочка в складку. Все годы обучения я и носила ее. Когда техникум заканчивала, юбочка стала совсем короткой. Однажды я ее постирала, она и рассыпалась на нитки… Нет, я не жалуюсь на теперешнюю жизнь в материальном смысле. Нам с мужем пенсии вполне хватает. Хочу сказать, что в духовном смысле люди обнищали, потеряли веру, у них цели нет… Думаю, что все изменится к лучшему. Это произойдет, когда у людей проснется вера, появится желание созидать, а сами они станут более духовными и гуманными.

 

Док. 108

Мазуров Александр Александрович родился в 1927 г. с. Селиверстово Алтайского края. Рассказ записал собственноручно в 1999 г.

В моем личном восприятии коллективизация ассоциируется с жестокостью, с полным безправием людей, унижением, безпощадностью к людям, независимо от возраста и пола! Детские воспоминания о коллективизации у меня самые тяжелые. Было несправедливое отношение к раскулаченным, лишение их прав на нормальную человеческую жизнь. Отношение моих родителей к коллективизации, разумеется, самое отрицательное. У них была обида на власть, которая обошлась с ними незаслуженно. Правда, при нас, при детях, родители ничего не говорили, боялись, что мы, по-детски, можем где-то проговориться. А это значит тюрьма. Позднее они рассказали нам правду о ней. Для зажиточных крестьян, рассказывали они, главным методом вовлечения в колхоз было принуждение. А для бедняков, им же все равно где быть и где работать, — безразлично. Они всегда работали с ленью. Но таких в селе были единицы. Это лодыри, пьяницы или одинокие семейные женщины, которым село чем могло — помогало. До коллективизации деревня жила богато. У зажиточных было все и вся. Бедняк и лодырь во все времена злыдень и бездельник, доходившие до нищенства. В доколхозной деревне, кстати, пьяницы были редкостью. К ним относились с презрением. Пить было некогда. Надо было работать. Да и винных магазинов не было. В обычной лавке спиртного было очень мало. Кто такие кулаки? В селе, как таковых, кулаков не было. Это советская власть наделила людей этим позорным, оскорбительным именем. Были крестьяне зажиточные и бедные. О зажиточных сибирских крестьянах можно судить по нашему роду Мазуровых. По указу П.А. Столыпина в 1908 г. дед, как безземельный крестьянин, был переселен с семьей из Курской губернии в Алтайский край. Здесь ему для хлебопашества отвели земельный надел. А в сосновом бору выделили деляну для строительства дома и подворья. В селе образовались две улицы. Одна, Белгачи, была из выходцев Белгородской губернии. А вторая, Заозерская, из выходцев Курской губернии. Перед революцией все переселенцы жили крепко. Но и работали от зари до зари. Собирали хороший урожай зерна. Зимой зерно вывозили на лошадях за 70 км на элеватор станции Алейск. У всех было много скота, птицы. У деда, например, до коллективизации было 6–8 рабочих лошадей, 2 выездных, много скота. Придворные постройки состояли из двух амбаров, конюшни, стайки для свиней, коров, птицы. Как только сыновья женились, они получали земельный надел. Им строили дом. Но коров, овец, свиней, птицу держали на дедовом дворе. Получалось, что все сыновья и зятья работали на общий результат. Дед имел полный набор сельскохозяйственного инвентаря: бороны, плуги, жнейки, сенокосилки, веялки, молотилки. Построил пимокатню, где зимой мужчины катали валенки. Без какого-то проекта, опираясь на собственную интуицию и опыт, сам построил мельницу-ветрянку. Он был хорошим столяром и плотником. Все делал сам со своими сыновьями и зятьями. Отношение односельчан к нему было, конечно, уважительное. На селе уважали тех, кто своим трудом жил хорошо. И вот в 1931 г. приехала комиссия с постановлением о лишении деда, Константина Алексеевича (ему было 58 лет) и двух его сыновей с семьями избирательных прав и принудительном выселении из села. Это была разнарядка районных властей. Забрали все: и дом, и инвентарь, и зерно, и инструменты. Разрешили взять с собой то, что можно погрузить на телегу. Мне тогда было 4 года. Довезли до Славгорода, посадили в теплушки, довезли до Сталинска. Затем по воде отправили по Мрас-Су и поселок Мзасс (в 40 км. от Мысков). Там были приготовлены бараки, куда нас и поселили. По периметру барака были сделаны нары, где каждой семье указали место. По центру барака стояли 2–3 железные печки из бочек и 2–3 длинных стола. Все высланные находились на учете в комендатуре как спецпереселенцы. Права свободного перемещения ни у кого не было. Только с разрешения коменданта люди могли куда-то съездить. Но такого разрешения, насколько я знаю по рассказам, никогда никому не давали. На этом спецучете мои родители находились до 1951 г. Меня же с него сняли в 1944 г. в связи с постановкой на воинский учет. Мужчин отправили на лесозаготовки. А женщины оставались с детьми, считались иждивенцами и получали минимум продовольственного пайка. К весне 1932 г. дети начали болеть от истощения. Пришла дизентерия и др. болезни. В некоторых семьях все дети поумирали. Я тоже болел, но чудом выжил. Из нашей деревни, как потом говорили родители, выслали настоящих тружеников. Многие из них погибли в лесах Томской области и шахтах Кемеровской области. Но сведения о выселенных в деревню не приходили. Мои родители, например, первые два года никуда, ничего не писали. Запрет был строгий. Из оставшихся жителей села не получился, да и не мог получиться, добрый колхоз. Да к тому же в 1937–38 гг. повсеместно репрессировали молодых (30–40-летних) мужчин. А вскоре началась Отечественная война. Деревня и вовсе захирела. Был ли протест со стороны крестьян? Думаю, вряд ли. Все находились под жесточайшим надзором. Но знаю, что активистов колхозной жизни в деревне было мало. По словам родителей, это были те, кто на селе не пользовался авторитетом. Председателем колхоза назначали из района и привозили его в деревню. А бригадирами становились местные жители. Против них, да и вообще против советской власти, люди сказать что-либо боялись. Находились под страхом. Страх заставлял людей не только не говорить на тему о необходимости роспуска колхозов, но даже боялись подумать об этом. Сразу тюрьма! Все знали, что в деревне есть осведомители, которые все о каждом докладывали в комендатуру или НКВД. Односельчане вроде бы не знали, кто именно осведомитель. Но каким-то чутьем догадывались и старались держаться подальше от такого человека. О том, как проходила колхозная жизнь в моей родной деревне не знаю. Но я наблюдал ее в нашем колхозе поселка Берензасс Мысковского района. Рабочий день колхозника — каждый день с утра до вечера. Без выходных и отпускных. Оплата по трудодням в конце года натурой и деньгами. Но так как большую долю произведенного колхоз отдавал государству, то колхозникам доставался минимум. А то и вовсе, они ничего не получали. Подрастающее поколение под любыми предлогами уходило в город. Но советская власть колхозников держала на одном месте. Боялась, что если им дать паспорта, то они разъедутся. Паспорта колхозникам стали давать только в конце 50-х начале 60-х годов. Это я точно знаю по своим родителям. Они паспорта получили только в 1963 г. Деревня и после войны не стала лучше жить. Молодых мужчин угробили в 1937–38 годах. В те годы в нашу деревню ночью приезжали работники НКВД, обходили нужные дома и забирали молодых мужчин (человек 40) в контору. Потом их везли в комендатуру. Затем этапом (пешком) под конным конвоем отправляли в Сталинск, в тюрьму. А там шло распределение, кого куда: в Таштагол на строительство рудника и на лесоповал, в шахты Кузбасса, в Норильск, на Колыму и проч. Им обычно давали срок 8–10 лет. Но возвращались лишь единицы. А многих из таких потом снова забирали. Там они и погибали. А ведь это были простые труженики, молодые семейные мужчины. А что такое, нет в семье мужчины? Даже в нашей деревне Берензасс как не стало отца, считай, вся семья и погибла. Зимой от голода люди пухли. Дети плакали и кричали: «Хотим есть, дай кушать!» А мать ничего не имела. Летом еще как-то огородом, травой питались. А зимой, если кончались запасы, шли по деревням побираться. Умирали люди. Погробили их и в войне. Неправда, что, когда началась война, все мужики охотно пошли воевать. Это ерунда! Ложь! Я в 1943–44 гг. учился в школе в Сталинске. В то время работники КМК находились на броне, то есть их не брали в армию. Но частенько НКВД вместе с военной комендатурой устраивали в городе облаву (на базаре, например). Мужчин, у которых не было с собой удостоверения «О броне», сразу же забирали, тут же отправляли на вокзал. А на следующий день они оказывались уже под Омском в воинском эшелоне, идущем на фронт. С войны вернулись лишь единицы. Да и то искалеченные и израненные. В деревне остались лишь старые люди и одинокие женщины. За эти годы они поизносились от тяжелого труда и хронического недоедания. Деревни стали гибнуть. У колхозников были свои личные хозяйства. Но на эти хозяйства все время были ограничения. А тут еще налоги. Сдавали продукты своего хозяйства. Скажем, молока надо было сдать на приемный пункт 220 литров. Это при нормальной жирности. А если молоко у коровы было жидким, то еще больше. Сдай яйцо, сдай шкуры, сдай мясо. Сдай денежный налог. С 1944 г. по 1952 г. (8 лет) я служил в армии. Из них 6 лет деньгами помогал родителям сдавать налог. А то уводи корову на базар. Нищету в деревне мои родители прямо связывали с колхозами. Государство у колхозов все забирало, а попросту грабило. Жил ли в колхозе кто-то справно? Нет! Никто! Мой отец был трезвым человеком. Мастер был. Он и плотник, он и пимокат, он и столяр, и пчеловод. Но и он не мог нормально прокормить семью, обуть и одеть нас. Налоги были непомерными. Особенно денежные. У многих, чаще всего у безмужних женщин, в счет уплаты налога уводили коров со двора. Деревня до сих пор не может выбраться из нищеты из-за губительной, грабительской политики государства по отношению к селу. Взрослые в колхозе были малограмотными или совсем безграмотными. Дети охотно учились, старались поступить в вуз и жить хоть где, только не в родной деревне. Вот и получалось, что у людей притуплялась любовь к родине. Были у нас и клубы, и избы-читальни. В них дети приходили вечерами посмотреть кинопередвижку. А взрослым ходить туда некогда было. Надо было работать. Не до увеселений. А после войны раз в неделю в эти избы-читальни обязали приходить и взрослых с тем, чтобы они изучали историю партии. Церквей в деревне не было. Старые церкви разрушили, а новых не строили. Такая была идеология. Церковь была несовместима с идеологией советской власти.

 

 

Док. 109

Гришина (Гусева) Ульяна Григорьевна родилась в 1927 г. в д. Шестаково Курганской области. Рассказ записала Венедиктова Екатерина в 1999 г. (г. Кемерово)

 Родители мои умерли около 20 лет назад, дети разъехались. Сейчас живу одна. Детские годы запомнились на всю жизнь. И поэтому 20–30-е годы, думаю, что знаю. Отец был лучшим кузнецом, работал, не покладая рук. В деревне его уважали. Многим он помогал в хозяйстве, в строительстве. Братья были еще маленькими, так что хозяйство все держалось на отце и старших сестрах. Мама больше заботилась о младших. В то время в семьях детей было много... В деревне бедными были только лодыри, которые не хотели работать. А кто работал — держал корову, лошадь и всякую мелкую живность — уже не считался бедняком. На это можно было прокормить даже такую семью, как наша (9 человек). Когда пришла коллективизация, начался настоящий грабеж. Приходили чужие люди. Все, что можно было забрать, уносили и уводили. Отбирали дом, скотину, одежду, хлеб, амбары все до последней горстки муки. Не смотрели на то, что в доме полно детей и их надо было чем-то кормить. Люди, конечно, пытались протестовать, поднимали восстания. Но что толку? Раскулачивали тех, кто трудился от зари до зари. А кто был побогаче и умнее, те доставали [покупали — А.М.] справки и уезжали из деревни. Остальных выселяли на Урал, в тайгу, на лесоповал. Брать с собой было нечего. Все уже до этого отобрали. На телегу посадят детей и отправляют. Всей деревней одевали тех ребятишек. У кого что было. Деревня наша стояла на берегу озера, кругом — березняк. Народу в деревне было много. А потом деревня стала потихоньку вымирать: кто уехал сам, кого сослали. Слава Богу, нашей семьи это не коснулось. В колхоз загоняли насильно, запугивали, отбирали землю, покосы… До коллективизации покушать у крестьянина было все. А как иначе? Ведь держали скотину, птицу, овец. Хлеба хватало, даже лишний продавали. А вот одежды было мало. Все что носили, было шито мамой. Была простая легкая одежда, праздничное платье. Но носили мы его по очереди [промышленность большевиками была разрушена — потому крестьяне жили как в средние века — А.М.]. Младшие дети всегда донашивали за нами. Теплой зимней одежды, например, шуб, вообще не было. Были пальто да фуфайки. И то носили их по очереди. Много детей одетых плохо болели и умирали. Но это, впрочем, было уже в колхозах. Вот сестра наша самая старшая организовала в нашей деревне как бы школу. Она там учила детей. Потом решила поехать в город, чтобы подучиться и стать настоящей учительницей. Была зима. Сколько родители ее ни отговаривали, она все равно поехала. Оделась в легкое пальто, оставила все теплые вещи младшим сестрам и братьям. И по дороге сильно простыла. Заболела пневмонией и за два дня умерла. Это я запомнила на всю жизнь. И теперь детям своим и внукам всегда говорю: какая бы погода ни была, одевайтесь тепло. А главное, чтобы берегли ноги. Даже в сапоги им пух от собаки подкладываю. Трудились колхозники весь трудовой день, а за трудодни получали гроши. Воровать колхозное добро люди боялись, потому что за горсть пшеницы судили. В доколхозной деревне воровать считалось большим грехом (ведь люди верили в Бога). Все друг друга хорошо знали и никогда бы даже не подумали воровать у соседей. В деревне в старое время пьяниц не было, как сейчас. Были престольные праздники, собирались гости, выпивали по одной-две рюмочки и выходили на улицу: катались на лошадях, водили хороводы, пели песни. Людей забирали всегда [при большевиках — А.М.]. Не то сказал — и все! Ты уже враг! Были годы, когда голод в деревне был страшный. Люди пухли от голода и тифа. Я помню случай, когда есть в доме было уже совершенно нечего, я решила поискать в погребе, где мы раньше хранили припасы. Я надеялась найти хоть что-нибудь. Полезла в погреб одна. Там было очень темно и страшно. Конечно, то, что там раньше было, мы уже давно съели. Но я разгребала в нем землю пальцами, перерыла весь пол, все стены. Нашла две морковки. И, не разобрав какие они, не помыв, съела с великим удовольствием. Мы как-то продержались эти годы. Закон о колосках лучше не вспоминать. Лучше пусть все сгниет, чем достанется людям, считала власть. А если попался 10 лет тюрьмы… Личное хозяйство у колхозников было небольшое, много не разрешали, да налоги были такие, что обдирали колхозников до нитки. До советской власти в каждой деревне была церковь. Люди охотно ходили молиться. Но с приходом советской власти все это разрушили. Кто в колхозе жил «справно»? Да никто! Это уже потом кто-то стал выделяться. После школы я уехала в город учиться. В Кемерове окончила техникум и стала строителем. Всю жизнь работала! Но так и не удалось купить машину, отдохнуть за границей… Кого винить, что деревня живет плохо? Только власть! И только власть! Она хороших людей в деревне загубила. С этого все и началось. Остались одни лодыри, лентяи, предатели, да ловкачи, которые никогда деревню поднять из нищеты не смогут. После такого гонения и издевательства над людьми мы так и не смогли восстановить сельское хозяйство.

 

Док. 110

Королева Мария Федоровна родилась в 1927 г. в Тамбовской обл. Рассказ записал Лунегов Евгений в 1998 г.

Семья была большая 10 чел. Отец наш умер рано, в 42 года. Старший мой брат стал нам за отца. У него было своих трое детей, да нас пятеро. Тогда все семьи такими были. Пять детей считалось нормой. Вместе с родителями и стариками семья насчитывала 10, а то и 11 чел. Главным всегда был отец или дед. Старших очень уважали и слушались. Они детям по два раза не говорили. Их слушались с первого раза. Питались скромно: каша, картошка, борщ. Хлеб выпекала мама. В магазинах ничего не покупали. Все было свое. Одежда переходила от старшего к младшему, а от него к следующему. Младший за всеми донашивал обноски. Мы узнали, что такое голод. Это было в 1932 г. Это я хорошо помню, хоть и маленькая, вроде, была. Нас мама посылала за травой и делала потом из нее разные кушанья, даже оладьи. Кормила нас три раза в день. Но разве трава это еда?! Нам все время хотелось есть. Хорошо, что у нас была корова. Это нас и спасло. Голод был чувствительный. Не хотелось ни играть, ни веселиться. Все время хотелось спать. Мать нам все время говорила: «Да вы поиграйте, поиграйте». А мы на солнышко выйдем и лежим. Нам ничего не хотелось делать ни ходить, ни играть. Это было так мучительно! У нас говорили, что тот голод возник из-за колхозов. У людей все отобрали: скот, инвентарь, семена. Вот голод и пришел. Перед войной как-то все наладилось. В деревне люди дружно жили. Праздник настанет, все несут кушанья беднякам. Ведь и они должны празднику радоваться. Они и радовались вместе со всеми. Не чувствовали свою бедность. Все тогда были какими-то желанными друг другу. Жалели друг друга. Сейчас-то не пожалеют. Когда мы пошли в школу (нам было по восемь лет), формы у нас, конечно, никакой не было. Платья были сшиты из ситца. Но всегда они были чистенькими и аккуратными. Нам учиться очень хотелось. Помню и свою первую учительницу Софью Михайловну. Она одна вела все уроки. Привила нам честность и любовь к людям. Я доучилась только до 6 класса. А за 7 класс уже нужно было платить деньги. Поскольку нас училось в семье сразу трое, то решено было платить только за брата. А вы, девчонки, мол, и без 7 класса обойдетесь. Мы пошли работать в колхоз. Хоть мы и подростками были, но работали наравне с взрослыми. Денег нам не платили. За работу ставили только трудодни. Осенью на них мы получали продукты. Так и жили. Было, конечно, и веселье. Ведь это молодость! Сказать лишнего тогда ничего нельзя было. У нас одна женщина пришла на выборы, написала на бюллетене: «Я — за православных». На второй же день ее забрали и посадили. Как узнали, что это именно она написала — не знаю. Но она стала врагом народа. Ну, какой же она враг? Как только сказал что-нибудь не так сразу же ты враг народа. Забрали и с концами! Никто тебя больше не увидит. До сих пор не знаем, куда они подевались то ли в ссылке, то ли расстреляли. Только нет их. Поэтому люди старались не говорить ничего. Политические книги читать не разрешали… Нас дурили, а мы не понимали. Обманывали. Затуманивали всем глаза. Сейчас хорошо. Не боишься. Жизнь изменилась. Все всё понимают... Сталинские времена были очень жесткими. Много погубил он невинных людей в войну и после войны. Но мы все терпели. Думали, что он вождь, и ему все позволено.

 

Док. 111

Чумакова (Торгунакова) Елизавета Михайловна родилась в 1927 г. С 1949 г. живет в Кемерово. Рассказ записала внучка Князева Наталья в 1996 г.

Моего отца, Торгунакова Михаила Лавреньевича, арестовали в 1937 г. как кулака и врага народа. У нас забрали дом, 3 коровы, лошадь, овец, кур, свиней, весь инвентарь. Наш дом был самый просторный в селе. Поэтому в нем сделали школу. А больная мама (Дарья Григорьевна) и мы, ее малолетние дочери, были выкинуты на улицу. Нам разрешили жить в собственной стайке. Нас не спасло и то, что отец служил в Красной Армии, имел орден и был народным депутатом. Его осудили по 58 статье, навесив много пунктов. Из 50 дворов, имеющихся в селе, тогда раскулачили три. Арестовали отца банально. Зашли к нему ночью местные сельские активисты и сказали, что его вызывают в контору. Сразу же, по темноте, посадили в телегу и увезли. Он абсолютно ничего не успел с собой захватить. Как был в фуфайке и галошах, так и увезли. Сначала привезли в Силино, а оттуда в Кемерово. В 1942 г. пришло официальное известие, что он умер от менингита. А в 1959 г. КГБ нам сообщило, что 15 августа 1942 г. его расстреляли. Стреляли тогда кулаков в Ягуновке. Тела сбрасывали в ямы и овраги, которых там было полно. Их также жгли на кострах. Так что даже могилки от отца не осталось. Что было делать? Мама поплакала-поплакала, да и успокоилась. Тогда это воспринималось как норма! Жаловаться было некому, да и некуда. Она несколько раз ездила в Силино, подписывала какие-то бумажки, дала подписку о невыезде. Соседи от нас шарахались, как от чумных. Боялись дать даже огня. Девочек не приняли в пионеры, а потом в комсомол. На всю нашу большую семью я работала с 7 лет, толклась по хозяйству, следила за сестренками. А после ареста отца пришлось идти работать, как взрослой, в колхоз. Закон о запрете детского труда здесь не действовал. Дети вместе с взрослыми пололи колхозную картошку, капусту, ворошили, сгребали, скирдовали сено. Делали всю работу. Домой приходили еле живые от усталости. Немного отдохнешь, бывало, и на колхозный огород. У каждого был свой участочек, но он принадлежал не нам, а колхозу. На нем росли картошка, лук, у некоторых — табак (но его обычно выдирали). За эти участки очень сильно гоняли, требовали хорошего урожая. Но урожай часто пропадал без полива. Кто ж его польет, если целый день колхозник на поле или на покосе? До ареста отца мы питались хорошо: картошка, свинина, яйца, молоко, рыбы. Много солили грибов. Пшеницу сеяли сами, сами же ее молотили. Хлеба было вдосталь. Сено косили неподалеку на лугах. После ареста отца у нас начался голод. Есть стали всего два раза: только утром и вечером. Ели гнилую картошку, очистки, пустые крапивные щи, лебеду, морковку, саранки (клубни лесных лилий), отруби. Маленькие дети умирали. В войну ели еще хуже: тошнотики из мерзлой картошки или очисток, черный горький хлеб (его пекли из чего попало). Нам в нашей стайке было холодно. Из щелей дуло. Мы их затыкали, чем попало. Но не помогало. Дрова (сухостой) надо было на себе привезти из лесу. Лошадь колхоз нам не давал. В таких условиях на учебу смотрели, конечно, сквозь пальцы. Но мы все равно были одни из лучших учениц. Однако, несмотря на это, всех Торгунаковых вычеркнули из списка, когда пришла из города разнарядка на курсы комбайнеров. В нашей деревне была только четырехлетка, а в настоящую школу ездили в Елыкаево. Для учебы условий не было. Писали на полях газет сажей, разведенной в воде. Мы и жили также. Мылись и стирали щелоком, так как мыла не было. Керосина, спичек тоже не было. Носили тряпичные пимы (раньше их катали из овечьей шерсти). В 1949 г. мы переехали в Кемерово. Долгое время у нас были проблемы с паспортами. Тогда паспорта выдавались только по справкам из колхоза, а в Силино что-то нам напутали. За нами была организована слежка «органов». Мама должна была ходить и регулярно отмечаться… Я считаю, что сейчас стало лучше жить. Плохо живет сейчас тот, кто жить не умеет. Это как с кулаками. Кулаки были не вредителями. Они были настоящими хозяевами. А советская власть приучила людей не заботиться о своем будущем. К коммунистам отношусь плохо. Считаю, что как прежние коммунистические лидеры, так и нынешние политики — это не те люди, которые должны стоять у власти.

 

Вот так: не требовался большевикам боевой офицер орденоносец даже в 1942 г.! А потому, вместо чтоб хоть в штрафбат направить, — его просто расстреляли. Так что победа в войне, как выясняется, большевикам вовсе не требовалась. Потому люди русские так отчаянно и бились с врагом, что понимали — более опасный враг у них находится в их тылу. То есть русский народ находился между молотом и наковальней. Потому, понимая всю ответственность, которая возлагалась на него, чтобы не допустить уничтожения всего русского населения России, он так сурово и лупил немца на фронтах. Понятно, если ему только позволяли большевики чужие изорвать мундиры о русские штыки.

 

 

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 112–118

 

 

Док. 112

Кочетова (Романова) Пелагея Ануфреевна родилась в 1927 г. в д. Боровая нынешнего Кемеровского района. Рассказ записала Почуева Ксения в 2001 г. (г. Кемерово)

Коллективизация у меня связывается с нищетой, голодом. Во время коллективизации я была совсем маленькая. Но помню, да и родители много раз вспоминали, что до колхозов у нас было свое хозяйство, и мы жили хорошо. До коллективизации дома были хорошие, большие огороды и еще были пашни за деревней. На лошадях ездили туда работать. Все было! Жили хорошо, сами на себя работали. До коллективизации все было. Кололи овец, делали шубы, ткали. Еда была своя, держали хозяйство, излишки продавали. На столе всегда было молоко, хлеб, мясо ели по праздникам и в выходные. Инструменты покупали. Какие могли — делали сами. Сани, телеги делали сами. У дедушки по материнской линии была даже мельница. Мой дедушка ездил в г. Томск покупал там товары, а здесь продавал. Был купцом. Он умер еще до раскулачивания. А его сына во время раскулачивания забрали, как сына купца. Куда его забрали, никто не знает. Те, кого забирали, уже никогда не возвращался… Отец отказался вступить в колхоз, и нас раскулачили. Выселили из собственного дома. Забрали все: дом, скотину, хлеб, яйца, молоко, мясо… В колхозе мы работали с утра до ночи. Сеяли, пололи. Дадут рядок полоть, а у него не видно конца. Так и полешь до вечера, пока норму не сделаешь. Если сделаешь, то поставят один трудодень. В колхозе все получали мало. Кто не имел огородов, те жили бедно. Ходили побирались, и я тоже ходила побиралась. К нам (беднякам) относились сочувственно, с пониманием... У нас в деревне забирали мужчин как врагов народа. Приходили ночью, говорили: «Собирайся!» Собирали их в сельсовет и оттуда уже никто не возвращался. В 1937 г. забрали полдеревни мужиков… Работали световой день. Нам ставили трудодни. Пока норму не выполнишь, сам не уйдешь. Все делали по указанию районного управления. Потом нам за эти трудодни давали поесть. Давали всегда по-разному. Сначала колхоз рассчитывался с городом (то есть даром отдавал урожай по плану), а потом, что оставалось, делил между колхозниками. Иногда совсем ничего нам не доставалось. Каждый выживал, как умел... мы жили полуголодной жизнью. Голод повторился в войну. Ели тошнотики. Хлеб в городе был по карточкам — 800 г на человека в день, на неработающего — 200 г. В деревне и этого не было. Моя сестра работала в столовой. За счет нее и выжили, поскольку она приносила домой суп. Особенно голодали летом, до нового урожая… На колхозных полях не разрешалось собирать даже колоски. Если кто подбирал или срывал колоски, а объездчик это видел, то он забирал колоски, а тебя бил плетью, несмотря на то, был ли это ребенок или взрослый. Мы были закрепощенными. Паспорта нам не давали потому, чтобы мы не уехали в город. В городе без паспорта не давали прописку, а без прописки не брали на работу. А без прописки и без работы тебя могли засудить и отправить в заключение. После войны мы лучше жить не стали. Особенно были тяжелыми 1946 и 1947 годы. Многие тогда погибли с голоду. Хотя войны уже не было... Где-то после 1950 г. жизнь стала лучше. Какие точно ограничения на личное хозяйство колхозников, я не помню. Помню, что были непосильные налоги на молоко (220 л. с коровы в год), шерсть, яйцо (100 яиц в год с семьи). Некоторые хозяйство не держали, но сдавать налоги должны были все. На личное хозяйство времени уходило много. Бывало, придешь с колхозного поля или фермы уставшая, а нужно корову доить, скотину кормить и т.д. Все дети в деревне учились до четырех классов. А потом надо было ехать в город. В деревне было мало грамотных людей. Грамотным в деревне считался тот, кто окончил 4 класса. Желающих учиться было много, но возможности у крестьян не было, так как было много домашней работы. Когда я родилась, моя сестра бросила школу, так как со мной некому было возиться. У нас в деревне церкви не было. Церковь была за 20 км от деревни, та, что сейчас называется Никольским приходом. В церковь мы ходили по праздникам. У нас почти все веровали. В церковь шли охотно. В каждом доме были иконы, украшенные полотенцами. В то время многие церкви закрывали, поскольку правительство было против Бога. А почему так, я не знаю. К священнику мы относились хорошо, все его уважали. Родители при нас никогда не говорили о политике, да, наверное, вообще не говорили, так как боялись.

 

Док. 113

Бабикова Ксения Даниловна родилась в 1928 г. в д. Барановка Щегловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Барановка)

Въезжаем в деревню. В первом, наугад выбранном дворе, спрашиваем про старых жителей деревни. Вышедшая к нам опрятная женщина в рабочей одежде с охотой объяснила, куда нам можно съездить, и сама согласилась побеседовать. Прохожу через уютный двор в добротный дом. Чувствуется в доме хозяйка: цветы на подоконниках ухожены, в доме нет пыли, чисто, воздух свежий. Сама хозяйка выглядит гораздо моложе своих лет, и ее никак нельзя назвать семидесятилетней. Прожив, как выяснилось, непростую жизнь, она не озлобилась. Прощаясь, с улыбкой все спрашивала, скоро ли, мол, за ней придут из карательных органов в связи с ее рассказом. Она, конечно, понимала, что в стране теперь многое переменилось, но страх перед властью, накопленный за долгую жизнь, не ушел. «Мало ли как бывает, — говорила она, — власть она, и есть власть». Летом 2003 г. составители сборника вновь посетили Ксению Даниловну и вручили ей свою книгу «Антилиберализм и либерализм в Кузбассе» (М., 2003. С. 103), написанную с использованием в том числе и ее высказываний.

Отца раскулачили в 1937 г. и отправили на Север. Из нашей деревни тогда многих мужиков угнали. За несколько приемов не менее 40 семей репрессировали. Мы, по привычке, это раскулачиванием называли. А деревня в то время у нас не шибко большая была. Мне тогда девять лет было. Помню, собрали их в конторе, а нас туда даже не пустили с отцом проститься. Его увели, и больше мы его не видели. Гнали отца вместе с другими мужиками до конца деревни. Мужики пешком идут, а охранники — на конях их гонят. Так и погнали по тайге в глушинку (плачет). Потом от отца письма приходили из Приморского края. Писал, что работает на известковом заводе. Подробностей, конечно, не сообщал. Оно и понятно: цензура же была. В 1942 г. от него пришло письмо, в котором отец писал, что ослеп и, что его, наверное, скоро отпустят домой. Мы его всей семьей ждали. Как мы его ждали! Как ждали! Но отец так и не приехал. И писем больше от него уже не приходило. Что с ним случилось, мы так и не узнали. Нас мама одна растила. А было у нее нас девять ребятишек. Из репрессированных мужиков никто домой так и не вернулся. Нет, подождите, один только дядя мой и пришел. Его вместе с моим отцом забирали. Он рассказывал, что тогда гнали несколько тысяч мужиков. Угнали всех на Восток строить железную дорогу. Почти все они погибли от голода и невыносимых условий труда и жизни. Из тех тысяч, по его словам, выжили только несколько сотен. А больше он ничего не рассказывал. Несловоохотлив он стал после той ссылки. В то время за лишнее слово могли снова забрать. Когда людей раскулачивали, то имущество отбирали. У нас забрали дом, амбар, косилку, коня. Нам еще повезло, так как мы получили маленький домик вместо нашего. Хоть на улице не остались. В школе нас учителя попрекали, что мы кулацкие дети. А соседи относились к нам нормально. Все оказались в одинаковом положении. У нас не оказалось ни одного человека, у которого бы не раскулачили родственника: в деревне же все друг другу — родня. Судьба по-разному распорядилась моими сестрами и братьями. Одного брата, с 1914 г. рождения, органы забрали в 1940 г. Он колхозных жеребят пас. На него написали, что кобыла отелилась, а жеребенок пропал по его вине. Брата сначала послали «гнать кубатуру» в Барзас. А потом, рассказывали, приехал «черный ворон» и его увез куда-то. Никакого следствия и суда не было. Никто его больше никогда не видел. Он пропал навсегда. А жеребенок тот потом нашелся. Он в чьем-то доме был заперт. Но властей это уже не интересовало… Старшую сестру мобилизовали на шахту «Бутовскую». Ей тогда, кажется, еще и 18 лет не было. Она вагонетки катала. Задавило ее там. Другая сестра в колхозе работала. Обуть ей нечего было, она босиком и работала. Простыла и умерла. Мама работала в колхозе, и мы ей помогали. Я травку на поле дергала, еще совсем маленькая была, отец тогда с нами еще жил. Тогда дети работали в колхозе как взрослые. Соберут ребятишек 7–9-летних и отправят на прополку поля. Нас, ребятишек, не отпускали на ночь домой. В кустах, около поля, стояла будка, мы в ней и ночевали. Рано утром вставали и шли в поле работать. Хоть и маленькая была, а тяжело было, уставала. Да и питались плохо. Наварят нам на поле картошку, кисель овсяной и хлеба 200 грамм на день дадут [это как в блокадном Ленинграде! — А.М.]. Никакой войны тогда еще не было. А когда я чуть подросла, уже поля корчевала, снопы вязала. В колхозе мы работали по многу часов. За работу нам записывали трудодни, на которые в конце года выдавали муку или зерно. Денег нам не полагалось. Жили впроголодь и до войны, и во время, и после войны. Женщины собирали после уборки урожая с полей картошку, зерно и еще что-нибудь для своих детей. За это их сажали в тюрьму как расхитителей социалистической собственности. Мама рассказывала, что одна бабка взяла из колхоза охапку сена для своей коровы. Отобрали сено у бабуси, чуть не побили. Не сослали ее, слишком старая была. Еще разные такие случаи были. Мясо мы не ели. Да откуда у нас, у колхозников, мясо, масло? Даже тот, кто корову держал, этого не ел вдоволь. Налоги нас душили! Ох, как душили! Все нужно было сдать государству. Себе оставались крохи. Мы сдавали добротные продукты, а сами ели всякую траву-лебеду. А в войну детям, как иждивенцам, не полагалось хлеб выдавать. Мама в 1944 г. чуть не умерла с голоду. Свои рабочие 200 г делила с моей младшей сестрой и с детьми родственников, которые у нас тогда жили. Но в колхозе не все бедствовали. Конторские и начальство жили хорошо. Они и питались, и одевались лучше, чем колхозники. Работали не так, как мы в поле — от зари до зари. Мы сами пряли, ткали. В магазинах купить нечего было, да и денег не было у колхозника… Знаете, что интересно, в колхозе хоть голодно жили, тяжело было работать, но с песнями на работу и с работы ходили. Народ веселый, добрый был, не то, что сейчас. Пели, наверное, потому, что это родители в нас вложили. Старые традиции соблюдали. Мама говорила, что раньше, в старину, люди часто пели. Истребили в нас традиции предков! Нам даже в Бога запрещали верить. Я вот сегодня не знаю, верующая я или нет. В церкви в войну зерно держали. После войны клуб там сделали, а потом ее подожгли, и она сгорела. Старушки всегда церковные праздники отмечали Пасху, Крещение, Рождество, Масленицу… Многие не приветствовали создание колхозов. Но все равно все работали и молчали. Кто недоволен, того быстро по этапу отправят. После войны ходили слухи, что колхозы распустят. Но этого не произошло. Во время войны думали, быстрей бы война закончилась. Думали, Гитлер в наших бедах виноват. Война закончилась, Гитлера уничтожили. И что? Как жили плохо, так и жили! Конечно, не в таком уже голоде… В школе нас заставляли вступать в пионерию. Но мы с подругами туда не пошли. Почему-то не захотели. И в комсомол, и в партию я не стала вступать. Боже, упаси! Бог спас от такой чертовщины! В 1947 г. я вышла замуж. Мужик мой в колхозе работал. Дадут на человека 8 кг муки, и растягиваешь ее, чтобы на месяц хватило. Но мы как-то жили. Привыкли ко всему. Сейчас сама удивляюсь, как мы выжили! Как-то так получилось, что мы с подругами со своими будущими мужьями не дружили, просто сходились и все. Некогда было дружить. Как-то не до свадеб было. Мой — с армии пришел, мы с ним и сошлись. И прожили вместе 50 лет. Когда замуж вышла, долго жили с мамой. У нас уже родилось пятеро ребят, мы только тогда смогли купить себе ма-а-аленький домик. Потом нам дали дом, да такой холодный, что вода замерзала. Дом, в котором сейчас живу, мы купили в конце 70-х, и тогда же более-менее стали обзаводиться мебелью, более приличной одеждой. Я — человек немолодой. И вижу, что неправильно люди живут. Воруют много. Все разворовали. А может, и воруют потому, что смысла в работе не видят. Это мы работали. А они на нас смотрят и говорят, что хоть работай, хоть не работай, все равно добра не наживешь… Знаешь, милая, разговорилась я с тобой. Старое вспомнила. И вижу, что ни одного яркого воспоминания мне из своей жизни что-то не приходит. Пожелаю ли я детям такой судьбы? Господи, помилуй! Наши дети уже не увидят нормальной жизни. Внукам бы она хоть досталась! Я им желаю, чтоб они жили не так, как мы. И войны чтоб не было. Пусть лучше нас живут! Наговорила я тут тебе на свою шею. Вот придут и уведут. Скажут, наболтала бабка лишнего. Деда же увезли! Боюсь ли я? А ты как думаешь? Конечно. Ой, заберут меня, заберут (смеется).

 

Вот теперь и начинаю понимать своего папаню — Премудрого Пескаря большевицкого лихолетья. Он ведь также ушел из деревни служить в армию после войны. И вот почему в деревню он уже не вернулся: он понимал — что его ждет по возвращении домой. А потому, дабы не угодить обратно в колхоз, понимая — какая там распрекрасная советская жизнь ему уготовлена комиссарами, сказался закончившим 8 классов, хотя закончил только 5. Да и в 5-й-то класс он ходил один из всей деревни за 10 км. Но началась война, а потому учеба стала уже невозможной: в ту пору не то, что за 10 км, уже сразу за околицей зимой могли сожрать  волки. Про голод во времена войны «за колоски» партии и правительства, которая началась в начале 30-х и закончится лишь в середине 50-х, он мне рассказывал. Но говорит, в деревне, несмотря на голод, жили весело — песни пели. И вот нам странным сегодня кажется: коль такая задача стояла у большевиков — народ русский под корень уничтожить — почему это им все-таки не удалось? А ответ сегодня найден. Что выясняется, при задержке дыхания, то есть во время того же песнопения, организм требует раз в 5 меньше еды, чем при молчании. И вот, кстати, от чего выжил в док. 107 голодный мальчишка, целыми днями орущий: «Есть хочу, есть хочу!» И, что второе, необыкновенная набожность крестьян. Отец мой, хоть и являлся членом КПСС (офицеров всех обязывали вступать в партию), перед любым делом говорил: «Ну, с Богом!» И крестился, как умел. Понятно, в деревнях все были таковыми. А на сегодня уже вычислено, что и молитва представляет собой дополнение к еде. Серафим Саровский, например, питался пару раз в неделю. Да и то — снытью — то есть травой. И ничего — так жил годами, проводя все это время в молитвах. Так вот, наелся мой отец первый раз в своей жизни уже находясь в военном училище. Наелся одной соленой селедки без хлеба, не зная о том, что потом будет сильно хотеться пить. А вот пить как раз и нечего было. Он тогда чуть не умер. И вот что интересно, он, пошедший учиться из 5-го класса в 9-й, затем еще и помогал своим сверстникам, благополучно закончившим 8-й. А потом еще и институт закончил. Мало того, в своей дипломной работе скрепер разработал, не имеющий аналогов. В деревню, понятно дело, он уже больше не вернулся, распрекрасно понимая — какая жизнь его там в советском колхозе поджидает. Кстати, о своем голодном детстве он мог мне и не рассказывать — у него ребра торчали как крылья у птицы в разные стороны, показывая, что в детстве он сильно голодал и у него был вспухшим от голода живот. Так ребра торчащими и остались до самой его смерти. Вот что такое большевизм в деревне. И если мы не осудим большевизм в качестве геноцида, много более опасного для человечества, чем даже фашизм, то он, а вместе с ним и все его «прелести», обязательно повторится.

 

 

Док. 114

Васильева Валентина Петровна родилась в деревне под Омском в 1928 г. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Подъяково)

Я, конечно, могу рассказать про то, что ты, девушка, спрашиваешь. Но не заберут ли? Ведь не шутка в деле, я стану говорить не так, как про то в книгах написано. Про правду жизни мы только промеж собой могли говорить. Да и то. Это сейчас все можно говорить. Мы привыкли к другому. С начальством или с кем приезжим мы всегда знали, как говорить. Как нужно им, так мы и говорили. Родилась я под Омском в 1928 г. Родители переехали в Сибирь, когда в нашей деревне начали раскулачивать. Сначала отец устроился на бурразведку в г. Щегловске (сейчас Кемерово), потом подался на прииски. А нас, маму и четверых детей, отвез в Щегловский совхоз. До этого мы жили в бараке. На приисках он ничего не заработал. Приехал к нам в Щегловский совхоз, и мы остались там жить. У отца был свой движок, и его с этим движком попросили поработать по найму в соседней деревне Подъяково. Тогда там не было ни одного трактора. Так в 1936 г. мы переехали сюда, в Подъяково. Отец сначала получал за свой труд деньгами и хлебом, а потом ему пришлось записаться в колхоз. То есть, из свободного работника, нанятого за деньги, он превратился в колхозника. А в колхозе что? Денег не платили!.. Пока мы были совсем маленькими, наша мама в колхозе, кажется, не работала… А когда мы чуть подросли, сами стали работать в колхозе. Мне было меньше одиннадцати, а я ходила полоть траву, вязать снопы. Знаешь, как работали? От зари до зари! Рано утром все были уже в поле — и ребятишки, и взрослые. Кто пашет, кто силос закладывает — у всех работа была. Хорошо работали, не то, что сейчас (тяжело вздыхает). Уставали, правда, сильно! Из-за работы нам даже некогда было дружить с парнями. У нас не принято было делать подарки друг другу при ухаживании. Да и что колхозник мог подарить? Нищие мы были! Нищие. Работали почему-то с песнями. Солнце на закат, а мы домой идем с работы и песни поем. Весело как-то было. Хоть материально беднее, но дружнее и веселее. На праздники все собирались: и взрослые, и ребятишки, и молодежь. Это еще со старых обычаев осталось, чтоб вместе и чтоб без пьянки. Сейчас как вспомню, так душа замирает. От отцов нашим отцам такое досталось. Но куда-то оно делось при нас постепенно. Материального достатка у нас в семье не было. Но нищими мы себя не считали. У нас дом большой был, две комнаты. Во дворе — стайка, баня. Баня по-черному топилась. Это когда печка без трубы. Получается, что баня натапливалась не только огнем, но и дымом. Копоти на стенах, конечно, было полно. Но запах в такой бане был непередаваем здоровый, свежий, родной. В деревне почти у всех бани были. Мебель в доме вся самодельная: буфет, стол, скамейки, диван, 2 кровати с матрацами из соломы. Белья постельного тогда не было, спали одетыми. Кому места на кровати не хватало, тот спал на полу. Одевались в холщевую одежду. Это такая ткань, похожая на мешки. Мама из такого холста нам одежду шила. То, что сошьет, мы долго носили. Постарше мы стали, мама шила нам платьишки из ситцевых мешочков, которые были тарой на заводах в Кемерове. Эти мешочки работники заводов воровали и на базаре продавали, а люди из них одежду шили. Я уже девушкой была, когда мама сшила мне платье из газового материала и выкрасила химическими чернилами. Я в этом платье приду на танцы, а наши ребята говорят: «Москвичка пришла». По тем временам это было такой роскошью! А, в общем-то, мы носили что попало. Купить негде было, да и какие у колхозника деньги?! За свою жизнь я так красивых вещей и не поносила. То купить негде, то денег нет. Обувь брезентовая, из шахтовых конвейерных лент ее шили. Галоши в продаже появились позже. Носили их на босу ногу. Зимой носили фуфайки да пальтишки. Это в Сибири-то! Шубы были у тех, кто побогаче жил, кто с ранешних времен их сумел сохранить. Родители говорили, что до колхозов у всех сибиряков зимой основной одеждой были шубы из овчины. Почти в каждом доме тулупы были, в которые можно было завернуться в санях с ног до головы. Мне кажется, что всю жизнь мы только и работали. И вспомнить нечего! А питались плохо: травой да всяким подножным кормом. Во время войны я поварихой работала, картошкой, кашей и киселем овсяными питались. Тошнотики ели. Такая гадость! Голодно было всегда — и до войны, и во время нее, и после победы. Когда шли на работу в поле, то еду брали со своего огорода: картошку, огурцы, капусту. На поле для колхозников варили, но этим наесться было нельзя: каши да кисели. За них потом высчитывали из трудодней. Мы всегда полуголодные были. Люди выживали, кто как мог. Собирали отходы, то, что на поле оставалось после урожая. Но тогда закон был, в народе его прозвали «Закон о колосках», который запрещал такой сбор. У нас две женщины взяли отходы в колхозе. Их поймали и дали по три года. За что?! У одной из них было много детей, ее судили и увезли. А другую оставили отрабатывать в колхозе. Их односельчане жалели. Все же так делали. Но попались они. И наша мама ходила по полям, собирала колоски. А как нас налоги давили? Просто ужас! Шерсть отдай, мясо, яйца, молоко — все отдай. И ничего нам за это не платили. Держали живность в хозяйстве потому что, где какой носок свяжешь, где валенки скатаешь. Выкручивались. Свое имеешь, а пользоваться не смей! От налогов и от колхозов убежать было нельзя… Мы вот, сколько себя помню, все впроголодь жили, хоть и работали честно. Жить легче стало только при Брежневе. Даже не при Хрущеве. Почему так жили, не знаю. Мы властей старались не касаться. Чем дальше от власти, тем лучше. Целее будешь. С такими словами, какими я сейчас про колхоз рассказываю, тогда никто бы не уцелел... Вот ты спрашиваешь про самые яркие воспоминания в жизни, а я не знаю, что на это сказать. Да какие там воспоминания! Здоровье мое сегодня отвратительное. Потому, что весь организм изношен. Работали на износ. У нас на курорты никто сроду не ездил. Работать нужно было... За отпуск мы предпочитали брать компенсацию и продолжали работать. Да и хозяйство свое, без него не выживешь. Куда от него уедешь? И денег не было на поездки. Обнову бы какую-нибудь справить на отпускные, да и ладно! Эх! Жизнь! Растревожила ты, моя милая, своими расспросами. Живешь, не задумываешься, все как будто так и надо. А как вспомнишь! Все время работа, работа, работа и вспомянуть нечего! Когда больше трудились до войны или во время — не знаю. Уйдешь в пять утра и возвращаешься в двенадцатом. Вот и все воспоминания. Не дай, Бог, такой жизни никому! Я внучке своей родной такой жизни не пожелаю!

 

Тут удивляешься только одному: как это большевики не додумались за использование списанных транспортирных лент людей убивать или хотя бы на верную смерть в Нарым забрасывать, как за подобранные с убранного поля гниющие колоски? Похоже, что планировалось и это, но помешала им война. А ведь в войну, как это ни покажется странным, мы имели потерь много меньше, чем во времена мирные. То есть классовая борьба, представляющая собой борьбу класса тунеядцев против класса тружеников, сжирала народу много больше, чем чудовищные потери на фронтах, когда людей бросали на смерть с одной винтовкой на троих, подпирая их спины пулеметами заградотрядов.

 

Док. 115

Никиточкин Анатолий Иванович и Никиточкина (Сысоренко) Мария Владимировна родились в 1928 г. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (п. Щегловский)

Мария Владимировна: В Подъяково была семилетка, ее я не закончила. Училась всего 4 года. Летом работали, зимой учились. Да какая там учеба? Нужно было работать. Летом мы, как говорится, на ходу спали. Днем за сенокосилкой бегали, снопы вязали, а ночью скирдовали или молотили. За это нам, палочки писали, на поле бурдой кормили или картошкой!.. моих родителей раскулачили. У нас тогда было 2 лошади, 2 коровы, поросята, курицы. Родителей раскулачили, и все забрали. Забрали даже гармошку у брата. Так ее жалко было, наверное, потому и запомнила, хотя мне тогда годика четыре было. Хорошо запомнила. Да и родители об этом не раз потом говорили. Имущество наше описали, а куда дели, не знаю. Отца не забрали, и мы начали все с нуля: дом поставили, хозяйство завели. К нам односельчане относились нормально. Ведь у нас все так жили — у всех хлеб выгребали, скот уводили. Помню, мальчик на воротах частушку пел: «Ешь-ка, Ваня, молока-то нет, где наша корова, повели в сельсовет». Вот как плохо было жить. Но нам было весело. В горе не бросались, песни пели. Не то, что сейчас. После войны нам полегче стало жить, когда Маленков адские налоги отменил. В магазинах в 50-х годах и мануфактура появилась. Можно было купить что-нибудь. А то за три метра ситцу в очередях руки друг другу выбивали. У меня до сих пор рука-то не поднимается, в очереди повредили.

Анатолий Иванович: Раньше люди уважали друг друга. Человек последнюю рубашку делил пополам. Не то, что сейчас. На работе обедать сядем, каждый свой тормозок раскладывает, и вместе все едим. И не пили. А с чего пить? Какие в колхозе деньги? А налоги какие!

Мария Владимировна: Мы работали и работали. Ни выходных не было в колхозе, ни отпусков. А в совхозе были и выходные, и отпуска. Но отпуска появились не то в 1948 г., не то 1947 г. Они были по 15 дней. Мы чаще всего брали за отпуск денежную компенсацию. Не было у колхозников и пенсии. Совсем старых стариков дети кормили, а государство ничего не давало. Но ничего выжили, детей вырастили. У нас с мужем трое детей, все они ученые: по десять классов закончили. Внукам мы желаем хорошей жизни. Чтобы они в достатке жили, весело и свободно. Не так, как мы!

 

Док. 116 Яковлева (Нефедова) Антонина Петровна родилась в 1928 г. в д. Пермяки Беловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Болотов Константин в 2000 г. (г. Белово)

Бедных в деревне было больше. Я думаю, они были либо ленивые, либо за что ни возьмутся, все наперекосяк! Помню я и картины раскулачивания. Моя мать была активисткой колхозов. В активистах в основном ходили бедняки. Они становились бригадирами. А председатель у нас был, вроде, из приезжих. Мама сама раскулачивала — ходила по дворам, подгоняла подводы. На них погружали хлеб, мясо, зерно, шерсть у кого что было… мать жалела тех, кто создавал запасы трудами своей семьи. Вот к ним она прибегала ночью и предупреждала, что утром их придут раскулачивать. Кулаков выселяли куда-то в Томскую область. Выселяли всю семью. С собой разрешали брать только самые необходимые вещи. Но у нас говорили, что их вовсе даже не выселяли, а где-то расстреливали. Не знаю, правда это или нет, но только никаких вестей о выселенных к нам в деревню никогда не приходило. Да что там кулаки! Многие и бедняки не хотели заходить в колхоз. Особенно те, кто имел какую-нибудь коровенку или еще что-то из скота. Очень не хотелось отдавать свое. Не вступившим в колхоз, урезали землю и покосы. Их облагали огромным налогом. Мы были в колхозе, и то нам приходилось сдавать по 300 л молока в год. А у единоличников налог был куда больше нашего. Помню, мы с сестренкой все лето ходили на молоканку и сдавали по ведру в день. Себе оставляли только утренний надой. Но его семье не хватало. А если ты не сдашь налог, то приходили и забирали все, что можно: скотину, зерно. В колхозе родители работали за трудодни. Помню, что им отводили какой-то участок, который надо было прополоть за день. Работали они всегда допоздна. Я им стала помогать с 6 лет. Работали в любую погоду. Я не помню, чтобы садились надолго отдыхать. Работали, работали и работали. Набирали трудодни. А в конце года нам на них давали либо пшеницу, либо деньги. В детстве мне всегда хотелось есть. Сколько бы я ни ела, мне всегда еще хотелось… Про нынешнюю деревню я бы не сказала, что там нищета. Кто работает, тот и хорошо живет. И до колхозов так было. Другое дело, что деревня сейчас запилась.

 

Док. 117

Федорова Мария Григорьевна родилась в 1928 г. в д. Второй Новониколаевке Новосибирской области. Рассказ записала Монгуш Саяна в 1997 г. (г. Кемерово)

Мы, слава Богу, в раскулаченные не попали. Эта беда стороной обошла нашу семью. Хотя, конечно, видела и слышала о раскулаченных семьях. Соседи наши попали в их число. А наша семья в те времена жила скромно. У нас было много детей. Аж восемь ребятишек! Хозяйство считалось небольшим лошаденка, две коровы. Работали в своем хозяйстве с утра до вечера. Потом зарабатывали свой хлеб. Дети, кто постарше, помогали родителям. Все так жили. И те соседи, которых раскулачили, тоже так же жили и работали. Хозяйство, правда, у них было чуть побольше нашего, изба получше, да детей поменьше всего пятеро. Они трудолюбивыми были. Вот и нажили скотину, огород и все такое. Про них все так говорили. Справедливо ли было все отбирать у них и высылать?! Конечно, нет! Какое справедливо? До сих пор думаю, как можно было забирать у людей все?! И скотину, которую они вырастили, годами ухаживая и заботясь о ней. И весь инвентарь, который они сами смастерили или купили, годами откладывая деньги. Все наживали своим трудом, нелегким трудом. Да какие же они кулаки-эксплуататоры? Работали! Вот и имели. В жизни всегда так: не поработаешь — не полопаешь! Картину раскулачивания никогда не забудешь! Кулачили их на глазах у всей деревни. Помню, приехали несколько человек (пять или шесть) из города. И сразу же забрали три семьи. Родители потом рассказывали, что нашим соседям дали всего полчаса на сборы. Им разрешили взять кое-что из детской одежды, лопатку, топор, чугунок и еще из посуды. Сложили все в одну телегу, туда же детей посадили и куда-то отвезли. Больше их никто не видел. Я хорошо помню, как их дети сильно плакали, ревмя ревели. Мы смотрели на них и тоже плакали, хотя не понимали происходящего. За что их так? Почему у них все забрали? Зачем их увозили? Тогда, да и потом, никто не знал. По-моему, никто и не расспрашивал. Молчали и плакали! Боялись что ли? В деревне к этим семьям относились хорошо. Уважали их за трудолюбие. Поэтому и до боли было обидно смотреть на эту несправедливость. А поделать люди ничего не могли. Все понимали, что если ты за них заступишься, чего доброго, сам окажешься на их месте. И у тебя все заберут, раскулачат. У всех же маленькие дети были. Вот и молчали односельчане. Я тогда маленькая была, но весь ужас до сих пор стоит перед глазами. Видно, родители и односельчане друг другу не раз об этом рассказывали. Помню, боялись, а рассказывали… Помню, что родителей никогда не было дома. Сама же я стала работать в колхозе уже в войну, хоть и девчонкой была. Работали весь световой день. И в мирное-то время в колхозе работать нелегко, а в войну и подавно. Работали, как лошади, без отдыха. Деньги получали в каком-то очень маленьком количестве. Очень часто по дороге в школу с детьми случались голодные обмороки. Чего только не было? А ведь все пережили!

 

Док. 118

Суслова (Цесаренко) Людмила Андреевна родилась в 1928 г. в п. Чуртан Тюменской области. Рассказ записала внучка Суслова Дарья в 2001 г., (п. Новый Ленинск-Кузнецкого района)

Мои родители ходили в работниках. Жили бедно. Отец на себе из лесу натаскал коротеньких бревешек и построил маленькую избушку. Мне мать рассказывала, как колхозы сочинялись. Сначала образовали коммуны. В коммуну угнали коров. А потом что-то случилось и коммуну распустили. Мы же дети были. Но помню точно, что папа был председателем той коммуны. За то, что отец коров распустил, его из председателей выгнали. А потом, когда колхоз сделался, то соседи по доброй воле коров в него уводили. Отца из председателей коммуны выгнали, но когда раскулачивали соседей, его вызвали и спрашивали насчет их хозяйства. Спрашивают про Митю Кимина — богач он или нищий. Сказать, что богач, сразу — за шкирку и в ссылку. Папа был очень умный, он сказал: «Митрий Тимофеич от нищих ушел, но до богатых не дошел, ходит в середняках». Середняков не ссылали. Тех, кого высылали, очень работящие были. Помню, как забирали Федора Архипова. Он в это время лед долбил на молоканку. За ним пришли милиционеры, а он им говорит, подождите, мол, товарищи, надо мне эту льдину доколоть. Ему уезжать в неизвестность, а он все еще старался что-то для хозяйства сделать. Вестей никогда не приходило от сосланных… Потом к нам раскулаченных пригнали. С собой им там ничего не давали взять. Детей маленьких гнали. Они держались за материнские подолы. Да это издевательство!.. Траву ели, лебеду, лист боярышника. Я маленькой тогда была, но помню, сушили траву да толкли, как муку. Щавель конский ели, много другой травы. Если была корова, эти опилки из травы заливали горячим молоком. В норах крысьих хлеб выкапывали. Ходили в чужую деревню колоски собирать. В нашей деревне с этим было очень строго. У нас мы собирали колоски только для колхоза. А в чужой деревне воровали их для себя. За нами гнались с плетьми на конях. Сколько успеешь, спрячешь в кошель и убегаешь. Знаешь, как много мы работали?! Получали колхозники три выходных за год. Вот как!.. После войны только годов через пять стали лучше жить. Ожили. Тогда и хлеб стал, и одежда. Даже лапти сняли. Еще бы так пожить. Была коровенка, куриц с десяток. Но молока надаивали мало, а план был большой государству сдать 400 л при жирности 2,2 %... Носили все лето. Мы молока и не видели. Только обрат да сыворотка… Все жили, мне кажется, одинаково. Лучше только кладовщик и председатель.

 

 

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 119–127

 

 

Док. 119

Тарасова (Непрокина) Клавдия Максимовна родилась в 1928 г. в д. Шодрово на юге Кузбасса. Рассказ записала Богоудинова Ольга в 2001 г. (г. Мыски)

В семье было четверо детей. Жили хорошо. Имели справное хозяйство. Целые поля были засеяны пшеницей, просом, овсом. Было три коровы, куры, гуси, козы и свиньи. Работали сами, наемных рабочих не держали. Коллективизация ассоциируется, прежде всего, с арестами. В 1932 г. арестовали отца, увезли в неизвестном направлении. И больше его никто не видел. Таких в деревне было много. Бедняки в деревне были. Это были либо подростки, оставшиеся без родителей, либо пьяницы, либо лентяи. Землю имели все, но не все любили на ней работать. Лентяи сдавали ее в аренду, а сами либо пили, либо перебивались каким-нибудь ремеслом. Лентяев никогда никто не уважал, как не уважают и сейчас. Часто бедняки становились бродягами. Ходили из дома в дом и попрошайничали. Просили поесть, переночевать, собирали милостыню. Совсем немногие из них нанимались на сезонную работу к зажиточным крестьянам, в основном, за харчи и постой. Раскулачивание происходило в 1932 г. Ездили ночью, арестовывали мужчин, вскрывали амбары, кладовые. Забирали все: картошку, зерно, даже жмых от подсолнухов. За одну ночь в деревне арестовывали 40 человек. Большого богатства у людей не было. Например, Дорохова арестовали за 7 овчин и гармошку. Забрали и его «богатство», и самого хозяина… В колхозы шли добровольно, но не от того, что сознание возрастало. Просто до этого у всех отобрали половину огорода, а при вступлении в колхоз ее вернули обратно. Этого было достаточно, чтобы народ шел в колхоз... В колхозе работали за трудодни, а на них прожить было невозможно. В колхозе даже дети работали. Кто помоложе — на прополке или пасли скот. Кто постарше — косили, молотили наравне со взрослыми. От собственного хозяйства колхозники платили налог. Если имели кур, то платили яйцами, если имели корову или овец, то — молоком, мясом, шкурами. Много картофеля забирали. Все куда-то увозили. Налог платили даже с каждой яблони. Поэтому у кого были сады — их повырубили… патефон и швейная машинка считались предметами, по которым квалифицировалось «богатство». Их владельцы подлежали раскулачиванию. Налог на яйца платили все, даже те, кто кур не имел. У колхозников почти ничего не оставалось… Раньше во всех деревнях были свои церкви. На самом видном месте стояли, на возвышенности. Народ в церкви ходил постоянно — с малолетства и до глубокой старости. Священников уважали, относились к ним как к необыкновенным людям. Во время советской власти Крупская приказала все церкви по деревням ликвидировать. Сначала сняли все колокола, потом в церкви засыпали зерно, превратили их в зернохранилища… Ты думаешь, деревня погибает? Не погибает она. И сейчас кто хочет работать, тот там живет прекрасно. Создают свои фермерские хозяйства. Дальний родственник в Алтае имеет землю, свой минимолзавод и миниколбасную фабрику. Работает, правда, как проклятый. Опять же налоги давят сильно. Может, поэтому и не может выбраться. Как и раньше, с тех, кто старается работать, государство старается содрать три шкуры.

 

По теории прибавочной стоимости К. Маркса одна часть труда уходит на работающего человека, а другая присваивается капиталистом. Но большевики присваивали себе практически все. Мало того, личное хозяйство, где человек трудился в неурочное время, также облагалось налогом, изымавшим в пользу государства основную часть производимого! Такой сверхэксплуатации не знал ни один экономический строй (ни рабовладельческий, ни феодальный, ни капиталистический). Даже в рабовладельческом обществе поддержание физического состояния раба брал на себя его хозяин. Не было такой эксплуатации и при феодализме [1].

«Жизнь при советской власти хуже, чем при крепостном праве, — говорил кузнец совхоза “Анжерский” в 1943 г. (на него донесли)» [53] (с. 81).

 

Док. 120

Мещерякова Мария Ивановна родилась в 1929 г. в с. Хмелевка Алтайского края. Рассказ записала внучка Завозина Елена в 2001 г. (г. Салаир)

Родители матери жили в деревне. Отец служил офицером сначала в царской армии, потом, кажется, в Красной армии. В деревне был дом, как сейчас помню, расписной. Комнаты резным деревом обшиты. Мебели тогда не было, а были самодельные лавки (стояли вдоль стен), печь русская, палати. На печи бабушка спала, на палатях мы, дети. Хозяйство вела мать, отец служил, высылал деньги. На них нанимали рабочих. Хозяйство было большое: лошади, коровы, гуси, овцы. Поэтому рабочих нанимали постоянно. Работать шли охотно, потому что их не обижали, всегда расплачивались с кем деньгами, с кем продуктами. Смотря, как договорятся. Отец матери вернулся из армии, когда стали раскулачивать. Попал в списки кулаков. Хозяйство забрали в колхоз, а может, растащили. Тогда ведь ничего не докажешь. Дом забрали под сельский совет. Отца с матерью, то есть моих дедушку и бабушку, сослали как зажиточных. Мол, люди на них работали. Гнали их этапом пешком в Нарым. С собой самые необходимые вещи брали, что можно было унести в руках. Да и брать-то нечего было. Все ведь разорили. Дорогой очень много людей поумирало. Тут же у дороги их и хоронили. В Нарыме состоялась комиссия. Отца с матерью освободили. Но дед к тому времени уже умер. Бабушку отправили обратно на лошадях. Но она тоже не доехала. Умерла под Новосибирском. За что сослали? А ведь отец был награжден Георгиевским крестом. Воевал на Карпатах. Вывел армию из окружения. Служил, мол, в царской армии, поэтому — враг. А в какой армии ему было служить, если тогда Царь был? Россия-то Царская была. Отец же за Россию воевал. Собирали людей и агитировали, чтобы вступали в колхоз. Обещаний много было: вместе сеять, убирать и осенью делить поровну. Кому-то это нравилось. А кто не хотел вступать, у них сжигали дома. Деваться некуда. Работали с утра до ночи в поле. Пахали, сеяли, жали вручную. Была установлена норма работы за одну «палочку». Выполнить ее было очень трудно, а иногда и невозможно. Ставили полпалочки, смотря, сколько наработал от нормы. На одну палочку давали сколько-то граммов зерна, не помню. Но мама говорила, что очень мало. Поэтому мама всегда по 1,5 нормы вырабатывала. Но все равно держались за счет огорода и своей скотины. Иначе чем жить? Не потопаешь, не полопаешь. Кто работал, тот как-то и жил. Не работали ленивые и больные. Они ходили и просили милостыню. Воровать боялись, лучше попросят. Если держишь скотину, например, корову, то должен сдать государству: молоко, мясо, яйца, кожу, даже телят от этой коровы. Был план… люди умирали с голоду. Денег колхозникам не давали, хлеб не давали. Да еще налоги большие. Работай, знай, за палочки. Паспортов тоже не было, в город не ездили. Да и зачем? Денег все равно нет. В магазине — мыло, спички, соль. Продукты все — с собственного огорода. Воровали в колхозе мало. Боялись тюрьмы. Тогда с этим строго было… В церкви клуб сделали, кресты сожгли. Но клуб недолго был в церкви: сгорела она. Люди говорили, что не случайно. Переехали родители с нами (7 детей) в город Салаир. Тут вскоре война началась. Отца несколько раз забирали, но возвращали. На фронт забирали всех, не спрашивали, хочешь ли, нет? Детей забирали в ФЗО, учиться, мол. Но на самом деле — работать на заводах. В 10 классе, помню, пришли из горсовета. Назвали фамилии, построили в шеренгу и увели нас в какой-то подвал. Мы там два дня сидели. Потом пришел папа и меня забрал, а ту группу отправили в Ленинград на военные заводы. В школу мы шли и боялись, что заберут в ФЗО. Не спрашивали ни ученика, ни родителей. Осенью учеников уводили пешком на 1–2 месяца на уборку урожая. Молотили хлеб вручную. Спали мы на нарах в бараках на соломе. Кормили плохо. Даже помыться негде было. Поэтому все мы завшивленные были. Однажды мы сбежали. Нас в лесу на лошадях догнали и вернули. Хлеб давали по 300 грамм в день. Он был пополам с овсом и недопеченный... С весны до осени собирали травы в лесу, ягоды, грибы, колбу… Тяжело было, но как-то выжили. У кого хозяйства не было, тем тяжело. Осенью ходили на поле и собирали колоски (это после уборочной). Подбирали мороженую картошку и ели. Если поймают — 3 года тюрьмы. К чему такое делать было? Люди с голоду мрут, а колосье пусть пропадает! Мы ведь не воровали. В 1949 г. вышла замуж. Муж пришел с войны на костылях. Выучился на счетовода, потом заочно закончил институт. Стал главным бухгалтером в совхозе. Я работала учительницей начальных классов. Помаленьку обзавелись хозяйством: коровы, свиньи, овцы, гуси, куры, огород 50 соток. Как вспомню, тяжело было! С работы придешь, приготовить кушать нужно, скотину убрать. А по ночам хлеб пекла, стирала и тетради проверяла. Откуда только силы у нас были, я не знаю! Всю жизнь жили за счет своего хозяйства. Если бы не скот, не огород — как жить? Надо любить землю!

 

И вновь — не фашисты ли большевики? Кто еще мог сжигать у мирных граждан их дома???

 

 

Док. 121

Кухта Алексей Дмитриевич родился в 1929 г. в д. Кайлыцк Тайгинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал внук Кухта Алексей (г. Тайга).

Мой отец организовывал колхоз «Новый быт». Своих собственных детских впечатлений о том времени у меня не осталось. Но родители говорили, что в колхоз идти они не хотели, так как были зажиточными. Просто отец был грамотным и его уполномочили заниматься колхозом. Бедные шли в колхоз охотно, но большинство в деревне были середняками. Эти и были против. Бедняками в деревне считали тех, кто работать не хотел, кто должным образом не занимался своим хозяйством. Это были пьяницы. К беднякам относились как к тунеядцам… Чтобы колхозники никуда не уезжали, им не давали паспортов. Как только паспорта выдали в 50-е годы, так оно, действительно, и получилось. Все мои братья и сестры разъехались по всей стране. Многие остались в Анжерке, так как этот город ближе всех к нашей деревне… Счетоводами, кладовщиками, бригадирами ставили грамотных людей, тех, кто имел 4 класса образования или больше. Они и председатель жили «справно», лучше всех в деревне. Всех их избирали на общем колхозном собрании. Но на нем открыто их не критиковали. Их боялись. Обсуждали за углом. Рабочий день длился с утра до вечера. Выходных не было ни зимой, ни летом. Пенсионеров в колхозе не было. Старики были, но пенсию не получали. Вручную сеяли и жали. Косили тоже вручную. Зимой на молотилке молотили зерно, сдавали госпоставку. Женщины трепали лен. Так что работы было много круглый год. Работали в колхозе с 12 лет… Как врагов народа, из нашей деревни забрали двоих: моего отца и пьяницу Малаша Петра. Люди говорили, что обоих забрали «для процента»… Деревня до сих пор не может вырваться из нищеты, потому что государство так и не заинтересовало людей заниматься землей. Государство в экономике не ставит на первое место аграрный вопрос. Оно ничем не помогает фермерам. Людей разучили работать на земле.

 

В 1946 г. фронта уже не было. Но людям по-прежнему объясняли продовольственные дефициты военными нуждами. На самом деле причин голода 1946 г. было в основном две: копили запасы для отмены карточек в 1947; продовольствие шло в оккупированные Советской армией страны с тем, чтобы в них за нашу еду строился социализм [1].

Вот так умеют большевики «любить» свой народ: фашистов кормили, а русские, победители, при этом мерли от голода как мухи… Однако же причина голода была еще и третья: вернуть победителей в стойло — втоптать в грязь. А лучшего для этого средства, чем голод, еще не изобретено. Большевизм этим средством и пользовался с 1917 по 1957 гг. — 40 лет год за день — просто Библейский какой-то ужас, перенесенный сюда захватившими Россию хананеями из Синайской пустыни.

 

Док. 122

Зениткина (Криво) Галина Александровна родилась в 1929 г. в д. Тарасово Промышленного района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Лобанова Анна (п. Промышленный)

Я сейчас заведую местным краеведческим музеем. Ты сама можешь убедиться по музейным документам, что раскулачивали обычно многодетные трудолюбивые семьи, имеющие все, чтобы нормально жить, нормально есть. Раскулачивали и тетку Анюту — сестру отца. Подъехали к дому на санях, погрузили на них все семейство (двух взрослых и трех детей). Позволили взять с собой лишь узелки с одеждой да провизией на несколько дней. Повезли сначала в Новосибирск, затем переправили в Нарым. Там пришлось строить для себя шалаш, выкладывать печь из камней. На работу они ходили под конвоем. За непослушание их били плетью. Нашей семье удалось избежать раскулачивания, так как мама, вступив в колхоз, стала «красной свахой», активно агитируя односельчан вступать в него… Работали в колхозе от темна до темна, выходных не было. В своих личных огородах работали после того, как заканчивались сезонные работы в колхозе. Колхозникам разрешалось иметь личное хозяйство, но оно облагалось налогом. Надо было сдать большое количество молока, масла, мяса, яиц и шкур скота. Размеры личного хозяйства ограничивались. За превышение ограничений человек исключался из колхоза, лишался избирательных прав. Денег в обиходе колхозников практически не было, работали за трудодни. В конце года, выполнив твердые государственные поставки, на колхозном собрании (они, как правило, проходили по ночам) рассчитывали, сколько останется на трудодни. Иногда, в зависимости от года, на трудодень приходилось по двадцать, а то и тридцать копеек (В 50-е годы, например, булка белого хлеба стоила 2 руб. 75 коп., сапоги — 300 руб., зимнее пальто около 1 тыс. руб.)…  Когда началась война… в деревне был жуткий голод: ели дохлую скотину, гнилую картошку. Выручал лес: грибы, ягоды. В селе остались одни женщины, старики да дети. Работали до изнеможения, подбирая с полей все до последнего колоска... Как директор музея, я могу сказать, что в нашем Промышленновском районе более половины ушедших на фронт не вернулись (ушло 11 550 человек, вернулись 4 500 чел.).

 

Док. 123

Овчиникова (Гранат) Диана Ивановна родилась в Киеве в 1929 г. Рассказ записала внучка Овчиникова Надежда 2001 г (г. Кемерово)

Мои родители жили в деревне. Держали хозяйство: корову, лошадь, свиней. Имели полтора гектара земли. Во время коллективизации они не вступали в колхоз. Их обложили такими налогами, что в конце концов они были вынуждены вступить в него. В 1937 г. сдали корову, лошадь, землю и инвентарь. До коллективизации деревня в целом выглядела зажиточной. Были и богатые, и бедные. Жили плохо те, кто пьянствовал и не хотел работать. А кто работал, тот и жил хорошо. У него были и свой хлеб, и мясо. Кулаки — это крестьяне, у которых было много земли, скота, инвентаря. Они много работали, за счет этого у них было все. Середняки это те, у которых было необходимое количество земли и скота. У бедняков не было ничего, они и не хотели работать. А когда всю скотину согнали в колхоз, пошел большой падеж скота. Лошади и коровы стали падать массами. Зерно все забрали в колхоз. А люди остались без ничего. Но ведь семьи были большие, по 7–10 человек. Народ стал жить — хуже некуда. Раскулачивание проходило ужасно. Приходили и забирали все. Некоторые крестьяне хлеб закапывали в землю. Но его все равно находили и отбирали. Конфискации подлежало все: от хлеба до скотины. А если были добротные дома, то забирали и дома, а хозяев выселяли. А если они много говорили, то расстреливали. Выселяли людей в Сибирь. С собой разрешали взять только необходимое. Протеста со стороны крестьян не было, все молчали потому, что боялись. Активистами на селе становились комсомольцы, звали их комса. Отношение к ним было презрительное. Председателями и бригадирами становились бедные, лентяи, которые не умели и ничего не хотели делать. Их колхозники презирали, потому что от них никакой пользы. До коллективизации одежда у крестьян в основном была холщовая. Богатые ходили в суконных одеждах. Да и то надевали их только на праздники. После коллективизации,можно сказать, все ходили в заплатках. До колхозов в деревне были пьяницы, но мало. Потом их стало много. Рабочий день колхозника — от восхода до заката. Все делали вручную: лопата, тяпка, грабли, коса. На трудодни давали зерно, пшеницу, рожь. Воровали в колхозе те, кому это было доступно. Их наказывали и даже сажали за это. Голодный человек как же не украдет? Это воровством не считалось. Кто-нибудь пойдет на поле и сорвет колоски или горсть гороха, за это на него открывали уголовное дело. Но голод все равно толкал на новое воровство. Голод в деревне был сильный в 1931–1933 годах. Ели желуди. Были люди, которые даже ели опилки... В деревне были люди, которых забрали как врагов народа. Это были всякие неугодные кому-то люди... После войны… в магазинах появились продукты, но покупать было не на что. У колхозников денег не было. Да и рабочие получали крохи. Зато налоги были большие. За то, что держишь корову, ты должен сдать государству безплатно молоко. За свинью — мясо и шкуру. За кур — яйца. С образованием в деревне было плохо. Дети учились всего по 5–6 классов. Потому что им нужно было работать… Дети и взрослые учились неохотно, так как никому не хотелось идти на учебу за 2–3 км по морозу… Родители говорили о политике, но шепотом, потому что боялись. А о Сталине — тем более. Нищету в колхозе ни с чем не сравнить, разве только с адом.

 

Вот так: захотели себе рая на земле — заполучите ад.

 

Док. 124

Шмоткова (Найдина) Зоя Петровна родилась в 1929 г. в с. Поповичи Алтайского края. Рассказ записала внучка Шмоткова Елена в 2001 (г. Мыски)

Из рассказов мамы знаю, как проходила коллективизация у нас на селе. Еще в начале 20-х годов в нашем селе была попытка организовать коммуну. По осени согнали скот в один малопригодный для содержания скота загон: отдельно дойных коров, отдельно молодняк постарше, отдельно телят, овец. Даже кур и кухонную утварь обобществили. Наша коммуна, рассказывали, просуществовала пять суток. В деревне стоял неимоверный рев голодных, недоенных коров, блеяние овец, мычание телят. Отважные женщины-коммунарки на свой страх ночью разобрали загон. Коровы, почуяв свободу, бросились к своим родным сараям. А коммунарки, тем временем, с фонарями в руках, разбирали своих телят, овец, кур, чугунки, сковородки, ухваты. Так закончилась идея создания коммуны. Для вида мужчины пожурили своих жен, и на том все закончилось. Конечно, по прошествии почти 80-ти лет, этот эпизод кажется комичным. Под такой эпизод и тогда подводили, и сейчас подводят политическую основу, порочащую саму идею коллективного хозяйствования… Я думаю, что коллективизация у нас в селе проходила более спокойно, чем в других местах, где были убийства, поджоги и т.д. Объяснить это можно тем, что в более поздние годы она проходила. Поэтому не только беднейшие крестьяне вступали в колхозы, но и вполне благополучные середняки. Раскулачивание тоже прошло несколько раньше. И к моменту сплошной коллективизации «кровососов-кулаков» на селе почти не было. Одни из них успели разделить свои крепкие хозяйства между взрослыми сыновьями, другие — вовремя уехали в города. Так поступил мой дед по материнской линии. У них было весьма крепкое хозяйство мельница, много скота (только дойных коров — больше десятка), овец, лошадей штук десять. Был разный сельхозинвентарь. Но дед отделил 3-х сыновей. Отделил и 4-х дочерей. Отдал кому корову с приплодом, кому добрую лошадку. А до этого они трудились все вместе, единым хозяйством. Так деду удалось избежать раскулачивания. В селе оказалось всего несколько семей, которых раскулачили с высылкой.

 

Док. 125

Лучук Петр Иванович родился в 1929 г. в селе Стадница Винницкой области. Рассказ записал внук Лучук Екатерина в 2003 г.

В 1914 г. отца призвали в армию, и до 1921 г. он был в рядах Российской, а затем Красной Армии на фронтах Первой мировой и гражданской войн. После демобилизации вернулся в свое село. В 1921 г. родители создали семью. В 1922 г. родилась старшая сестра Анна. Семья занималась крестьянским трудом. Наемных работников (батраков) у нас никогда не было. После образования колхоза семья вступила в колхоз. Отец моего отца, будучи грамотным, работал счетоводом, потом секретарем в сельском совете. Мать была малограмотной, работала в колхозе. В возрасте трех лет я заболел дифтерией, находился в тяжелом состоянии и фельдшер направил меня в районный центр, объяснив, что если не ввести сыворотку, ребенок умрет. Было время посевной, основным транспортным средством служили лошади, которые были заняты на сельхозработах. Мой отец, не получив разрешения председателя сельсовета, самовольно взял лошадь и повез сына в больницу. Председатель сельсовета обвинил его в том, что он сорвал график посевной и поставил свои личные интересы выше общественных. Продолжение этот конфликт получил, когда началась кампания по раскулачиванию. По спискам сельсовета арестовали мужчин и увезли в районный центр. Через несколько дней из села в райцентр вывезли и семьи раскулаченных, в том числе и нашу, погрузили в товарные вагоны вместе с главами семей и отправили на спецпоселение в Сибирь. Наша семья попала в город Анжеро-Судженск. В городе было несколько спецпоселений: в районе Новой колонии, Судженских копей (возле ныне существующего стекольного завода) и других местах города. Мы жили в районе Судженских копей. Спецпоселение представляло собой двадцать дощатых оштукатуренных бараков. В народе их называли «стандарухами». Бараки были очень холодные, насквозь промерзали и их невозможно было натопить. Документов не было, имелись только карточки учета в спецкомендатурах, где нужно было постоянно отмечаться... Родители работали на шахте… Несмотря на суровое время, люди не унывали, надеялись на лучшее будущее... Быт постепенно налаживался. Но тут наступил 1937 г. Отца арестовали в начале августа. Забрали глубокой ночью, и больше никаких известий о нем семья не получала. Мать пошла узнать в ОГПУ сведения о муже, но там над ней только посмеялись и сказали: «Что, тоже туда захотелось?» В то время арестовали очень многих мужчин из спецпоселений… В своей автобиографии я не указывал, что отец был репрессирован, а писал просто — умер. В 1954 г. вместе со своей матерью, которая в то время жила уже с дочерью в селе Усть-Серта Чебулинского района, решили съездить на свою Родину, на Украину. Повидавшись с родными, мы с матерью узнали, что в 1933 г. после того, как из села Стадница вывезли большую часть хлеба, имевшегося у селян, начался страшный голод. Многие родственники умерли от голода, в том числе мои дед и бабушка. А в годы Великой Отечественной войны в их хату попал артиллерийский снаряд, и все люди, находившиеся внутри нее, погибли. Наши селяне на Украине жили очень бедно. По сравнению с ними сибирская деревня Усть Серта жила зажиточно. В сельском совете села Стадница мне, как военнослужащему, нужно было отмечать отпускное удостоверение. Работники сельского совета написали в воинскую часть Приморского края, где я проходил службу, что сын раскулаченного «врага народа» является офицером Советской Армии. После моего приезда из отпуска в часть, командир полка кричал перед строем: «У тебя отец враг народа, таким не место среди офицеров!» Меня вызвали в политотдел, побеседовали корректно и посоветовали все указать в автобиографии. Во время службы я закончил вечернюю школу, думал поступать в Военную академию. Но когда получил отказ в приеме документов, стал добиваться демобилизации. В качестве причины выдвигал тот факт, что мой отец репрессирован, поэтому перспектив продвижения по службе не имею. Из армии я был демобилизован в 1956 г. и обосновался в городе Мариинске, неподалеку от матери и сестры. В 1958 г. я услышал, что часть соседей, репрессированных вместе с нами, были реабилитированы. Тогда я написал в прокуратуру Кемеровской области. Вскоре пришла справка о реабилитации и свидетельство о смерти моего отца, в котором было указано, что Лучук Иван Иванович умер в 1943 г. Диагноз кардиосклероз. Место смерти не указано. По прошествии многих лет, в начале девяностых годов, в областной газете «Кузнецкий Край» я прочитал статью «Кому нужна такая липа?». В ней говорилось о выдаче родственникам недостоверных данных о репрессированных, когда неверно указывались даты смерти и ее причины. Я снова обратился в прокуратуру Кемеровской области с просьбой рассказать о судьбе своего отца. В пришедших из прокуратуры документах подтверждались данные о реабилитации, а сведения о смерти были совершенно иные. Указывалось, что отец был репрессирован в начале августа 1937 г., а в конце августа — расстрелян. О месте расстрела и месте погребения вновь никаких данных не было. Судя по тому, как скоро приговор был приведен в исполнение, это произошло где-нибудь в районе поселка Ягуновский, либо города Ленинск-Кузнецка, где, по имеющимся теперь сведениям, находились расстрельные пункты. Наша семья была полностью реабилитирована.

 

Вот как описывает краевая контрольно-ревизионная комиссия жилье спецпоселенцев в 1933 г.:

«Средняя кубатура жилплощади в Прокопьевске и Анжерке не превышает 2,0–2,5 кв. м. на человека (при 6 кв. м. санминимума). Значительная часть бараков и стандартных домов к проживанию в них в зимних условиях не подготовлена, исключая барак в Судженке: не оштукатурены, наполовину не застеклены окна, отсутствуют зимние рамы, полуразвалились печи. В деревянных и фанерных бараках пос. Тырган (Прокопьевск) печей нет. В ряде поселков бараки находятся в таком состоянии, что исключается возможность пользования ими как жильем; в 38 бараках пос. Березовая роща (Прокопьевск) из-за осадки стен, сложенных из дерновых пластов, образовались аршинные щели; в пос. Манеиха (Прокопьевск) в 55 бараках постройки 1931 г. провалились и прогнили потолки» [55] (с. 155).

И вот интересный момент: подлая ложь большевиков, пытающихся сегодня скрыть свои массовые преступления перед русским народом, они постоянно пытаются прикрыть подтасованными данными о приговоренных ими к расстрелу людей какими-нибудь невразумительными ссылками на болезни. На самом же деле убивали они людей по разнарядке: то есть по графику уничтожения русской нации, заготовленному в большевицких верхах!!!

 

Док. 126

Дьякова (Хахалина) Анна Александровна родилась в 1930 г. в с. Поморцево Беловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Дьякова Анастасия в 2000 г. (п. Промышленный)

О коллективизации рассказывали родители и старшие братья. У них она ассоциировалась с митингами, собраниями, транспарантами и, конечно, с конфискацией имущества, ссылкой людей. В нашей семье было несколько трудоспособных мужиков, которые умели работать. Поэтому мы и жили зажиточно. Использовали мы также наемный труд односельчан. Питались разнообразно: мясные, молочные блюда. Стол был добротным, но без всяких излишеств. Одевались тоже добротно. Многое мать шила сама. Наиболее красивые и дорогие одежды надевались по праздникам, служили несколько лет. Иногда они передавались по наследству (платья, кофты, сапоги). И ни в какой колхоз мы не собирались вступать. Зачем он нам нужен? Были в деревне и бедняки. Это те, кто не хотел работать, был пьяницей. К зажиточным людям такие относились с завистью и, конечно, приветствовали колхозы. Они и становились активистами колхозов. С большим удовольствием людей раскулачивали. Бедняки в этом были материально заинтересованы. Нашу семью тоже раскулачили и сослали в Нарым Томской области. Отобрали все: постройки, лошадей, коров, птицу, сельхозорудия, зерно, семена, муку. Все! Значительная часть конфискованного богатства в акты не вносилась и была нагло разворована односельчанами. С собой нам разрешили взять только немного из одежды и некоторых предметов обихода. Во время пересылки мы эту одежду меняли на продукты. Иногда за хорошую вещь выменивали лишь капустные листья. Но что поделать? Детей надо было чем-то кормить. Ох, и тяжела же была та дорога в ссылку. Многие ее не выдерживали, умирали. Особенно много умерло детей. В Нарыме наша семья обзавелась крепким хозяйством. И нас опять раскулачили. После двукратного раскулачивания нам разрешили вернуться в свою деревню и вступить в колхоз. В нем отец и мать проработали до самой смерти. Братья тоже работали в колхозе, один стал главным инженером, другой бригадиром. Рабочий день у колхозника был неограничен. В дни страды работали весь световой день. А часто и на ночь оставались. Причем, так работали не только взрослые, но и дети... Были случаи, когда забирали людей как врагов народа. Это были не враги, а обыкновенные люди, которых брали, как правило, «за язык», по чьему-то доносу. Голод в деревне был. Особенно тяжело было в войну. Но все знали, что продукты нужны фронту. На войну, кстати, сам никто не рвался, но по призыву шли все. Понимали, что Родину надо защищать. С войны многие не вернулись. Отец наш вернулся, вернулся и один из братьев, но инвалидом. А старший брат погиб. Мама умерла во время войны: у нас была эпидемия. Так что в свои 13 лет осталась я за хозяйку в доме с младшими братьями и сестрой на руках. Школу, конечно, бросила… Мы с сестрой сумели уехать из колхоза, так как вышли замуж. Дети моих братьев в разное время тоже покинули деревню: кто уехал на учебу, кто замуж вышел, кто в армию пошел и назад в деревню не вернулся… А теперь. Что же дальше с нами будет? Считаю, что деревня не может выбраться из нищеты потому, что ни одно правительство серьезно деревней не занималось. Из деревни привыкли только брать, но ничего взамен не давали. Либо давали не то, что нужно.

 

Док. 127 Баранова Клавдия Васильевна родилась в 1930 г. в д. Нагорная Татарской ССР. Рассказ записала Липовая Юлия в 2001 г. (г. Кемерово)

В то время, про которое ты спрашиваешь, я была еще маленькой. Но мать рассказывала, что это было время самого сильного голода. А из своих воспоминаний знаю, что в возрасте 11-ти лет отца моего забрали на фронт, старшую сестру на торфоразработку, а сама я ходила в поле с матерью, полола. Деревня наша была бедная, дома соломой крытые. Мы самые и есть бедняки. В деревне все друг друга знали, относились хорошо. Богатые в деревне были. Но их было мало. Раскулачивали тех, у кого было много хлеба, полный двор скотины. Забирали все. У этих людей было что взять. Приходили люди из власти, забирали все хозяйство, оставляли крестьян без ничего. Конфисковывали все, что находилось во дворе и в доме: коровы, овцы, куры, картошка, хлеб, посуда. Крестьяне никак не протестовали против такой жизни, боялись. И нам мать запрещала что-нибудь говорить. Говорила, что иначе нас вышлют из деревни. Да и жаловаться надо было идти далеко, в район, а он за 20 км. В нашей деревне было человека четыре активных для колхозов. Это были приезжие. Но и местные им помогали. Активистами становились те, кто умел жить в колхозе. А мы не умели. Поэтому и жили бедно. Активисты воровали, как говорили в деревне. Откуда-то ведь у них были деньги, еда, одежда. Мы ели, что придется. А они ели и мясо, и пироги, и много всего, чего мы и в глаза не видели на своих столах. Это был совсем другой мир [Вот для кого это, что выясняется, — для активистов новой власти: мы наш мы новый мир построим — это чтобы вчерашние пьяницы внаглую грабили крестьян — А.М.]. Ели мы в основном траву и картошку. На лесозаготовках нам давали муку, которую, бывало, посыпешь корове в сено, а она есть не хочет. Такая эта мука горькая была. А мы ничего, ели. Иначе с голоду поумирали бы. Когда дохли коровы от чумы, их увозили на свалку. А мы шли и рубили это мясо, несли домой, варили с травой и ели. Мать нам запрещали тащить домой это мясо, но я говорила: «Лучше сдохнуть от чумы, чем от голода». С 31-го года самая страшная голодовка была. Своих запасов ведь в колхозе не было. Те, кто не хотел есть мясо мертвой скотины, умирали. А скотина умирала от того, что даже сено накосить было негде. Колхозы все сено уберут, а мы — уже где придется. В 41-м война началась. И в это время питались также… Обуви у нас не было, только деревянные бутсы. А в основном наматывали портянки на ноги и ходили. Работали очень много. Но нам ничего не платили. А если не выходишь на работу, к тебе приедут и лишат всего, что у тебя до того было. То немногое и то заберут. Никто старался не воровать. Ведь если идешь вдоль дороги, нарвешь в карман колосков, а объездчик заметит, то плетью исхлещет и тебя, и тех, кто с тобой рядом. Да и пытками мучали в сельсовете. А потом — и в тюрьму [Так вот в стране грез СССР! А мы — рабыня Изаура какая-то — наши предки в колхозах в рабах ходили, которых бичевали и пытали издевавшиеся над людьми большевики — А.М.]. Есть всегда хотелось. Дома кушать ничего не было. Вдоль дороги трактор примнет немного колосков к земле, мы их с краю поднимем, от земли отшелушим и едим. А если заметит объездчик, то исхлещет плетью. Богатые в колхозе были. Они работали на себя и могли не ходить на поле. А мы работали и у себя на огороде, и на поле колхозном. Брали лошадей в колхозе. И не дай Бог, если лошадь падет на ноги на твоем огороде. А еще хуже — умрет. Не расплатишься потом с колхозом. Поэтому прежде кормили лошадь, а потом уж ели сами. Лошадь нужно вернуть живой. Пожилые люди пенсии не получали. Если могли — шли в поле. Не могли — за них работали родственники [то есть отрабатывали за них не только свою, но и их норму! — А.М.]. Да и мало людей в пожилом возрасте было: не доживали…если кто попадал в город, старался не вернуться в колхоз. Один дурак у нас вернулся с фронта — дядя Павел (друг отца). Хотя в деревне нашей было 120 дворов и почти в каждом были мужчины, ушедшие на фронт [то есть все возвращавшиеся с фронта находили себе место в городах и перетаскивали потом туда свои семьи: вот по какой причине в документах погибло чуть больше половины, а возвратились какие-то единицы — А.М.]. Потом люди просили, чтобы дядю Павла поставили председателем. Только в 50-ом году за хорошую работу он отпустил меня из колхоза (в память об отце). Я и уехала в Кемерово. А работала я с 14 лет на лесорубке, сучки от деревьев стесывала. А в конце года хлеб давали, который даже корова есть не хотела. Когда я уехала, через некоторое время перетянула к себе и своих сестер. В деревне у меня никого не осталось. Ограничений на свое хозяйство, кажется, не было. Но овчинка выделки не стоила, когда непомерные налоги на все хозяйство: с 1 курицы — 100 яиц, с овцы — шерсть, с коровы — молоко (не помню сколько). Правда, мы коз держали, на них налога не было. Налоги и колхоз душили нас. Да и тяжело было «скрябать» сено по холмам где придется. Много времени уходило заботиться о скотине. Мы бы кормили скотину. Но сена не было. Весь хлеб уходил в Германию. Не справедливо жили богатые. А все остальные были серенькими. Работали, мучались, да и только. Охотно ли мы учились? Охотно ли ты будешь ходить 20 км каждый день в район, где была школа? Только две девчонки ходили туда учиться. Одна из них выучилась на начальника паспортного стола. А вторая, возвращаясь домой, попала осенью в лужу (а обувались в портянки), простыла и умерла от туберкулеза. Так ее и не спасли. Мама моя даже первого класса не закончила. Клубов у нас в деревне не было. Да если и были бы, не до них нам было. Молодежь воспитывалась жалостливо. Ее старались не обижать. Церковь и Бог единственное, во что верили. Вот и ходили туда. И зачем было коммунистам кресты с церкви снимать? Это же свинство! Никем не доказано, что Бога нет. И утверждать мы этого не можем. Священников мы уважали. Ни о какой политике и ни о ком родители не говорили… Никаких прав у советского человека не было. Какая речь может идти о том, как жил народ? Это была не жизнь, а пытка. Каждый день работа в колхозе, никакого отдыха. Все люди были пешками в руках власти. Не подчинишься — ссылка или тюрьма. Власть не интересовали личные проблемы людей. Никаких условий не было для нормального существования. Кругом налоги непомерные. А еще забрали последнюю веру людей — разгромили церковь, растоптали веру в Бога. Люди молчали. Ведь у них не было никаких прав что-то сказать, обратиться в суд. Все это не существовало для них.

 

 

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 128–135

 

 

Док. 128

Кочерга Валентина Ивановна родилась в 1930 г. в станице Новометровская Краснодарского края. Рассказ записала Баль Анна в 2001 г. (г. Новокузнецк)

В семье было шесть человек. Дед вел хозяйство. Хозяйство было большое. Выращивали овощи: перец, помидоры, огурцы. По найму в сезон у него работали греки, турки. Он также занимался выделкой кожи. Бабушка и мама вели домашнее хозяйство, ухаживали за скотом. Отец работал корреспондентом в газете, умер в 1933 г. До 1935 г. жили в достатке. Родители работали от зари до зари. В 1935 г. деда арестовали и выслали в Сибирь, оттуда он уже не вернулся. Дом у нас забрали. Впоследствии в нашем доме расположилось правление колхоза. Может быть, оно и поныне там. Обстановка в доме была хорошей: были и стулья и столы, даже был граммофон с пластинками, было много одежды. Все у нас забрали в колхоз. Из станицы нам пришлось уехать. В школу пошла в 1938 г., проучилась до Нового года и больше меня в школу не пустили, так как к этому времени мама вышла замуж и родила брата и сестру. За ними нужно было смотреть. Мама работала в колхозе за еду. Денег не получали вовсе. Деньги ездили зарабатывать в Грузию, там люди жили зажиточно. Нанимались к ним на работу. Они платили деньгами, на эти деньги мы и одевались. За месяц работы я могла купить отрез на платье ситцевое или туфли. Развлечений не было никаких. Иногда привозили кино. В 1955 г. я вышла замуж… За последние четыре года жизнь изменилась. Люди стали одеваться лучше, красивее. Но это кто работает, тот и живет хорошо. В нашей плохой жизни виноваты мы сами, потому что слишком много доверяли власти, то есть коммунистам. Они все стали сейчас капиталистами.

 

Док. 129

Поснова Валентина Ивановна родилась в 1930 г. в с. Моршанка Новосибирской области. Рассказ записала Рыбакова Юлия в 2000 г. (г. Кемерово)

Сама я не знаю, как выглядела деревня до коллективизации. Но матушка говорила, что хорошо было — сам себе работаешь, никому ничего от тебя не надо. А потом стали забирать все. Увидят две лошади — одну заберут. Все работают. Даже дети. Мне шесть лет, а я с утра до ночи работаю. И все равно, дите же! А пожаловаться некому. А куда деваться, будешь вопить — изобьют. Голод был невыносимый. Раскулачивали богатых, конечно. У бедных-то ничего нет. А наглые-то какие были эти кулачники!.. Они даже не смотрели, что детей много. Матушка рассказывала, что когда к нам пришли и все забрали, она на колени упала и давай просить, чтобы немножко оставили детям. Один из них и говорит: «А черт с ними, с твоими детьми — сдохнут, еще и лучше. Нам лишние рты не нужны — самим мало». А раньше в семьях много детей было — попробуй — прокорми их при такой-то власти. В колхозе работали с шести утра до двенадцати ночи. Не было ни выходных ни проходных. Деньги не давали. Трудодни у нас были. А когда и муки дадут, и пшеницу давали, и крупу тоже давали. Но очень мало. На них не проживешь. Люди, конечно, воровали… Надя чувашка колос взяла, а ей четыре года дали. А матушка наша пять колосьев взяла, но ей условно дали, потому что дети маленькие были. Куда их, на кого?.. Раньше коли на колхозное поле работать не пойдешь — хана тебе. Это сейчас отпуска есть. А у нас ничего не было. Работали и работали, отдыха не знали. Ну, какие клубы? Не было их у нас. Сабантуи то у тебя, то у меня соберемся. Посидим, попоем и все. Что нам еще надо?.. Нашу жизнь мы с адом сравнивали. Вот матушка говорила: «Душат со всех сторон, дыхнуть не дают, ироды проклятые». С адом, конечно, а с чем же еще сравнивать. Ну, кто виноват в нашей жизни такой? Правительство и виновато.

 

Док. 130

Трубникова Любовь Ефимовна родилась в 1930 г. в с. Покровка Оренбургской области. Рассказ записал Монгуш Кудер в 2001 г. (г. Кемерово)

В жизни были, конечно, светлые, незабываемые мгновенья. Все, что связано с юностью, кажется прекрасным, когда пора была влюбляться. В семье нас было 8 человек. Это те, кто выжил. Но многие умирали в младенчестве от болезней. Семья была среднего достатка, как и все в те времена жили. Помню, была у нас одна корова, а больше держать было нельзя. Считалось, если есть две коровы, то хозяева — кулаки. Лошадь считалась частной собственностью и ее категорически запрещали держать. Мама говорила, что доходило до смешного: если чугунок, в котором варили кашу, был изнутри эмалирован — кулак, а если нет, тогда не кулак. Родители мои работали в колхозе от зари до зари. Но все равно, как ни странно покажется, жили мы в нищете. На завтрак, обед и ужин всегда было одно и то же — постные щи. Зимой, правда, рацион получше был: молочко было, да еще картошка [судя по всему, молоко в качестве налога государству старались сдать летом — когда коровы пасутся на лугу и молока дают много — А.М.]. А вот масло мы ели очень редко. В наших хозяйствах, конечно, были продукты питания: яйца, молоко, мясо, но мы их не ели. Нам их надо было в налог сдать. А те, что оставались, мы их накапливали и везли в город, чтобы обменять на керосин, спички, мыло. Денег-то у нас не было. На трудодни мы ничего, считай, не получали. Да, да! Не удивляйся. Мыло и спички были для нас большим дефицитом. В свободное время мы собирались в каком-либо доме: дети играли, а взрослые обсуждали текущие дела, иногда пели песни. В школу я пошла в восемь лет. Писали на специальных дощечках. Учились грамоте от мала до велика. Тяга к грамоте была большая… Конечно, мы обсуждали поведение нашего начальства. В лицо говорили одно, а за спиной — другое. Недолюбливали люди начальство, так как к власти приходили люди нахальные, пробивные, не обремененные принципами… Про политику мы вообще не говорили, например, про Сталина или про кого другого. Вдруг не то ляпнешь! Да, мы чувствовали, что живем не так. Мы не знали, что именно нас не удовлетворяло. Подсознательно мы знали, что у нас в стране не все в порядке. Особенно это стало заметно во времена Хрущева, когда хоть помаленьку, но просачивалась информация о жизни людей «там». Мы вдруг узнали, что при капиталистах народ живет не хуже нас. А раньше нам про них другое внушали. Узнали, что в некоторых случаях у них даже получше. А у нас были сплошь и рядом парадоксы. Скажем, ты гвоздь нигде не можешь купить. Гвоздей просто не было в магазинах. А те несчастные гвозди, но уже на работе, можно было пачками воровать. Хочешь — не хочешь, а вором все равно будешь. Рабочего, который годами стоял в очереди на автомобиль, копил деньги, за незначительный пустяк в работе исключали из очереди или записывали в конец очереди. Мне не жаль, что разрушили социализм, разрушили бедную, но спокойную жизнь. Даже наоборот. Наверное, недовольство народа своей жизнью рано или поздно должно было бы привести к подобному исходу. Я думаю, что тем, кто его разрушал, главным было не то, что мы будем жить в демократии, а то, что так жить, как тогда жили, стало просто нельзя. Так что я рада, что мы живем так, как сейчас... Я желаю, чтобы подрастающее поколение строило свою жизнь, не оглядываясь на наше темное прошлое и на тех, кому не по нутру изменения. Я хотела сказать, что не надо жить по указке взрослых, а надо самим творить, дерзать, благо, сегодня это можно. Так что дерзайте, коль уж родились в такое время.

 

Док. 131

Быкова Анна Гавриловна родилась в 1931 г. в д. Симоново Топкинского района нынешней Кемеровской области. Записала внучка Быкова Светлана в 1999 г.

О коллективизации я знаю по рассказам своих родителей (Шумило Ефросиньи 1898–1988 гг., Шумило Гавриилы) и особенно свекрови, которая очень любила рассказывать о своей жизни. Наш колхоз назывался «Герой пионер». В деревне было более трехсот дворов, сейчас осталось не больше ста. О справедливости коллективизации нельзя говорить, так как кулаками считали людей, которые имели хороший дом, стайки, коров, лошадей и какие-то машины: сеялку, косилку. Все это отбирали. А как жить без скотины или крова? Да еще в Сибири! Отобрали и у свекрови. Ее отец тогда только что хороший дом построил. Приехали, разобрали тот дом и увезли в колхоз «Рассвет». Там его собрали, он и до сих пор стоит. Как едем мимо него, всегда всплакнем. А еще раньше, у них забрали не только скот, но и всю птицу. А ведь кто раскулачивал? Свои же деревенские и раскулачивали. Был у нас один такой. Все ходил с приезжими по нашим дворам. Ох, и ругали того мужика люди. Бабы, те прямо проклинали его. Но он никого не жалел. Никого не щадил. Забирал все: дома, зерно, продукты, косилки, плуги. Люди, что могли, в лесах закапывали, в глубокие колодцы бросали, чтобы потом достать. Односельчане относились к раскулаченным с жалостью. Бывало, всей деревней плакали, как по покойнику. Никто злорадно не говорил, мол, у нас нет, так и у них пусть не будет. Что в книгах, что в фильмах — все про коллективизацию рассказывают неправду. Надо было послушать тех, кто ее пережил. Для людей это было несчастье! Руки опускались! Как жить дальше? Вот и дядька Гавриил, Царство ему небесное, после этого несчастья уехал. Сказал, что на заработки, жизни лучшей искать. А жена с четырьмя детьми осталась. Спасло их то, что она заговоры всякие знала, дело врачебное ведала. Никому в просьбе не отказывала. За это ее уважили, хлеб, молоко давали. А дядька так ничего и не нашел на заработках. И от этого помер. Больно сильно грустил по семье. Бунтовать из наших — никто не бунтовал. И не думал даже об этом. Ведь власть-то не их была. Власть была тех, кто нас раскулачивал. Подумать только! Могли приехать и любого забрать. Даже не сказать, за что забирают. Был у нас в деревне Лукошкино (я в ней родилась) мужик один. Приехали из города, забрали его. За что? Про что? Никому ни слова! Прошло много лет. Жена его уже и забывать стала. Вернулся через 10 лет. Борода — до колен, и весь больной. Но в первый день к своим не зашел, ночевал у соседей. Мол, жену боялся напугать. Она же мертвым его считала. Прожил он года два и помер. Всем говорил, что очень рад помирать на родной земле, что, мол, хорошо помирать, повидав своих. Так никто до сих пор не знает, где он был, за что сидел, за что били, за что здоровье забрали. О людях, побывавших тогда в лагерях, всегда рассказывали как-то страшно. Те, кто там побывал, никогда о лагерях не рассказывал. У нас говорили, что они боялись из-за этих рассказов опять попасть в НКВД. В жизни у нас только страх и был. Лишь только страх! Всего боялись. Боялись слово лишнее сказать. Боялись частушку спеть. Боялись власти нашей, то есть «органов». Соседи между собой не говорили, а шептались. Боялись, вдруг, кто третий услышит. О власти и словом не заикались. А сейчас вон какие анекдоты да байки рассказывают. И не боятся! …нам жалко было свои продукты колхозу сдавать. Мне было 10–12 лет, я сама их носила. Так самой съесть их хотелось! Но нельзя было. Надо было сдать молоко, яйца, масло. И если их у тебя не было, то покупай в магазине и сдавай. Покупали и сдавали. Ладно бы во время войны на фронт отправляли. Хотя, кто его знает, доходили ли они до фронта. Хорошего было мало, что тут говорить! Много работали. И не могли добровольно перейти на другую работу. Не отпускали. Никаких больничных мы не знали. С папкой твоим ходила уже седьмой мясяц, а меня отправили лес садить. Осень, дождь. Помню, я работала осеменителем. Бык так сильно ударил меня по колену, что стоять не могла. А начальница наша, Галина Ивановна, не отпустила меня даже на денечек отдохнуть, говорила, что за тебя работать некому. Я на производстве в городе не работала. Не знаю, как доставалось рабочим. Но думаю, что они много лучше нас жили. Ведь рабочие работали по графику, получали деньги и карточки. Кусок хлеба всегда был. А я в колхозе стала работать с 12 лет. Разбудят тебя еще до свету, идешь на свеклу и работаешь допоздна. И корку хлеба тебе никто не принесет. Плохо мы жили до 50-х годов… О вождях наших скажу одно: лучше всего нам жилось при Брежневе. А про сегодняшних скажу, что, боюсь, они опять доведут Россию до тех же голодных и злых времен.

 

На презентации одной из книг составителей данного сборника воспоминаний ([56] (с. 103)) известный в России археолог, академик Мартынов А.И. рассказал собравшимся, как его мать возила в Москву молоко на продажу, покупала на эти деньги масло и сдавало его в качестве налога. Академика поддержал его коллега профессор Кулемзин А.М., рассказавший, как его отец (директор сельской школы) купил в городе ящик масла затем, чтобы его учителя, раскупив его, смогли сдать налог на масло. Это масло тут же поступило в сельский магазин, его раскупили крестьяне, сдали его в качестве налога, масло опять поступило в магазин. И так оно сделало несколько оборотов. Все были удовлетворены: крестьяне отделались от налога, налоговики отчитались за собранные налоги на масло, потребкооперация выполнила план товарооборота, статистики зафиксировали рост покупательной способности крестьян и производства масла. И все это в несколько раз (по количеству оборотов того масла). Так формировались «лукавые цифры» советских отчетов: на бумаге — много, на деле чуть-чуть [1].

Но это только русские, причем, исключительно за счет еще и чьей-то помощи, выходили из-под налогового бремени подобным образом. В Северной Осетии, например, как сообщала мне моя тетка, зам. Верховного судьи СОАССР Л.В. Овчинникова, полковник МВД, осетины на этой «заготовке» деньги делали. И очень немалые. Пользуясь тем, что живут в республике, закупали мясо у населения, например, по 5 руб. за кг, сдавали в магазин. Магазин мясо это продавал уже по 2 руб. за кг. Никто на самом деле этого мяса и в глаза не видел, так как все данные операции производились только на бумаге, а в карманах осетинских дельцов оказывалось по 3 руб. за кг. Понятно, все эти операции производились тысячами тонн. Вот затем нам в глаза большевики и тычут эти несусветные цифири, с пеной у рта отстаивая свое якобы умение вести сельское хозяйство страны. Но все это ложь, а вот вымирающие русские деревни — это уже правда.

 

Док. 132

 N Дед родился в 1931 г. на Западной Украине в небольшой деревне (свое имя и деревню отказался указывать). Рассказ записала Рябова Наталья в 2001 г. (г. Полысаево)

Тогда мы жили под Польшей. Семья у нас была по тем временам небольшая: дед, отец, мать, я и братишка. А раскулачили нас, когда Красная армия в 1939 г. захватила Польшу. Матери было 38 лет, отцу — 40 лет, деду — 60 лет, а братишка новорожденный. Со словом коллективизация у меня неприятная ассоциация. Но если сказать коротко, то это страшная несправедливость, нищета, а главное разлука с любимыми, родными, с родным местом проживания. Я запомнил, как приходили чужие люди и звали нас в колхоз. Многие из жителей деревни туда вступили, а мы не хотели этого делать. И моего деда обвинили в антисоветской агитации. Деревня наша бедной не считалась, и бедняков у нас было немного. В основном это были семьи, оставшиеся без кормильца. Но им все старались помочь. Были и такие, кто просто не желал работать. У них не было земли, и некоторые зарабатывали тем, что работали на других. И отношение к ним было, конечно, негативное. И началось раскулачивание. Приехали чужие люди. Моего отца тогда не было, он был на войне. Мы с дедом были в поле. Дома были лишь мать и братик. Их увезли первыми, а нас только через два месяца. Те два месяца мы жили без ведения о судьбе моей матери и брата. Они оказались в Томске, а мы с дедом в Кемеровской области. Дальнейшую судьбу своей матери я не знаю. Я больше ее так никогда и не увидел. Отец не пришел с войны. А слухи донесли, что брат умер в Сибири. Многие односельчане нас жалели. Но были и такие, которым наше горе было в радость. Куда нас выселяли, нам не говорили. Дали на сборы полчаса. Что успели, то и взяли. В реальной жизни это происходило иначе, чем описывают в книжках. Намного страшнее. Путь от деревни до ссылки был тяжел. Сначала мы ехали на телеге, потом в товарном вагоне. До Сибири мы ехали две недели. Только один раз нас сводили в баню. Кормили хлебом и пустыми щами. Медицинского обслуживания, конечно, не было. На Украине у нас осталось два дома. В одном из них расположился сельсовет. Я не считаю, что до коллективизации наша деревня чем-то отличалась от других. Мы работали, жили, не голодали и не нищенствовали. Можно прямо сказать, что у нас была хорошая жизнь. Мебели мы не знали. Кроме столов, скамеек другого имущества не было. Была корова, два теленка, гуси, утки. Но так было у всех. До начала Второй мировой войны Западная Украина была польской территорией. Германия напала на Польшу с запада 1 сентября 1939 г., а СССР с востока 17 сентября. Это была совместная операция Красной Армии и германского вермахта. В знак победы над Польшей союзники (СССР и Германия) провели во Львове парад своих войск. Коллективизация и война все разгромили. Мы, конечно, протестовали, но про себя. Понимали, что нет смысла сопротивляться, так как против нас были вооруженные люди. После ссылки я долгое время не имел возможности приехать в родную деревню. И лишь в конце 60-х годов я там побывал. Ну и где та хорошая жизнь, о которой трещали, когда в колхоз людей сбивали?! Где высокий уровень благосостояния, льготы для крестьян, различные блага? Не было даже того, что мы имели до коллективизации. А тридцать лет прошло. Колхозными активистами в деревне становились люди, которые смогли приспособиться к новой власти. Отношение к ним было различное. Дружественным его не назовешь. Председателем в нашей деревне стал самый бедный, не имеющий, как говорят, ни кола, ни двора. Ну и как ты думаешь, такой хозяин мог хозяйствовать? Он, как говорят, своей бабой не мог руководить, а здесь целым колхозом. Рабочий день у колхозника был обычный. Вставали рано и работали в мороз и под проливным дождем. Оплата была по трудодням, настоящих денег не видели. На трудодни не проживешь. Приходилось воровать колхозное добро, хотя многие это воровством не считали, так как забирали свое, заработанное, но колхозом не оплаченное. Были случаи, когда арестовывали женщин и даже расстреливали их за несколько колосков, украденных с колхозного поля, чтобы прокормить своих детей. Но друг у друга люди не воровали. Это чистая правда, что замки на дома не вешали. В 30-х годах у нас голода не было, так как тогда мы не входили в СССР, а жили под Польшей. Мы знали, какие страсти с голодом были на Украине, входившей в СССР. Земля одна, природа одна, народ один. У них голод, а у нас, через речку, сытая жизнь. Потому мы колхозов и боялись, когда в 1939 г. и к нам пришла советская власть. Наступившую в колхозе нищету сравнивать было не с чем, так как с таким положением мы ни разу не встречались. Но наша семья эту нищету не испытывала, так как в колхоз не вступила. Таких, как мы, было немало. Но они почти все попали в Сибирь или вовсе сгинули. «Враги народа», конечно же, были в нашей деревне. Иногда забирали совсем невиновного. Основным обвинением была антисоветская пропаганда. Началась война. И не все охотно шли на нее. Многие из жителей нашей деревни перешли на сторону немцев. По слухам, среди них был и мой отец, хотя точно не знаю, спросить не у кого. А мы с дедом и матерью были в Сибири. Почти каждый дом в нашей деревне после войны остался без хозяина. После нее жить лучше не стали. В колхозе были одни женщины и маленькие дети. А работать им приходилось много. Обучались деревенские дети неохотно, так как учеба — это время, а время — это работа, а работа это хлеб. Моя двоюродная сестра пряталась с учебником под кроватью от родителей. Грамотных было мало. Да и я сам четыре года, как и все мои ровесники, учился в первом классе. Были в деревне клубы. Они создавались для того, чтобы просвещать народ. Но большинство туда не ходило. Была еще и церковь. Вот ее все посещали регулярно. Ведь только там можно было успокоиться и отдохнуть. Жизнь моя на новом месте потихоньку налаживалась. Сначала работали на лесоповале. Первое время милиция и военные за нами наблюдали, как наблюдают за заключенными. Потом мы просто у них отмечались. Когда мы стали свободны, я предпочел людей в форме не замечать. Не замечаю их и сегодня. В 55-м году построил свой дом в «кулацком поселке». Наш поселок выглядел лучше всех. Это, наверное, потому, что эти люди любят работу и не боятся ее. Мебель не могли купить в течение долгого времени. Холодильник и телевизор купили, когда уже детям было по 10–15 лет. Машину купил, когда уже родилась вторая внучка. Трудно сейчас найти — кто виноват, кто прав (Разговаривая с дедушкой, я обратила внимание на его глаза. Они меняли свой цвет. Казалось, воспоминания пугают его. Я думаю, крестьяне чувствовали себя в колхозе и в ссылке, как в «чужих лазаретах», откуда нет выхода живым).

 

Док. 133

Зайцева Екатерина Афанасьевна родилась в 1934 г. в г. Мариинске нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Оорджак Аида в 1998 г. (г. Кемерово)

Нашу семью не раскулачивали. А вот дядя, брат моего отца, попал под эту беду. У него в семье было 7 детей. Дом у них был средней величины. Они имели всего лишь одну корову, одну лошадь и небольшой участок земли. Все, что они нажили своим трудом: и хлеб, и инвентарь, и скотину, и дом все у них отобрали. Разве это справедливо? Какие же они были кулаки, когда работали с утра до ночи? Жили они небогато, но и небедно. Как все. Их кулачили на глазах у всей деревни. И стар, и млад смотрели на эту картину. Отец рассказывал, что он тоже стоял в толпе. От злости и безпомощности сжимал кулаки, по щекам катились слезы. Но ничем не мог помочь брату. Ему даже не разрешили войти в дом, собрать для братовой семьи какие-то вещи, попрощаться с братом. Им позволили взять несколько теплых вещей, немного хлеба, котел, чугунок, немного чашек и ложек. Топор они взяли украдкой. Те, кто их кулачил, стояли и строго смотрели, чтобы эти «кулаки» чего лишнего не взяли. А ведь что обидно? Кулачили их свои же, деревенские. Никто не знал, никто не говорил за что их так. Посадили на телегу и увезли в тайгу навсегда. Ох, и реву было! Дети плакали, не понимали, что происходит. Взрослые плакали и причитали. Толпа смотрела на них безпомощно и печально. Все понимали, что безполезно для них что-то делать. Об этой безпомощности отец нам часто рассказывал с горечью. Потом наша семья о тех людях никогда, ничего не слышала. Погибли они, видно, в той тайге. У нас в семье всегда говорили, что до колхозов люди лучше жили. У них все было в достатке: мясо, хлеб, морковь, капуста. Ели досыта. А потом от голода в обморок падали... В колхозе работали весь световой день. Деньги получали в таком малом количестве, что на них прожить было нельзя.

 

Док. 134

М. Александра Георгиевна родилась в 1935 г. в с. Казинка Ставропольского края. Рассказ записала внучка Манухина Александра в 2002 г.(г. Кемерово)

...в 1933 г. на Кубани был страшный голод, и мои родители тогда потеряли двух детей. Одному было три годика, другому пять. Но об этом я узнала гораздо позже, так как об этом голоде нельзя было говорить. Нельзя было говорить, что он был [даже в архивных документах тех лет (отчеты, справки, постановления и т.п.) слово «голод» не встречается, не говоря уж о периодических изданиях — прим. редакции]. А произошло, как мне рассказала мама, вот что. Началась коллективизация. Крестьяне шли туда неохотно, так как это было им непонятно и страшно. Тогда «красные» отобрали у крестьян скот, выгребли до последней горсточки зерно. Честных тружеников обозвали «саботажниками». Мама рассказала, как пришла ватага «красных» и стала искать спрятанное зерно и продукты. Самый маленький ребенок лежал в колыбельке, прикрепленной к потолку. В его колыбельке и нашли узелок с кукурузой. Кукурузу берегли на весенний сев. Обругали родителей укрывателями. Вот в эту зиму и вымерло 2/3 жителей деревни, в том числе и мои младшие братья. Умерших крестьян свозили на лошадях в одну большую яму на кладбище, хоронили, завернув в дерюги, кое-как присыпав землей. Ранняя весна позволила выжить моим родителям и двум старшим братьям (они ели крапиву и лебеду). И тогда мать предложила отцу идти в колхоз, иначе бы все вымерли. Вот так мои отец и мать стали колхозниками после 1933 г. Деревня наша располагалась в предгорье Кавказа на очень плодородных землях. Она вся утопала в садах. К 1940 г. в ней было организовано 2 колхоза. Причем мама попала в один колхоз, а отец — в другой. В колхозе за работу платили осенью пшеницей, которую распределяли на трудодни. Мама привозила ее на ручной тележке. Это было всего 3–4 мешка. На них не проживешь целый год. Семья жила за счет продуктов, выращенных на своем огороде. Он был по величине 40 соток. Только к началу войны, со слов мамы, мы зажили хорошо [то есть большевики понимали, что ненависть к ним русских людей на оставляемых под оккупацию немцам территориях может им сильно повредить, а потому пресс давления на эти области резко ослабили — совсем другое высказывают сибирские респонденты — там ни о каких игрищах детей нет и намека, а в войну труд был более суровым и еще менее обезпечиваемым продуктами питания, чем до этого момента, а дети трудились все на колхозных полях в любую погоду уже с 6-летнего возраста — А.М.]. Был хлеб, была одежда. Старшие братья ходили в школу. В семье уже была корова, несколько овец, куры. Большим подспорьем были несколько ульев пчел, был мед, который мама могла продать и купить нам одежду. Дети не знали уже голода, они ели свои доморощенные продукты, фрукты из своего сада, мед и росли здоровыми и смышлеными. Во всем помогали родителям вести домашнее хозяйство. Мне нужно было пасти корову, заботиться о топливе для печки, полоть сорняки в огороде. Младшая сестренка следила за порядком в избе. В свободное время играли в подвижные игры догонялки, лапту, прыгали в высоту, соревнуясь, кто выше. Из игрушек у нас был резиновый мячик, который нам привез дедушка по маминой линии. Этот дед жил в г. Армавире, портняжил, пел в церковном хоре, был набожный и интеллигентный. Он умел читать, писать. Родители мои также были грамотные. Они закончили в свое время церковноприходскую школу в селе, оба были набожны, соблюдали библейские заповеди и приучали нас этому. Но это делалось не насильно. По исполнении 14 лет я вступила в комсомол и с мамой пошла в церковь. Об этом стало известно в комсомольской организации. Срочно было созвано комсомольское собрание. Было 3 девочки, как и я, которые были в церкви. Собрание решило нас исключить из комсомола. Я и еще одна девочка заявили, что мы не верим в Бога, а ходим в церковь по воле родителей. А одна упорно твердила, что верит в Бога. Ее исключили из комсомола, а нам дали по выговору. Когда я рассказала об этом маме, то она сказала, что больше в церковь не ходи, а заповеди исполняй, молись Богу дома утром и вечером перед сном, до еды и после еды благодари Бога. Что я и исполняла до той поры, пока не поступила в ВУЗ. По глупости своей посчитала себя уж очень образованной. Приезжая домой, пыталась перевоспитать маму в атеистку. За что мне до сих пор стыдно. Семья наша ела простые крестьянские кушанья каша кукурузная, щи, молочные продукты во всех видах, мед, много фруктов свежих и сухофруктов. Не было только хлеба. Вместо хлеба была густая кукурузная каша. Ее-то и ели вприкуску с другими блюдами. Не было и мяса, конфет и прочих сладостей. Это я увидела уже после поступления в ВУЗ. В магазинах было все, а купить было не на что, так как я училась на свою стипендию. Училась я хорошо, получала стипендию повышенную и мне хватало на все, в том числе на оплату квартиры и подарки младшим сестричкам, когда я приезжала домой на каникулы. Правда, это было 2–3 раза за весь год учебы, так как было много препятствий для поездки домой. В праздники были демонстрации, не ходить на которые было нельзя лишат стипендии. А, следовательно, и учиться будет не на что… В нашем селе не было радио и электричества до 1952 г. [вот она эта пресловутая советская электрификация — А.М.]… Для поступления в вуз сельсовет выдавал абитуриенту паспорт. А так крестьяне были без паспортов, и выехать жить в город из колхоза не имели права. Только потом, много лет спустя, мне стало понятно, почему отец настаивал на нашей учебе, наказывал об этом и маме. Он не хотел такой тяжкой доли своим детям, по сути, рабский труд, без отпуска, без выходных, без оплаты. Чтобы помыть, обстирать детей мама вымаливала выходной день. Для детей это был праздник — дома мама… В 1951 г. нам пришлось продать корову, т.к. ее нечем было кормить, и мама купила мне пальто и сапоги, готовила меня к жизни в городе. А в семье стало совсем худо без коровы, и только благодаря наличию меда нам удавалось жить, одеваться. Были большие налоги на хозяйство, и только пчелы не облагались налогом. Приходилось сдавать на налоги масло, яйца, мясо. Один год придумали налоги на садовые деревья, и тогда деревня вырубила сады, т.к. не было средств на налоги. Но на следующий год этот налог отменили.

 

Ну не собаки ли на сене эти большевики? Сколько лет потребуется теперь людям, чтобы вновь вырастить уничтоженное по их очередной прихоти дерево?

Да не одно дерево, а целые сады, раскинувшиеся на всех необозримых просторах России (в Грузии, понятно, или Армении — никто ничего не вырубал: советские законы всегда стояли на уничтожении исключительно титульной нации страны).

 

Док. 135

Кузлик Зинаида родилась в 1937 г. в г. Прокопьевске. Рассказ записал Кельмаков Владимир в 2001 г. (Новокузнецк)

Меня еще не было во время коллективизации. Но про нее я знаю очень много. Мои родители попали под раскулачивание. Вместе с бабушкой и дедушкой их сослали в Прокопьевск строить шахты. В нашей семье часто говорили про деревню, про коллективизацию, про ту несправедливость, которую устроила нам советская власть. Несправедливо было забирать хлеб, инвентарь, дома, выселять хороших хозяев в Сибирь. Как преступников каких! Это были зажиточные, добротные крестьяне, которые работали от зари до зари. Власть им поставила в вину, мол, эксплуатировали чужой труд. А того не понимали, что зажиточные крестьяне, которых обозвали какими-то кулаками, составляли 20% всех крестьян, а давали 50% товарного хлеба. Они же страну кормили! А бедняк производил столь мало, что сам же все и съедал, не вывозил на рынок продукцию. Уничтожали кулачество, уничтожали цвет крестьянства. Потому-то крестьянство и не возродилось до настоящего времени. Это привело к жесточайшему голоду 30-ых годов. Родители об этом все время говорили, но предупреждали, чтобы мы не болтали об этих разговорах. Свое добро люди нажили ценой тяжелого труда многих поколений своих семей. И когда все это пришлось отдавать голытьбе, впадали в отчаяние. Они, конечно, сопротивлялись. Но что они могли сделать против милиции и НКВД? Раскулачивала районная комиссия, в которую входили представители районного начальства, НКВД, милиция и деревенский представитель начальства. Родители рассказывали, что часто деревенское начальство было против раскулачивания семей, особенно середняков. Да кто их слушал! Не согласен, значит, враг! Забирали все, что было. Оставляли голым дом. Людей переселяли в хлев или амбар. Это если не выселяли. А при выселении разрешали взять только что-то из одежды да поесть. Односельчане сочувствовали раскулаченным, укрывали их у себя. Да разве спрячешься от власти? Тем более в деревне, где каждый человек на виду. Картина раскулачивания совпадает с картиной, описанной в книге Иванова «Вечный зов». Но в реальной жизни было страшнее. Об этом страшном часто говорили родители. Мгновенно рушился многогодовой уклад жизни. Уничтожалось все, что было нажито поколениями. Испытывали чувство неприятия глупого решения, обиды, озлобленности. Или, наоборот, обреченности, смирения. Помогала вера в Бога. Говорили о раскулачивании как Божьем наказании и необходимости, в связи с этим, смирения. Страх был. Но не за себя, а за детей, стариков. Ведь они умирали при выселении. После раскулачивания мы, как и все, голодали. Перебивались тем, что Бог пошлет: лебеда, крапива, коренья. Кого не выселили, пошли на заработки в город. Да там и помирали. Ведь голод настал. Я родилась уже на выселке. Как раскулачивали родителей, они не рассказывали. Только лица каменели при этих воспоминаниях. Но рассказывали, что когда вели всех колонной, люди смотрели молча, угрюмо. Тайком приносили пищу, одежду, но ничего не говорили. Наверное, из-за страха. Всех высланных с родителями привезли в Прокопьевск и определили на работу в шахтах. Даже 12–13 летних подростков поставили на самые трудные и тяжелые работы. Как каторжников. Потом разрешили строить свои дома. Работать эти люди привыкла с детства. Строили для себя. Поэтому и дома добротные получились. А не так-сяк, как для всех строили. Свободными родители не были. Перейти на другую работу им было нельзя. Милиция и НКВД контролирующие органы. Где, что ни случись, обязательно к нам идут. Будто мы закоренелые преступники и хорошего ждать от нас нечего. Питались очень плохо. Да разве это можно назвать питанием? Выручали грибы, орехи, ягоды. Выручал огород. Жили не на зарплату, а за счет того, что вырастили. Вырастили и съели. Вот и все наше советское благополучие. В войну картошку выдавали. И в обед, и в ужин, и в завтрак картофель. Ну, а после войны уже хорошо питались: и молоко, и мясо, и птица, и яйца, не вдоволь, но ели, особенно по праздникам. Сама я, конечно, не помню, но родители рассказывали, что многие родственники и односельчане, высланные вместе с ними, померли. Ели траву, коренья, голубей, воробьев. Собирали ягоды, грибы. Даже научились ядовитые грибы есть. Бездомных кошек и собак тоже не было. Все поприели. Голод это страшно! Когда он затягивается, тогда даже прием пищи не возвращает человека к жизни. Родители работали в шахте… по 14–16 часов, там же и спали. Правда, по карточкам давали крупу, хлеб, мясо или колбасу (шахтерская). Шахтер получал 600 рублей, а другие — по 200–300 рублей. Булка хлеба стоила 100 рублей. Вот и судите, что можно было купить. Магазины пустые. На рынках только можно было покупать… Думала, что наши вожди заботятся о нас. А сейчас думаю, что власть — это что-то очень далекое от народа. Они решают свои проблемы, а народ живет своей жизнью… В сталинских лагерях, о которых ты спрашиваешь, я не была. Но знаю от знакомых, что кому удалось выжить, и их освободили, то у них взяли подписку о неразглашении всего, что было с ними в лагерях, тюрьме. Так что, мил человек, ничего ты не узнаешь о тех лагерях. Люди боялись опять в них попасть за рассказы о жизни в них. Из отсидевших сейчас никого, я думаю, уже и в живых-то не осталось.

 

 

 

 

 

Письмо Нарымского окружкома

 

 

Но остались письменные свидетельства о них. Вот что творилось с теми людьми, которые подверглись раскулачиванию и не были убиты большевиками сразу, не были заморены голодом и холодом еще до посадки на большевицкую тюрьму смерти — пароход для пересылочных, увозящих людей в тундру и тайгу на верную гибель. К ним, как и водится, большевики подсаживали уголовников. Зачем? Думается, определенная часть русского общества в эти страшные голодные времена большевицкого лихолетья, в силу своей склонности не особо забивать свою голову моралью, коль есть сильно хочется, перешло рубеж дозволенности и просто не смогло не превратиться в отребье — часть уголовного мира. Да и как могло быть иначе, если только к середине 20-х гг. в стране находилось 7 млн. безпризорных детей? Ведь если они выжили, лишившись ближайших родных, то лишь за счет воровства или детской проституции. Да, устраивали потом и для них приюты. Но они, вырастая и имея уже опыт вольной жизни, работать за копейки, которые платила за просто лошадиную пахоту советская власть, не слишком-то и шли. А потому возвращались к добыванию финансовых средств более легким способом: воровством и грабежами. Таковых, понятно, большевики тоже не хотели иметь в своей стране с железной карательной дисциплиной. Понятно, такой контингент вполне годился в начальственный состав колхозов или в карательные органы страны, но их оказалось слишком много, чтобы сдобрить этими негодяями все начальственные посты в стране. А потому их избыток теперь постоянно отправляли вместе с нормальными людьми, предназначенными большевиками на убой. Из-за чего даже очередной концлагерь коммунистам частенько не удавалось построить: мигом сколачивающиеся в шайки эти порождения большевицкого общества грабили и убивали арестованных большевиками честных людей, отбирали у них еду и последнюю одежду. А потому охранники выгребали из трюмов покойников целыми партиями практически на каждой остановке. Вот об этих кошмарах и сообщает вверх по инстанции один из комиссаров, сопровождающих пересыльных, сам в ужасе от происходящего:

 

«Письмо инструктора Нарымского окружкома ВКП(б) Величко в партийные органы о положении на острове Назино 3–22 августа 1933 г.

 

Совершенно секретное

Иосифу Виссарионовичу Сталину, Роберту Индриковичу Эйхе и секретарю Нарымского окружкома ВКП(б) К.И. Левиц

29 и 30 апреля этого года из Москвы и Ленинграда были отправлены на трудовое поселение два эшелона деклассированных элементов. Эти эшелоны, подбирая по пути следования подобный же контингент, прибыли в г. Томск, а затем на баржах в Нарымский округ. 18 мая первый и 26 мая второй эшелоны, состоя из трех барж, были высажены на р. Оби у устья р. Назина на острове Назино против остяцко-русского поселка и пристани этого же названия (Александровский район, северная окраина Нарымского округа). Первый эшелон составлял 5 070 человек, второй 1 044 [чел.]. Всего 6 114 человек. В пути, особенно в баржах, люди находились в крайне тяжелом состоянии: скверное питание, скученность, недостаток воздуха, массовая расправа наиболее отъявленной части над наиболее слабой (несмотря на сильный конвой). В результате, помимо всего прочего, высокая смертность, например, в первом эшелоне она достигла 35–40 чел. в день. Показателен в данном случае такой факт. Первый эшелон пристал к острову в прекрасный солнечный день. Было очень тепло. В первую очередь на берег были вынесены до 40 трупов, и потому, что было очень тепло, а люди не видели солнца, могильщикам было разрешено отдохнуть, а затем приступать к своей работе. Пока могильщики отдыхали, мертвецы начали оживать. Они стонали, звали о помощи и некоторые из них подползли по песку к людям. Так, из этих трупов ожили и стали на ноги 8 чел. Жизнь в баржах оказалась роскошью, а пережитые там трудности сущими пустяками, по сравнению с тем, что постигло эти оба эшелона на острове Назино (здесь должна была произойти разбивка людей по группам для расселения поселками в верховьях р. Назиной). Сам остров оказался совершенно девственным, без каких [бы] то ни было построек. Люди были высажены в том виде, в каком они были взяты в городах и на вокзалах: в весенней одежде, без постельных принадлежностей, очень многие босые. При этом на острове не оказалось никаких инструментов, ни крошки продовольствия, весь хлеб вышел и в баржах, поблизости также продовольствия не оказалось. А все медикаменты, предназначенные для обслуживания эшелонов и следовавшие вместе с эшелонами, были отобраны еще в г. Томске. Такое положение смутило многих товарищей, сопровождавших первый эшелон [в] 5 070 чел. (Дело в том, что еще в баржах многие из-за недостатка хлеба голодали). Однако эти сомнения комендантом Александровско-Ваховской участковой комендатуры Цыпковым были разрешены так: «Выпускай... Пусть пасутся». Жизнь на острове началась. На второй день прибытия первого эшелона 19 мая выпал снег, поднялся ветер, а затем мороз. Голодные, истощенные люди без кровли, не имея никаких инструментов и в главной своей массе трудовых навыков и тем более навыков организованной борьбы с трудностями, очутились в безвыходном положении. Обледеневшие, они были способны только жечь костры, сидеть, лежать, спать у огня. Трудно сказать, была ли возможность делать что-либо другое, потому что трое суток никому никакого продовольствия не выдавалось. По острову пошли пожары, дым. Люди начали умирать. Они заживо сгорали у костров во время сна, умирали от истощения, холодов, ожогов и сырости, которая окружала людей. Так трудно переносился холод, что один из трудпереселенцев залез в горящее дупло и погиб там, на глазах людей, которые не могли помочь ему, не было ни лестниц, ни топоров. В первые сутки после солнечного дня бригада могильщиков смогла закопать только 295 трупов, неубранных оставив на второй 73. Новый день дал новую смертность и т.д. Сразу же после снега и мороза начались дожди и холодные ветра, но люди все еще оставались без питания. И только на четвертый или пятый день прибыла на остров ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по несколько сот грамм. Получив муку, люди бежали к воде и в шапках, портянках, пиджаках, штанах разводили болтушку и ели ее. При этом огромная часть их просто съедала муку (так как она была в порошке), падала и задыхалась, умирая от удушья. Всю свою жизнь на острове (от 10 до 30 суток) трудпоселенцы получали муку, не имея никакой посуды. Наиболее устойчивая часть пекла в костре лепешки. Кипятка не было. Кровом оставался тот же костер. Такое питание не выправило положения. Вскоре началось изредка, а затем в угрожающих размерах, людоедство. Сначала в отдаленных углах острова, а затем где подвертывался случаи. Людоеды стрелялись конвоем, уничтожались самими поселенцами… та мука, которая выдавалась трудпоселенцам, попадала не всем. Ее получали так называемые бригадиры, т.е. отъявленные преступники. Они получали мешки муки на «бригаду» и уносили их в лес, а бригада оставалась без пищи. Неспособность или нежелание организовать обслуживание людей дошло до того, что когда впервые привезли на остров муку, ее хотели раздавать пятитысячной массе в порядке индивидуальном, живой очередью. Произошло неизбежное: люди сгрудились у муки, и по ним была произведена беспорядочная стрельба. При этом было меньше жертв от ружейного огня, чем затоптано, смято, вдавлено в грязь. Надо полагать, комендатура острова и ее военные работники, во-первых, мало понимали свои задачи по отношению [к] люд[ям], которые были под их началом, и, во-вторых, растерялись от разразившейся катастрофы. Иначе и нельзя расценить систему избиений палками, особенно прикладами винтовок, и индивидуальные расстрелы трудпоселенцев. Приведу один пример расстрела, потому что он ярко характеризует попытки организовать людей. Один трудпоселенец попытался два раза получить муку (мука выдавалась кружками, чайными чашками), был уличен, «Становись вон там», скомандовал стрелок Ходов. Тот стал на указанное место, в сторонке. Ходов выстрелил и убил наповал (он убил многих, но сейчас рассчитан по личной просьбе). Такие методы руководства и воспитания явились очень серьезной поддержкой начавшемуся с первых же дней жизни на острове распаду какой бы то ни было человеческой организации. Если людоедство явилось наиболее острым показателем этого распада, то массовые его формы выразились в другом: образовались мародерские банды и шайки, по существу, царившие на острове. Даже врачи боялись выходить из своих палаток. Банды терроризировали людей еще в баржах, отбирая у трудпоселенцев хлеб, одежду, избивая и убивая людей. Здесь же на острове открылась настоящая охота и в первую очередь за людьми, у которых были деньги или золотые зубы и коронки. Владелец их исчезал очень быстро, а затем могильщики стали зарывать людей с развороченными ртами. Мародерство захватило и некоторых стрелков, за хлеб и махорку скупавших золото, платье и др… В конце мая (25–27) началась отправка людей на т[ак] н[азываемые] участки, т.е. места, отведенные под поселки. Участки были расположены по р. Назино за 200 километров от устья, поднимались на лодках. Участки оказались в глухой необитаемой тайге, также без каких бы то ни было подготовительных мероприятий. Здесь впервые начали выпекать хлеб в наспех сооруженной одной пекарне на все пять участков. Продолжалось то же ничегонеделание, как и на острове. Тот же костер, все то же, за исключением муки. Истощение людей шло своим порядком. Достаточно привести такой факт. На пятый участок с острова пришла лодка в количестве 78 чел. Из них оказались живыми только 12. Смертность продолжалась. Участки были признаны непригодными, и весь состав людей стал перемещаться на новые участки, вниз по этой же реке, ближе к устью. Бегство, начавшееся еще на острове (но там было трудно: ширина Оби, шел еще лед) здесь приняло массовые размеры… Люди, не зная, где они, бежали в тайгу, или на плотах, погибали там или возвращались обратно. После расселения на новых участках приступили к строительству полуземляных бараков, вошебоек и бань только во второй половине июля. Здесь еще были остатки людоедства и на одном из участков ( 1) закапывались в землю испорченные мука и печ[еный] хлеб, портилось пшено на другом (участке 3). Можно привести факты прямой провокации: несмотря на то, что поселки [находились] в тайге, больные лежали на земле, а та часть, которая помещалась на нарах из палок, лежала на мху, в котором немедленно заводились черви. Или: обмундирование висело в складах, а люди голы, босы, заедались вшивостью. Нужно отметить, что все описанное так примелькалось начсоставу и работникам большинства что трупы, которые лежали на тропинках, в лесу, плыли по реке, прибивались к берегам, уже не вызывали смущения. Более того, человек перестал быть человеком. Везде установилась кличка и обращение ШАКАЛ. Нужно отдать справедливость, что взгляд этот последовательно осуществлялся в ряде случаев, например: 3 августа с Назинской базы на уч. 5 была отправлена со стрелком т. Шагита лодка с людьми. Их нигде не снабдили, и они оставались голодом, проезжая участки, прося хлеба. Им нигде не давали, и из лодки на каждом участке выбрасывали мертвых. На 5-й участок прибыло 36 чел., из них мертвых 6 чел. Сколько человек выехало, так и не удалось установить. В результате всего из 6 100 чел., выбывших из Томска, к ним 500-600-700 чел. (точно установить не удалось) переброшенных на Назинские участки из других комендатур, на 20 августа осталось 2 200 чел. Все это, особенно остров, осталось неизгладимой метой трудпоселенцев, даже у отъявленного рецидива, видевшего виды на своем веку. Остров прозван Островом Смерти или «Смерть-Остров» (реже остров людоедов)... На острове сейчас травы в рост человека. Но местные жители ходили туда за ягодами и вернулись, обнаружив в траве трупы и шалаши, в которых лежат скелеты. Не только все это заставило меня писать Вам. Беда в том, что среди прибывших на трудовое поселение есть случайные наши элементы. Главная их масса умерла, потому что была менее приспособлена к тем условиям, которые были на острове и на участках, и, кроме того, на этих товарищей прежде всего пала тяжесть произвола, расправ и мародерства со стороны рецидива как в баржах, так и острове и в первое время на участках. Сколько их трудно сказать, также трудно сказать КТО потому, что документы по их заявлению отбирались в местах их ареста органами, производившими изоляцию, главным образом в эшелонах рецидивом на курение. Однако некоторые из них привезли с собою документы: партийные билеты и кандидатские карточки, [комсомольские] билеты, паспорта, справки с заводов, пропуска в заводы и др. 17 и 30 июля пришли эшелоны с деклассированным элементом на р. Паню и ее притоки. Особенно много таких людей именно в комендатурах этой реки и ее притоков. Со слов самих людей, из бесед с ними можно примеры такие факты неправильной ссылки людей.

 

Река Назина (приток р. Пани):

1. Новожилов Вл. 75 из Москвы. Завод «Компрессор». Шофер, три раза премирован. Жена и ребенок в Москве. Окончил работу, собрался с женой в кино, пока она одевалась, вышел за папиросами и был взят.

2. Гусева, пожилая женщина. Живет в г. Муроме, муж старый коммунист, главный кондуктор на ст. Муром, производ[ственный] стаж 23 года, сын помощник машиниста там же. Гусева приехала в Москву купить мужу костюм и белого хлеба. Никакие документы не помогли.

3. Зеленин Григ. Работал учеником слесаря Боровской ткацкой фабрики «Красный Октябрь», ехал с путевкой на лечение в Москву. Путевка не помогла был взят.

4. Горнштейн Гр. член КСМ с 1925 г. Отец член ВКП(б) с 1920 г., рабочий газового завода в Москве. Сам Горнштейн тракторист совхоза "Паняшково" в Верх-Нячинске. Ехал к отцу. Взят на вокзале, только что сошел с поезда. Документы были на руках.

5. Фролов Арсентий член КСМ с 1925 г. Отец член ВКП(б), подпольщик, работает врачом на ст. Суземка, Зад[падной] области. Сам Фролов взят в Сочи на курортном строительстве «Светлана» (работал плотником). Шел с работы (брат в Вязьме работник ОГПУ).

6. Карпухин МЛ. Ученик ФЗУ б на Сенной (г.москва). Отец москвич и сам Карпухин родился в Москве. Шел из ФЗУ после работы домой и был взят на улице.

7. Голенко Никифор Павл., старик. Из Хоперского округа. Ехал через Москву к сыну на ст. Багашево Курской ж. д. Совхоз «Острый». Взят на вокзале.

8. Шишков рабочий фабрики «Красный Октябрь» в Москве, на этой фабрике работал беспрерывно 3 года. Взят на улице, возвращаясь с работы.

9. Виноградова колхозница из ЦЧО. Ехала к брату в Москву. Брат - начальник милиции 8 отделения. Взята по выходу из поезда в Москве.

10. Адарков Константин. Член бюро КСМ ячейки строительства главного военного порта в Керчи, поехал к матери в Гривно (Подмосковье). Из Гривно поехал в Москву и взят по прибытии поезда.

11. Глухова Фаина строитель, десятник Ташкентского заготскота. Получив очередной отпуск, ездила к дяде в Ленинград, По окончании отпуска, возвращаясь на работу в Ташкент, была взята в Москве с документами и ж.д. билетом.

12. Назин (сейчас при участковой комендатуре в с. Александрово пом[ощник] нач. пожарной охраны Большого Титра, один из работников пожарной охраны Кремля. Взят на улице. Пропуск в Кремль ничего не помог.

 

Пос. «Новый Путь» на притоке р. Пани:

1. Войкин Ник. Вас. Член КСМ с 1929 г., рабочий фабрики «Красный текстильщик» в Серпухове. Член бюро цехячейки, кандидат в члены пленума фабричного комитета КСМ. много раз ездил на хозполиткампании по командировкам МК КСМ. Три раза премирован. В выходной день ехал на футбольный матч. Паспорт оставил дома.

2. Сивов Пав. Ив. ученик ФЗУ «Промвентиляция» в Москве на Ульяновской. Прописан у брата как малолеток. Паспорта не имел. Шел из ФЗУ с работы домой.

3. Шмелев член КСМ с 1933 г., рабочий завода 24 имени Фрунзе в Москве. Плотник. Паспорт должен получить через два дня. Было соответствующее удостоверение. Шел с работы.

4. Ткачев Пав. Алекс. Член КСМ с марта 1933 г. ВКП(б) 1387815. Взносы уплачены по август 1933 г., отмечено, и отметка закреплена печатью детдома им. ВЦИК (билет на руках, выдан Сокольнич[еским] РК ВЛКСМ). Воспитанник детдома им. ВЦИК в Москве. Детдом в лагеря на ст. Пушкино. С соответствующими документами администрацией детдома Ткачев был послан вместе с другими воспитанником Васильевым за инструментами духового оркестра, которые были оставлены в Москве. Взят по прибытию поезда в Москву. Отец в Москве, сторож, адрес ул. Драгомилова, 2-и Брянский переулок, д.14, кв.5.

5. Васильев Зосим Вл. член КСМ с 1930 г., секретарь ячейки КСМ детдома им. ВЦИК в Сокольниках. Попал в Нарым так же, как и Ткачев, вместе с Ткачевым.

6. Таратынов Никан. Андр. член КСМ с 1930. Секретарь ячейки КСМ колхоза «Оборона страны» Белховского района ЦЧО. Приехал в Москву 4 июня за хлебом.

7. Остротюк Ив. Сол. член КСМ с 1931 г., был у брата в г. Горьком (строительство моста через Волгу), ехал через Москву домой в свой колхоз, с. Сингаевка Бердичевского района Винницкой области. Взят в Москве.

8. Поняев Вас. Евдок. Род. в 1885 г., рабочий, выдвиженец. Десятник горных работ Донбасс, Чистяковскии район, Снежнянское рудоуправление, шахта 4. После операции в связи с травматическим случаем получил отпуск. Ехал домой через Москву (в Донбассе с 1919 г.).

9. Матвеев И. Мих. Рабочий постройки хлебозавода 9 МОСПО. Имел паспорт до декабря 1933 г. как сезонник. Взят с паспортом. По его словам, даже паспорт никто не захотел смотреть.

10. Клещевников Георг. Петр. приехал в Москву с путевкой в школу циркового искусства (рабочий завода тракторных деталей в Саратове).

11. Черкасов Вл. Фед. рабочий завода 24 им. Фрунзе в Москве, токарь, работал на заводе 4,5 года. Взяли на вокзале, возвращался из деревни, куда ездил выяснять, почему не принимают в колхоз его мать.

12. Трофименко Никита Никитович рабочий «Метростроя» в Москве, имел паспорт как сезонник, шел с работы в общежитие.

13. Серов Давид Петрович, мальчик. Взят в Арзамасе. Отец работает на станции Арзамас ремонтным рабочим на ж.д.

14. Тарабрин Петр Мих. Моторист «Казкрайрыбаксоюза» в г. Астрахани. Получил отпуск, приехал в Москву к тетке в гости.

15. Валиев Вал. Самсуд. Кандидат ВКП(б) с 1931 г. Ехал через Москву в Троицк, переходил с вокзала на вокзал с вещами. Взят на этом пути.

16. Гусев Ст. Петр. Член ВКП(б) с 1932 г. Вступил в Туапсе, билет выдан Туапсинским горкомом. Ехал через Москву на родину. Были все документы.

17. Мосаликин Ник. Як. Кандидат ВКП(б) с 1932 г., Бригадир колхоза в с. «Неведомый колодезь» Томаровского района Белградского округа. Приехал в Москву за хлебом из колхоза.

18. Карасев член ВКП(б), рабочий завода им. Сталина Москве (бывш. АМО), шофер-механик. Взят по выходе из своего ЗРК, где он брал хлеб. На АМО работал с 1924 г., член партии с 1923 г.

 

Часть партийных и комсомольских документов в данное время хранится в Александровском райкоме ВКП(б) и в Александровско-Ваховской участковой комендатуре Сиблага ОПТУ. Есть люди, завербовавшиеся для работы на окраинах СССР, получили подъемные (по их словам, конечно) несмотря на наличие на руках исчерпывающих документов во время проезда Москвы взяты. Я трезво отдаю себе отчет в том, что написать такое письмо значит взять на себя большую ответственность. Я допускаю, что ряд моментов изложены неточно, могут не подтвердиться или подтвердятся, но не полностью. Допускаю, что многого просто не знаю, потому что пользовался не официальными источниками, но я рассуждаю так: «Еще хуже молчать».

Инструктор-пропагандист Нарымского ОК ВКП(б) ВЕЛИЧКО П[арт]б [илет] 0950224

ГАНО. Ф.3-П. Оп.1. Д.540а. Л.116-126.

Подлинник.

(Впервые документ опубликован В. Шишкиным: «Земля Сибирь». — 1992. — 5–6. — С. 68–70.) См. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. — С. 89–100»  [1].

 

То есть большевикам вообще плевать было — кого они забирают: даже пропуск в Кремль не помог!!! Такая вот была здесь в ту пору «демократия»…

 

 

Геноцид страны победительницы

 

 

Док. 136

«Агибалов Виктор Константинович родился в в 1937 г. в Суйфынхе (в Китае). Рассказ записан собственноручно в 2004 г. (г. Кемерово)

Мой дед, Агибалов Антон Андреевич, был полковником колчаковской армии. В 1920 г. с женой, Евдокией Евдокимовной, и годовалой дочерью Александрой в составе белой армии отступал в Приморье. Эшелон, начальником которого он был, шел по КВЖД через Маньчжурию в Приморье. На последней китайской станции (она называлась Пограничная) дед с семьей оставил эшелон. Эшелон пошел дальше, а дед с бабушкой и дочерью остались жить в Пограничной (теперь она называется Суйфынхе). Там они начали обустраиваться. Построили небольшой дом, купили корову, обзавелись хозяйством. В 1925 г. у них родился сын Константин. Жили безбедно до 1931 г. Однажды дед поехал за дровами к границе и не вернулся. Бабушка с детьми осталась одна. Дочери было 12 лет, а сыну — 6 лет. Через год пришло письмо от деда из Магадана. Оказывается, на границе он был похищен сотрудниками ОГПУ, осужден и отправлен в лагерь на Колыму на 5 лет. Позднее мы узнали, что в 1942 г. он умер в Барабинском лагере, якобы от сердечной недостаточности. Посмертно реабилитирован. В 1935 г. СССР продал КВЖД Японии. Манчжурию стали наводнять японцы… В конце августа 1945 г. в Харбин вошли советские войска…  В 1954 г. в СССР началась целинная эпопея… многие, в том числе и моя мать с отчимом, ехать в Союз очень опасались, помня о репрессиях. Я же, насмотревшись советских фильмов, был категорически настроен и твердо решил ехать… Я устроился в автомастерские общества граждан СССР учеником и поступил на автокурсы, так как знал, что это мне пригодится на целине. В конце марта 1955 г. мне пришло долгожданное извещение. Мои родители тоже записались ехать, они не хотели разрывать семью. Мы с бабушкой выехали 24 апреля 1955 г., а родители в июне. Пока стояли на границе, нас так здорово кормили: и тушенка, и конфеты! Мы писали в Харбин об этом изобилии, дешевизне. Только потом поняли, что это изобилие на границе было лишь агиткой для нас и особенно для тех, кто еще не выехал в СССР. Ехали мы по Союзу 14 дней. Привезли наш эшелон в Казахстан в Кустанайскую область, Джетыгаринский район. Попали мы в Шевченковский мясосовхоз на ферму 1. Пока ехали по железной дороге, на каждой станции наш товарняк подолгу стоял. Я наблюдал за местным населением. Народ преимущественно одет был очень бедно. По сравнению с ними мы были одеты превосходно. На мне, например, был габардиновый костюм, пальто, шляпа, приличная обувь. Но здесь, народ в основном ходил в телогрейках и ватных штанах, что очень напоминало Китай. Китайцы все зимой ходили в ватных штанах и куртках. По дороге я впервые услышал, как матерятся женщины. Я был неприятно поражен и постепенно понял, что в культурном отношении между нами «китайцами», как нас называли, и советскими людьми лежит пропасть: в культуре общения, в обхождении, в еде, в одежде, в работе, — во всем. Приехали на станцию Бреды Челябинской области — это была наша конечная остановка. Здесь нас ждали грузовики, и мы 75 км тряслись по проселочным дорогам. Приехали на место назначения вечером. Нас с бабушкой разместили в конторе фермы. Пока размещали вещи, совсем стемнело, я очень устал и лег спать. А в 4 часа утра сквозь сон слышу громкий стук в окно и грубый крик: «Агибалов на работу!» Кое-как, с большим трудом, поднялся, оделся, выхожу на улицу, а там уже сидят наши в телеге, запряженной быками. Нас отвезли на полевой стан работать на прицепах — шла посевная кампания. Всю посевную я там проработал безвыездно. По окончании посевной нас повезли, в качестве поощрения, в райцентр Джетыгару. В Джетыгаре я встретился с нашими харбинцами. Многих из них до этого я и не знал, но отличил наших по одежде. А когда заговоришь с ними, то и по разговору. Мы встречались с ними как с родными. Как я выяснил, наш совхоз и райцентр были заселены ссыльными и бывшими заключенными. Наш управляющий фермой, бухгалтер, бригадиры, учетчики и завхоз все были бывшими заключенными и ссыльными. Отсюда шло и такое обращение с нами, как с зэками. Зарплата была небольшая. На эти деньги я мог купить в местном сельпо только консервы и крупы. Хотя совхоз был мясомолочный, но мяса мы не видели. В июне я получил письмо от мамы, в котором она писала, что их распределили в Акмолинскую область, тоже в совхоз. Но их почему-то сразу из совхоза отпустили, и они уехали в Абакан. Мать звала нас к себе. Я, выбрав момент, поехал на центральную усадьбу совхоза, пришел к директору с заявлением об увольнении. А он порвал заявление и сказал: «Иди работай!» Я заявил, что работать не буду. А он говорит: «Мы тебя посадим!» Оказывается, тогда был такой закон: за 3 дня прогула давали 6 месяцев принудительных работ. Собственно, там, где я работал, была та же принудиловка… меня забрали в армию. С того времени в деревне я больше не жил… Остальные наши [из Китая — А.М.] уехали в Австралию, Германию, Канаду. Живут там припиваючи, как сыр в масле катаются. Не пережили того разочарования, которое пережили мы, попав на свою историческую Родину. Родина, как мы только потом поняли, не баловала своих собственных граждан, не то что нас, бывших эмигрантов…» [1].

 

Вот как описывает «раскулачивание» протоирей Валентин Бирюков в своей книге «На земле мы только учимся жить»:

«в 1930 году, на первой неделе Великого поста, отца посадили в тюрьму. За то, что отказался стать председателем сельсовета, не хотел заниматься организацией коммун, калечить судьбы людей — он-то, как верующий человек, хорошо понимал, что это такое: коллективизация. Власти предупредили его:

— Тогда сошлем.

— Дело ваше, — ответил он.

Так отец оказался в тюрьме, которую устроили в монастыре в городе Барнауле. Сразу после этого и всех нас в ссылку сослали. Восьмой год мне тогда шел, и я видел, как отбирали скот, выгоняли из дома, как рыдали женщины и дети. Тогда сразу что-то перевернулось в моей душе, я подумал: какие люди злые, не мог понять — с ума все сошли, что ли? И нас, как и всех ссыльных, загнали за ограду сельсовета, своих же сельских поставили часовыми, дали им ружья» [45].

И здесь, как свидетельствует Валентин Бирюков, охране запретили пропускать даже родственников, чтобы накормить осужденных на голодную смерть своих родных… И детей, между  прочим, в том числе!

«Люди в дороге сильно пострадали — больше чем полмесяца добирались до глухих лесов Томской области, куда нас определили жить. Вышли все продукты. Да к тому ж все у нас отобрали — не было ни мыла, ни соли, ни гвоздей, ни топора, ни лопаты, ни пилы. Ничего не было. Даже спичек не было — все выжгли в дороге. Привезли нас в глухую тайгу, милиционеры показывают на нее:

— Вот ваша деревня!

Какой тут вой поднялся! Все женщины и дети закричали в голос:

— A-a-a! За что?!

 — Замолчать! Враги советской власти!..

Умирать нас привезли… Спать легли прямо на земле…» [45].

Да, ничего не было — даже спичек. Но люди здесь все же сумели выжить, как о. Валентин сообщает, только с Божьей помощью (костры жгли круглосуточно, собирали ягоды, орехи, варили травы, строили жилье).

И такое еще за счастье:

«В других местах судьбы раскулаченных складывались намного трагичней. В 1983 году стала известна судьба поселенцев, вывезенных на безлюдный остров на реке Оби у села Колпашево в Томской области (я жил в этом селе некоторое время после войны). Местные жители называли этот остров Тюремный. В 30-е годы туда привозили баржи со ссыльными — верующими людьми. Сначала собирали священников:

— Выходите, берите лопаты, копайте себе времянку.

Делили всех на две группы и одну заставляли пилить лес, другую копать. Оказалось, люди не времянки — могилы себе копали! Их надо было расселять, а их там расстреливали. Рядком посадят всех — и стреляют в затылок. Потом живым велят закапывать трупы, затем и этих расстреливали и закапывали. В 1983 году в паводок этот остров сильно размыло, обнажились ямы, в которых закопаны были страдальцы. Трупы их всплывали — чистенькие, беленькие, только одежды истлели — и застревали в бревнах и прибрежных кустарниках. Люди говорили, что место то благодатное — тела мучеников все целы остались» [45].

А вот что свидетельствует о том, как его взяли, иеромонах о. Пимен, который служил в г. Алейске Алтайского края. Когда его схватили большевики, то сразу:

«…в вагон — и на Колыму. Ну, как везли — известно. В телячьих вагонах. В чем захватили, в том и поехали. Ни подушечки, ни ложечки, ни хлебушка. Хлебушка не дали с собой даже!» [45].

То есть, какие там фашисты?

Большевики, судя по всему, имеют много большую практику обездвиживать людей голодом и делать из них «освенцимских доходяг». И это немецкие фашисты у большевиков затем богатый опыт перенимали, когда концлагеря строили, а никак не наоборот, что странным образом внушено нам.

Далее о. Пимен рассказывает о жизни своей на Колыме:

«Кормили нас одними вареными рыбьими головками. Полный таз этих головок принесут, кружка или две кипятка, без заварки, без сахара (сахар и не спрашивай!) — вот и все пропитание. Все обовшивели, грязные-прегрязные, уставшие-преуставшие. Жили в казармах. На нары из бревен веток накидают — вот и постель. Одежды никакой не давали. В чем приехали — в том и работали, одежда наша — и постель нам, и подушка. Мыла когда дадут по кусочку, когда не дадут. Зато кипятка сколько хочешь. Ну, ладно, мы хоть этими головками наедались. Рыбу же — солили и в бочках катили на пароход. Работали только заключенные, а конвоиры были гражданские. Вооруженные. И плетки у них были. Работали мы буквально до смерти. Кто не может — расстреливали и закапывали, как собак…» [45].

Какой там Гитлер?

Да в сравнении со зверствами большевизма — он щенок!

И как эти зверства сравнивать с тем же рабовладельческим строем? Ведь здесь плети предназначены были даже не для того, чтобы рабов работать подгонять, но чтобы их ими убивать! Ведь если раба порют для того, чтобы он работал более производительнее, но оставался при этом живым и не покалеченным, то здесь плетьми забивали до смерти. Здесь оставлять в живых никого не намеревались, но лишь добить тех, кто уже работать более не в состоянии.

Вот как отец Валентин описывает злоключения по советским лагерям смерти своего отца, отказавшегося убивать своих односельчан:

«А тем временем наш отец, сбежавший из тюрьмы, шел по тайге к месту нашей ссылки. И не знал, увидит свою семью в живых или нет. Сам он чудом избежал смерти. Его должны были расстрелять — он знал это и готовился. Тогда много составляли ложных протоколов, показывающих, что у человека якобы было много батраков, — чтобы расстрелять его. Двоим его сокамерникам уже руки связали, повели на расстрел. Один из них, Иван Моисеев, успел сказать:

— Передайте нашим — всё кончено!

Пришла очередь и моего папки. Пришел прораб и говорит:

— Этих четверых сегодня на работу не пускать — их в расход.

Среди них был и отец. А прораб этот оказался его хорошим знакомым. Показал ему знаком — молчи, значит. Потом тайно вызвал к себе отца и помог бежать из тюрьмы. Другой отцовский друг, дядя Макар, бегал в соседнюю деревню, чтобы узнать адрес, где мы находимся. И пошел отец пешком с Алтайского края в Томскую область. Полтора месяца шел, пешком одолел 800 километров. Без хлеба шел — боялся в деревни заходить, людей боялся. Питался сырыми грибами и ягодами. Спал все время под открытым небом — благо лето было. Нашел он нас в августе 1930 года. Сапоги изношенные, худой-прехудой, обросший, горбатый, грязный — совершенно неузнаваемый человек, старик стариком! Мы, дети, в это время в костер таскали все, что только могли поднять. Тоже грязные — мыла-то нет. «Старик» этот закричал громко:

— Где тут барнаульские?

Ему показывают:

— Вот эта улица Томская, а вон та — Барнаульская.

Он пошел по Барнаульской «улице». Видит — мамка моя сидит, вшей на детской одежонке бьёт. Узнал её — перекрестился, заплакал и упал на землю! Затрясся от волнения и закричал:

— Вот теперь я дома! Вот теперь я дома!

Она от него отскочила — не узнала его совершенно. Он поднял голову, а в глазах — слезы:

— Катя! Ты меня не узнала?! А ведь это я!

Только по голосу она признала мужа, нас зовет:

— Дети, идите скорей! Отец пришёл!!! Я быстро подбежал. Папка меня за руку поймал, а я вырываюсь, плачу. Испугался: что за старик оборванный меня сыночком называет. А он держит меня:

— Сынок! Да я же твой папка! — да как заплачет снова — обидно ему, что я не узнал его.

Потом другие детки подошли: 5-летний братишка Василий, 3-летняя сестричка Клавдия. Отец снимает с себя самодельный рюкзачок — холщовый мешок, вытаскивает грязненькое полотенце, в него была завернута зимняя шапка, а в ней — заветный мешочек. Развязал его отец и дает нам по сухарику. А сухарики такие круглые, маленькие, как куриный желток, — для нас хранил, хотя сам полтора месяца голодал. Дает нам по сухарику и плачет:

— Больше нечего дать вам, детки!

А у нас самих только вареная трава — нечего нам больше покушать. А отец так ослаб, что не может на ногах стоять. Мужики, которые барак строили, услыхали, подскочили:

— Яков Федорович! Это ты?!

— Я…

Пообнимали его, поплакали. Но покормить нечем — у всех только трава. Красный кипрей. Мамка поставила отцу миску травы и его сухари ему же отдает:

— Ты сам покушай, мы-то привыкли травой питаться…

Отец наелся травы. Дядя Миша Панин дал ему поллитровую кружку киселя. Он пил-пил, потом повалился на землю. Посмотрели — живой. Накрыли каким-то тряпьем. Всю ночь спал отец — не шелохнулся. На другой день он проснулся — солнце уж высоко стояло. Опять заплакал. Начал молиться:

— Слава Богу! Вот теперь я дома!

Снова накормили его травой — тем, что было.

— Давайте топор! — поплевал на руки и пошёл работать. Он же мастер. Все сделать мог — все дома в нашей новой деревне строил, с фундамента до крыши. Быстро построили барак. Только глухой ночью бросали работы — керосину-то не было. А отец и ночами работал — за неделю дом себе срубил, не спал нисколько. Представьте только: за неделю дом срубить! Вот как они работали!.. Я смотрю на тех людей и на нынешних. О-о-ох, какие мы лодыри. Мы страшные лодыри по сравнению с нашими отцами. Как же они работали! Да и мы, мальчики, даже малыши, едва ходить научившиеся, — уже будь здоров как вкалывали! Мне было семь с половиной лет, а я уж топором работал — папаша в соседних деревнях топор нашел. А корчевали как? Обрубим корни вокруг дерева, ждем, когда ветер его повалит. Тогда обрубаем сучки — на дрова, в костер, пеньки — в кучу, а само дерево — на строительство.

Стала расти наша Макарьевка. Отец стал прорабом по строительству. Его все уважали, даже комендант — он ведь такой трудяга. Он сам был и архитектором, и плотником. Он здесь, в Макарьевке, все построил: и дома, и магазин, и школу десятилетнюю, с жильем для учителей. За одно лето построили эту школу на месте глухой тайги. У отца еще в Алтайском крае, перед арестом, отобрали мельницу, которую они со свояком держали на речке Барнаулке. В Макарьевке он тоже построил водяную мельницу — без единого подшипника, сделал деревянный вал, березовые шестеренки. Все удивлялись такому мастерству. Какая это была подмога для ссыльных! С трех поселков приезжали люди на ту мельницу. А мы уже и хлеб сеяли. Картошки, правда, долго не было. Но мы ходили в другие деревни: добудем ведро-два, разрежем картофелину на кусочки, лишь бы глазок был — и сажаем по такому кусочку в лунку. Земля-то была новая, плодородная, да еще пеплом от костров ее посыпали. Картошка выросла чистейшая, крупнейшая — от радости плакали люди! Мамка моя догадалась, когда нас ссылали, семян захватить в мешок. Эти семена и обеспечили нас. Ну и других мы тоже выручали: каждому по ложечке, по две — морковки, свеклы, огурцов. Мак сеяли — целый куль намолачивали макового зерна. Никто тогда и не слышал о наркомании, никто не воровал. Потом отец купил лошадку — жеребую кобылицу. Сам сделал телегу — вплоть до колес, хомута, сбруи. Сани сделал. Коноплю сеяли. Лен мяли. Веревки сучили — все делали сами. Через некоторое время отец устроился в сельпо в соседнем поселке, стал заготовителем — принимал пушнину, орехи, грибы, рыбу, дичь. И сам добывал пушнину — без ружья, без капкана, без палки, без петли. Как можно так добывать, а? Удивляешься сейчас. А он ямки копал и в них ловил дичь. Попадались и глухари с рябчиками, и зайцы, и белки, и лисицы — всего Господь нам посылал для жизни. Наготовят пушнины, сдадут — тогда их отоваривали нужным для жизни. В магазин наш, где к тому времени отец работал продавцом, всё привозили, но только под пушнину. Появились у нас спички и мыло, сапоги и брюки, мука и махорка, да и другие товары. Но в магазине нашем… дверей не было! Все свободно лежало. И даже сторожа не было. И никто ничего не брал! Отец сначала тревожился — ну как же, без дверей, вдруг что пропадет? Потом решил:

 — А-а-а-а! На Божью волю!

Только перекрестит — и все… Утром придет (память у него хорошая была), пересчитает товар — все цело. Как-то один мужик пришел:

— Дядь Яш! Я у тебя вчера пачку папирос взял. На двадцать копеек. Пришел — а тебя не было. Увидел папиросы — взял пачку. Держи деньги!

Вот такой был магазин — всем на удивление. Великий пример порядочности. Какие были люди, а? Действительно, какие-то особенные. Труженики. Честные. И их называли: враги советской власти!» [45].

А потому к чудом уцелевшим брошенным в тайгу на верную смерть русским людям, разутым, раздетым и голодным, большевики имели особое пристрастие. И лишь те стали налаживать на новом месте жизнь, просто титаническими усилиями вырывая из лап смерти своих детей, власть страны советов начала плести новые козни:

«Несмотря на всякие искушения, с Божией помощью постепенно налаживалась жизнь в Макарьевке. Свободно себя всем обезпечивали, все оборудовали для жизни. На четвертый год органы начали говорить о колхозе — показалось им, видно, что мы слишком хорошо живем. Стали напирать на жителей: дескать, хватило вам трех лет на обустройство, вон — у вас уже и дома есть, и куры, и поросята, и даже коровки у некоторых. У нас была одна лошадь с жеребенком. Как-то, когда отец был на работе, пришли трое мужчин, никого не спросясь, надели на нашу лошадь узду и уже хомут стали налаживать. Мать увидела, ахнула:

— Иван Васильич! Что это значит? Вы куда хотите лошадь увести?

— В колхоз, Романовна, в колхоз.

— Как — в колхоз?

— Да вот решили в колхоз вашу лошадку взять.

Ну, она подумала сначала — временно, поработать. А они забирали ее насовсем.

— А вы-то сами в колхоз будете входить? — приступили к матери.

— Не знаю, — говорит она, — отец наш уже работает — в сельпо.

— Нет, это не то! — отвечают.

— Все равно вам в колхоз надо!

Как упала мать на кровать — и в рев! Я из школы пришел, а она рыдает-заливается:

— Опять отобрали! И здесь все отобрали! О, Господи Боже мой! А куда денешься?

Отец для нас дом большой построил — восемь на девять метров. Так в нашем доме контору колхозную организовали. И колхоз назвали — словно в насмешку — “За освоение Севера”.

Наступил тридцать седьмой год. 3 марта. Три часа ночи. Вдруг в ночи — стук. А папки в это время дома не было — он пошел в тайгу пушнину добывать вместе с шестью охотниками. Там, в тайге, и ночевал… Стук все сильнее. Мать встревожилась:

— Кто там?

— Теть Кать. Это я, Николай Мазинский. Староста.

Она открывает дверь — а сзади старосты комендант маячит. Кравченко. Высоченного роста, вот такие руки, вот такие плечи! Заходит молча и все кругом осматривает. Мы проснулись, а он как рявкнет громким голосом:

— А где хозяин? Где ваш отец?!

— Он в тайге, — говорит мамка.

— Что значит — в тайге? Сбежал, что ли?! — еще громче крикнул комендант.

— Да нет. Он в тайгу на охоту ходит, и сейчас пошел за пушниной с охотниками.

А на стенке у нас пушнина висит. Николай Мазинский показывает на нее коменданту:

— Вот посмотрите, пушнины сколько!

— О-о-о, действительно, охотник! Молодец! Молодец! Ну ладно, счастливый он, пусть ловит лисиц. Пушнина государству нужна. Счастливый. Закрывайся, хозяйка… Мы на кровати лежим — ни живы, ни мертвы.

— А там кто?

— Там дети.

Подошел. Поднял одеяло:

— Да, в самом деле — дети.

— Закрывайся, хозяйка! Счастливый твой мужик — скажи ему!

Три раза повторил, что отец у нас счастливый, и ушел. Мамка только закрыла дверь на крючок, слышит — на улице рёв. Да так много голосов плачут! Дети кричат, женщины голосят. Даже сквозь зимние рамы слышно. Мать шубенку на голову накинула — на улицу выбежала. Возвращается сама не своя:

— Ох! У нас соседей забрали!

А утром узнали, что на нашей Барнаульской улице одиннадцать мужиков арестовали. Папка двенадцатым должен был быть. Чудом он избежал в ту ночь ареста. Потому что в тайгу ушел за зверем — план сдачи пушнины выполнять. Потому и повторил трижды комендант: “Счастливый твой хозяин!” Вот такое “счастье” было. Этого не опишешь словами. А мужиков соседских сослали — никто и не знает куда… Страшно это — люди работали не покладая рук. У всех, как и у моего отца, руки были огрубевшие от работы — топор, лопату из рук не выпускали. А дали разнарядку на арест — и трудяг-мужиков превратили во “врагов народа”. Тем, кто этого не испытал, даже представить трудно, как в нашей России происходило это ужасное.

Забирали в тюрьмы, ссылали и тех, кто только заикнется о Боге. Врагами советской власти называли всех таких — и маленьких, и больших. Родителей расстреляли, а детей — в детдом в Колывани, устроенный в двухэтажном доме, отобранном у священника. А в классах на досках было написано: “Да здравствует счастливое детство!” Но детдомовские парни уже взрослыми были, не побоялись спросить:

— Какое это — “счастливое детство”? Папочку и мамочку расстреляли, а нам “счастливое детство” написали?

— Замолчать! Ваши родители — враги советской власти. Вы недовольны? Мы вас учим, одеваем, а вы еще недовольны? Замолчать!» [45].

 

 

 

 

Приговоренная к смерти страна

 

 

А вот как большевики поступали с пережившими немецкий плен советскими гражданами:

«Сотни тысяч бывших красноармейцев после “освобождения” в 1945 году перекочевали из немецких концлагерей в советские лагеря» [2] (с. 408).

И вот какова эта страшная цифра:

«…в стране, победившей жестокого врага, в 1945 году двенадцать миллионов заключенных находилось в тюрьмах и лагерях (Именно такую цифру приводит А. Бармин в книге своих мемуаров “Соколы Троцкого” [4] (с. 322). Нет оснований не доверять столь осведомленному лицу, как Бармин (Графф), бригадному генералу РКК… Впоследствии Бармин-Графф оказался в Америке, где масонские связи вывели его в номенклатуру CIA (ЦРУ) и, естественно, к управленческим рычагам “свободной” Америки отнюдь не только в качестве супруга Эдит Рузвельт, внучки Теодора Рузвельта)» [3] (с. 14).

Но и новая вспышка насилия, когда большевиками в целях обуздания победителей был организован очередной голодомор, вновь погрузила население страны в концлагерь:

«…этапы густо шли в 1948–50 годах» [6] (с. 407).

Смертность, что и понятно, была катастрофическая. Ведь стоит лишь привести режим дня советского заключенного, чтобы никаких комментариев уже не потребовалось: подъем в 4.00 утра, отбой — в 22.00; питание — на грани выживания. Какое число из миллионов осужденных вернулось оттуда живыми, если в 1953–1955 гг. на свободу было отпущено только 16 тысяч человек [7] (с. 235, 238, 277)?

Чтобы понять всю адскую «прожорливость» большевицкого изобретения по уничтожению людей, ГУЛАГ, приведем слова протоиерея Михаила Труханова, чудом пережившего 15 лет заключения в нечеловеческих условиях, куда большевики отсылали своих врагов на верную смерть.

В Унжлаге:

«В конце 1941 г. на 123-м лагпункте — и весь 1942 г. до марта 1943 г. на 18-м лагпункте — умирало не меньше 60 человек в сутки, а в отдельные дни умирало до 90 человек» [8] (с. 122).

А таких лагерей по стране?

Сотни. То есть если один такой лагерь в год по 30 тысяч человек «сжирал», то по всем лагерям советской страны в этот год умерло более миллиона! И все это, опять же, не военные потери — это большевицкий удар в спину нашим сражающимся на фронте армиям! Вот как «расчудесно» жилось русским людям в стране победившего большевизма…

И вот как достигались эти страшные потери. Изголодалых, замученных непосильной работой людей, имеющих на теле гнойные нарывы и вспухшие от водянки ноги, в санчасть бросали вовсе не лечиться, но исключительно умирать. Отец Михаил Труханов свидетельствует:

«нас ничем не лечили» [8] (124).

Но ведь и нечем было: людей сюда не работать прислали, а сгноить до смерти — ведь у лагерных врачей для лечения больных не было не только вообще никаких лекарств, ваты, бинтов, но даже йода…

У людей гноились раны, и они умирали: по 60–90 человек в день. Странно как-то такое: неужели же Сталин этого мог как-то не знать?

Не мог не знать. То есть он убивал русских людей в лагерях десятками миллионов совершенно сознательно!

 

Но все когда-то заканчивается. Закончилась и война. И что же? На волне эйфории победы произошло ли узникам советских лагерей смерти хоть какое-либо послабление?

Фридман Ю.А., работавший до своего ареста в Наркоминделе и прекрасно разбирающийся в стратегии политики большевиков, вот что сказал в тот момент своим сокамерникам, тщетно надеющимся, что с концом войны придет и конец их жесточайших мучений:

«Ничего не изменилось. Все будет впредь, как нынче есть. Изменения в стране бывают, когда в правительство приходят новые люди с новыми взглядами. У нас этого нет. Наше правительство — коммунистическая партия пролетарского авангарда. Если мы, по ее классификации, отнесены к врагам, то нам и впредь нечего ждать перемен в нашей участи. Врагов надо уничтожать, физически уничтожать! При этом извлекать максимум пользы из труда врагов народа — до их полного физического истребления» [8] (с. 147).

То есть уничтожение десятков миллионов людей в советских концлагерях — это вовсе не чьи-то перегибы на местах — это всеобщая стратегия партии и правительства в отношении людей, заподозренных во враждебности к человеконенавистническим канонам большевизма. Большевики объявили этих людей своими врагами, а потому столь жестоко и истребляли теперь. И даже тогда, когда столь напряженно ведущаяся война закончилась победой.

Причем, в еще худшем положении оказывались те люди, чудом выжившие в лагерях, которых, наконец, освобождали от подневольного труда. Их определяли на поселения в Сибири. Причем, работа предоставлялась им только такая, которой, оставив свое здоровье в заключении, они здесь, вроде бы как уже и на свободе, просто не выдержали бы. А потому, предоставленные самим себе, но оставшись безработными, обязаны были теперь умереть от голода и холода на свободе. Об этом сообщает протоиерей Михаил Труханов, который попал вот в такое же положение после своего освобождения. У него был период, когда средств к существованию просто не оставалось никаких. Но и не только у него у одного:

«Как-то две женщины пришли к коменданту и стали ему жаловаться: “Вот, мы обезсилели и работать в леспромхозе уже не можем, а по нашим силам работы здесь нет. В лагере мы имели крышу над головой, пайку хлеба и баланду ежедневно. А здесь за угол хозяйский платить надо, а денег нет. Заберите нас, просим вас, отправьте опять в лагерь; там мы можем хотя бы дневальными в бараках работать. Нам по 53 года. Мы ходим с отеками на ногах”» [8] (с. 242–243).

Чекисты же им могли ответить только то, что они враги. А врагов по большевистским меркам требуется уничтожать. Сколько миллионов русских людей погибли еще и здесь, вроде бы уже и получив эту столь долгожданную свободу?

Из ГУЛАГа вернулись десятки тысяч, а ведь были отправлены туда десятки миллионов.

И вот каково жилось русскому населению России в этот вроде бы и самый для нас заполненный счастьем долгожданной Победы период:

«“В войну нас выселили за Белавино. В выселках жили в землянках — я с тремя малыми ребятами была. После войны руками жали и лен толкли. Работали и по ночам, а за трудодни ни копейки не платили. Только сторож ночной получал три рубля в месяц… Теперь — спасибо Советской власти, двадцать рублей дают — и живешь. А не давали бы — и тоже жили б. Хорошо таким, как я: сколь есть, столько и нужно” [9] (с. 138).

“После войны тоже не жили, а горевали… На себе орали (пахали — Н.С.) и бороновали, колхозную землю лопатой копали. А бригадир стоит, подгоняет…” [10] (с. 143).

“Когда в сорок третьем году вернулись с выселок, тут пустое место было: все сгорело и волки выли… Жили в землянках. Пахали на себе. Когда в огород шли, детей от волков прятали в корзины. Ноги пухли с голоду. Пешком ходили в Белоруссию за хлебом и солью. Мы и сейчас в Белоруссию за всем ездим: за хлебом, за мукой, за сахаром… На двадцать рублей пенсии сдохнешь, если б не участок. А было ж и двенадцать рублей, и совсем колхозникам пенсии не было — такое тоже было” [11] (с. 143–144)» [3] (с. 16).

«После войны получали по полторы копейки на трудовой день» [12] (с. 80).

Что это были за деньги?

Их:

«…не хватало на налог за усадьбу» [12] (с. 80).

То есть приходилось добавлять с выработанного на своем клочке земли в неурочное время!!!

«Колхозники, — писал В.А. Солоухин, — получали на трудодень сущие пустяки… разбегались в города… А кому некуда было бежать, жили грибами, ягодами, картофелем с усадьбы» [13] (с. 275).

За возможность иметь которую, повторимся, приходилось задаром работать на колхоз. В.А. Солоухин добавляет:

«“Брали налоги за каждую яблоню или за каждое вишневое дерево — и деревья вырубались с корнем, чтобы за них не платить. С лица земли исчезли целые сады. Брали налог за корову — и коровы поредели, деревенское стадо состояло почти из одних коз”. Кстати, в народе козу называли сталинской коровой» [13] (с. 277).

Так что вовсе не Хрущов, на которого теперь и повесили всех «собак», заставил вырубать сады и прощаться с деревенской живностью. Это за него сделал еще за десяток лет до его правления Сталин. Причем, в самый страшный период: сразу после войны, когда выращенное колхозниками зерно большевики повезли в Германию — кормить фашистов!!! После чего в стране победительнице, что и естественно, начался страшный голод, от которого погибло от 5 до 7 млн. человек.

Вот еще свидетельство:

«После войны жизнь была — лучше не вспоминать. На себе пахали, лен руками выбирали по пятнадцати соток каждый день… Голодали: ели траву, коренья. Хлеба и соли совсем не было, и купить их было не на что. Малые дети и инвалиды, которые с войны вернулись, сильно от голода умирали. Инвалид Степан Шелков унес с поля пять снопов, чтоб своих кровных спасти, а соседка донесла. И получил пять лет за пять снопов, несмотря что инвалид…» [14] (с. 144.)

Сюда же следует добавить и свидетельства жителей подмосковной деревни Полтево, которые, чтобы не оказаться среди безправных колхозников, ежедневно отправлялись в пятикилометровый путь на железнодорожную станцию Купавна, чтобы отсюда на тихоходном в ту пору паровозе отправиться на московский завод Серп и Молот — на работу. А вечером — в обратный путь. А ведь езда лишь в один конец в те времена на поезде составляла порядка двух часов! Так люди и жили годами, имея лишь единственное желание за весь день: добраться до заветной койки, упасть и забыться хоть на малое время.

Вот что в этот период творилось на Донбассе. Свидетельствует в своих воспоминаниях Латышев, автор книги «Рассекреченный Ленин»:

«…в 1947 году, проживая в рабочем поселке, видел умиравших от голода людей — как безобразно опухших, так и дистрофически высохших» [15] (с. 4).

Рассказывает в своих книгах о тех лютых временах и Виктор Гаврилович Захарченко, руководитель Кубанского казачьего хора. Во время этого послевоенного голода умер его родной брат.

Бывший директор Раменского отделения университета марксизма-ленинизма Вера Григорьевна Гришкова, проживавшая в ту пору на Кубани, также свидетельствует об этом страшном голоде. Особенно сильно мучился от голода ее родной брат и даже попытался совершить, чтоб не мучил голод, самоубийство. Его, к счастью, успели вытащить из петли. Такой страшный голод устроили победителям большевики.

Так что и не попавшим в советские лагеря смерти русским людям жилось не многим лучше, чем 12 миллионам их соотечественников по ту сторону колючей проволоки…

И так было практически на всей территории России.

Что ж, Сталин, правитель победителей, обо всем этом не знал?

Знал распрекрасно. Так ли ужасно жилось в то время в республиках Закавказья и Средней Азии?

Да вовсе нет. Там, как и в Прибалтике, и даже в Белоруссии, жилось много лучше, чем в России. Потому и место ему в аду избрано соответствующее его заслугам. Вот свидетельство о том человека, побывавшего за гранью:

«…в аду есть место, где течет кипяток, и в этом кипятке кто стоит по пяточки, кто — по колено, кто — по грудь, а Сталин полностью с головой там» [12] (с. 274).

 

И вот какими «успехами» в устроенном чекистско-комиссарском геноциде может теперь по праву гордиться советская коммунистическая партия:

«По некоторым данным, с 1917 по 1970-е годы в общей сложности  (считая всех погибших в лагерях и ссылках) было уничтожено “не менее 100 миллионов людей…” [16] (с. 175)» [17] (с. 140–141).

Имеются и более страшные цифры коммунистического погрома страны, где, судя по всему, к расстрелянным и вмороженным в лед, забитым до смерти и заморенным голодом и непосильной работой в лагерях прибавлены обычно не учитываемые десятки миллионов маленьких детей, безвестно сгинувших в подворотнях, умерших от голода и болезней; грудных младенцев, умерших на руках истощенных от голода матерей, не имеющих для их спасения молока:

«Общее число погибших в России и СССР — 144 миллиона человек» [18] (с. 65).

Но это лишь о погибших.

Вот какие астрономические цифры вложены во все ленинско-сталинские предприятия по уничтожению русского человека. В свое время еще:

 «Д.И. Менделеев подсчитал: к середине прошлого века нас должно было бы стать пятьсот миллионов!» [19] (с. 272).

Он составил график динамики роста населения Земли. И:

«Его прогнозы по таким странам, как Китай, Индия и др. оказались достаточно верными. Однако количество населения в России в XX веке не совпадало с его расчетами и оказалось меньше предсказанного на несколько сотен миллионов. Очевидно, Дмитрий Иванович не мог предвидеть последствий революции…» [17] (с. 141).

Да, методы расправы Ленина с мирным населением России предвидеть было бы достаточно сложно. Тем более — изобретение голода в собственной стране в мирное время. Невозможно было догадаться и о том, что палачи русского народа узаконят убийства детей даже в утробе матери:

«…Ленин был первым правителем государства в мире, который узаконил аборты» [17] (с. 142).

Он же, что выясняется лишь сегодня, санкционировал и массовое заражение «испанкой» под видом прививки (См. фильм Галины Царевой «Пандемия лжи»).

Пока под вопросом умышленность заражения населения России и иными эпидемическими болезнями, в тот момент почему-то распространившимися исключительно лишь у нас.

Сюда же следует отнести и большевистский голодомор. Многомиллионную жатву собрал и он.

А потому в некомпетентности нашего величайшего ученого, думается, обвинять не станет никто. Так что запущенные к нам революционными поветриями людоеды, безчеловечными условиями жизни поставив русский народ за грань какой-либо выживаемости, на самом деле уничтожили людей гораздо больше: много более 300 млн. человек!

А вот и еще очередные свидетельства — какими страшнейшими методами большевики производили истребление ирного населения России:

«В Усвятской тюрьме держали на воде и хлебе… по двести грамм в день» [20] (с. 15).

Такова норма узаконенного геноцида при выделении средств жизнеобезпечения на душу русского человека, подлежащего уничтожению! Это точная копия Освенцима. Точнее — Освенцим точная копия «общежития» при кровавом ленино-сталинском режиме. И именно они у большевиков брали в данном вопросе пример, а уж никак не наоборот:

«Концлагеря в СССР созданы на основе постановления Совнаркома РСФСР от 05.09.1918. В 1921 строится первый лагерь смерти в Холмогорах вблизи Архангельска. К 1922 г. официальный список включал уже 65 концлагерей» [21] (с. 188).

А к 1937-му г. в советских лагерях смерти в нечеловеческих условиях содержалось до 6 млн. человек!

Сравним:

«…в царской России самое большое число сосланных составляло 32 000 человек (1912 год)…» [21] (с. 188).

То есть количество заключенных при так называемой «народной власти» увеличилось в 200 раз!!!

Вот что сообщает «раскулаченный» за расчистку пустыря крестьянин о своем пребывании в советском лагере смерти:

«В Ухте железную дорогу строил. Там люди мерли как мухи, а на их место новых привозили [22] (с. 135). Запись произведена в Усвятском районе Псковской области в 1976 году) …» [20] (с. 15).

«Вот письмо, адресованное Калинину, 1930 год:

“Многоуважаемый Всероссийский староста Михаил Иванович Калинин. Мы украинцы-переселенцы живем в Вологде. Жизнь наша очень тяжелая — мы живем врозь от своих мужей. Наши мужья отделены от нас, находятся где-то на лесных работах, а мы, женщины, старики и малые ребята, томимся в церквах. Нас было помещено в каждую церковь по 2 000 человек, где были устроены нары до трех этажей, так что получилось сильное воспарение. Мы все остались больные от такого воздуха и сквозняка, а дети до 14 лет падали как мухи, и медицинской помощи не было для такого количества больных. За полтора месяца на вологодском кладбище схоронили до 3 000 детей.

Михаил Иванович! Спасите нас от такого бедствия и от голодной смерти. Нас сюда выслали на погибель, а какие мы кулаки, если мы имели по одной лошадке, по одной коровке? Мы бедняки. Мы для государства безвредны, а работали, и народ кормили, а теперь сами гибнем… Просим разобраться в нашем несчастье и спасти нашу жизнь. Ждем ответа” (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 68–69). — Ответом на вопль отчаяния уничтожаемого народа было усиление репрессий» [23] (с. 505–506).

А вот и еще письмо подобного же содержания:

«“Письмо Высшему органу власти М.И. Калинину:

Пишем Вашей милости и просим Вас убедиться на наше письмо, которое оплакивалось у северной тундры не горькими слезами, а черной кровью, когда мы, пролетарии Могилевского округа, собрались и решились поехать отыскивать своих родных. Приехавши на место среди Няндомского района, мы увидели высланных невинных душ, увидели их страдания. Они выгнаны не на жительство, а на живую муку, которую мы еще не видели от сотворения мира, какие сделаны в настоящее время при Советской власти… Мы были очевидцами того, как по 90 душ умирают в сутки, нам пришлось хоронить детей, и все время идут похороны.

Это письмо составлено только вкратце, а если побывать там, как мы были, то лучше бы провалилась земля до морской воды и с нею вся вселенная, и чтобы больше не был свет и все живущие на ней…

Просим принять это письмо и убедиться над кровавыми крестьянскими слезами” (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 72–73)» [23] (с. 519).

А вот и еще очередное письмо все на тот же адрес и такого же содержания:

«“Михаил Иванович! Мы, рабочие, члены партии, с 17-го года боролись за свободу. Мы, старые революционеры, клали головы и бросались, как львы с голодной пастью, за буржуазией, и, как говорилось с 1905 года, что если завоюем, то если будет плохо, то всем.

Еще сотни лет пройдут и еще надо будет делать революцию. До чего наш социализм, Михаил Иванович, идет?.. Мы бьем тревогу, как члены партии. Надо что-то делать… Мы действительные коммунисты: не имели ничего, кроме семьи. Вы сами подумайте, что это такое? Все отобрали и выслали. И никто не побогател, только Россию в упадок привели.

Просим ЦИК, чтобы вы проверили, в каком состоянии находимся: бараки наши ломаются, живем в большой опасности, бараки все обвалены дерьмом, народ мрет, оттаскиваем по 30 гробов в день. Нет ничего: ни дров, ни кипятку, ни бани… По 250 человек в бараке, даже от одного духу народ начинает заболевать, особенно грудные дети, и так мучаете безвинных людей.

Наш адрес: г. Котлас, Северо-Двинского окр., лагеря переселенцев. Макариха, барак 45-й”.

Подпись сообщала, что это письмо было составлено неким Крыленко (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 71–72)» [23] (с. 520).

Но ведь в те времена не только казенное жилье обваливалось: достаточно рискованным являлся ремонт и своего собственного — частного жилища. Ведь даже Андрей Белый, обласканный большевиками и одно время зарабатывающий на жизнь лекциями в Пролеткульте, где пользовался большим успехом, проживая затем в подмосковном Кучино, жалуется:

«…керосин идет на отопление вечно мокрого угла; если его не сушишь, через 3 часа покроется слезой; и загниют переплеты книг; керосин идет на осушку: кучинский домик сгнивает. Спросите, — почему нет ремонта? У моих стариков денег нет; и — боятся, что отберут дачу, если отремонтируют. Во всем Кучине панический ужас ремонта» [24] (с. 141).

Так что даже отставные высшие большевистские лидеры доживали. Благами же пользовались лишь находящиеся в тот момент «у руля». Всем же остальным жителям России большевиками уготавливалась лютая смерть в холоде, голоде и нищете.

 

 

Письмо Шолохова Сталину

 

 

Но Андрею Белому из подмосковного Кучино не было видно куда как много более завуалированных пропагандой трагедий, в те времена повседневно разыгрывающихся в русской глубинке. Вот, например, что мы вычитываем об этом из одного из писем Шолохова — автора знаменитой «Поднятой целины»:

«т. Сталин!

Вешенский район, наряду со всеми другими районами Северокавказского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники… взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями» [25] (с. 136).

И вот в чем провинились в ту пору местные работяги.

Посевная площадь этого района, за счет варварской эксплуатации попавших в кабалу еврейским комиссарам русских людей в:

«1930 г. — 87 571 га, 1931 — 136 947 га, 1932 г. — 163 603 га» (там же).

 То есть всего за два года этой естественной для совка штурмовщины, между прочим, все по поднятию той же целины, затем описанной Шолоховым, засеяно уже вдвое больше посевной площади. Но люди, пошедшие у большевиков на поводу, и сами не поняли, в какую ямищу этим ударным трудом сами себя же и загнали. Ведь этим волкам, вырядившимся в «рабочую власть», было глубоко наплевать — есть возможность увеличения площади посева или все ресурсы как раз этой самой штурмовщиной измотаны до последней крайности и непоправимо подорваны. А потому, ограбив человека в очередной раз, раскатали губу и на еще большее в сравнении с прошлым годом его ограбление. Но этим увеличением «производительности», которое все так и продолжали требовать от простого работяги большевики, так называемые «средства производства» были к тому времени уже до самого до конца измотаны. Потому как все для той же галочки в большевицком отчете загнанные в колхозы люди:

«работали на полудохлом скоте… ломали хвосты падающим от истощения и устали волам» (там же).

Понятно дело, что такой вот метод хозяйствования и просто обязан был когда-то привести не к продолжающемуся росту производства, но к его подрыву. Ведь скотина, на которой и пахали за отсутствием тракторов, это не человек. Потому-то она как раз и не выдерживала всего того, что выдерживали в те времена люди из страха попасть в сталинские лагеря смерти. Но одним лишь страхом, что выяснится позже, от большевиков спастись было невозможно:

«Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, а хлеб взять!» [25] (с. 137).

Все далее описываемое происходило еще до прихода к власти Гитлера. Но концлагерь, как выясняется, собою в тот момент представлял практически весь СССР. И описываемое Шолоховым ниже представляет собою вовсе не беллетристику какую, но доклад о творящемся безпределе самому товарищу Сталину. Причем, называются конкретные имена конкретных людей, замешанных в зверских убийствах мирных граждан в мирное (если оно у нас когда-то бытовало таковым во времена правления большевиков) время:

«В Плешаковском колхозе два уполномоченных РК [идет перечисление — А.М.]… допытывались у колхозников, где зарыт хлеб… В полночь вызывали в комсод, по одному, колхозников, сначала допрашивали, угрожая пытками, а потом применяли пытки: между пальцев клали карандаши и ломали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби в Дону топить…» (там же).

Вот у кого, что выясняется, заимствовали гитлеровские палачи приемы издевательств над людьми. Понятно дело, в своих одах про Дон о методах борьбы большевиков с «перенаселением» Шолохов даже не заикнется. Но вот Сталину о творящемся здесь безпределе отписал. Хоть на том спасибо.

Однако ж прелести общежительства в совке всем вышеприведенным ох как еще и не заканчивались:

«В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных, потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на колени и продолжал допрос…

В Лиховидовском колхозе уполномоченный РК на бригадном собрании приказал колхозникам встать, поставил в дверях вооруженного сельского, которому вменил в обязанность следить за тем, чтобы никто не садился, а сам ушел обедать. Пообедал, выспался, пришел через 4 часа. Собрание под охраной сельского стояло… И уполномоченный продолжал собрание» (там же).

Почему никто так и не рискнул сесть?

Так ведь шел, напомним, 1932-й год. Большевиками к тому времени, с начала коллективизации, уже было уничтожено с десяток миллионов мирных граждан России. В том числе и многих односельчан здесь присутствующих колхозников. И это уже после того, как были уничтожены 5 миллионов здесь же проживавших в дореволюционной России казаков. Потому все сообщаемое Шолоховым следует квалифицировать лишь единственным термином — геноцид.

Так, судя по результатам, обстояли дела и в коммунистической Камбодже, когда режимом Пол-Пота всего за несколько лет была уничтожена треть населения страны. Однако ж зверства лютовавшего в стране социалистического режима этому южному варвару было перекрыть невозможно просто чисто технически. Ведь в его стране нет возможности, например, в мирное время мирных граждан своей страны выгнать погибать на мороз. Ведь в его стране морозов не бывает.

А большевики, некоторыми весьма странной ориентации гражданами и по сию пору упрямо восхваляемые, этим средством воспользовались в полной мере. И даже отчитывались перед начальством в своих подвигах:

«…по числу семей, выкинутых из домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей» [25] (с. 138).

И вот как приходилось отчитывать «нерадивых», то есть большевиков, так до конца и не врубающихся в политику партии и правительства:

«“Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулацкая жалость его одолела. Пусть, как щенки, пищат и дохнут, но саботаж мы сломим!”, — распекал на бюро РК Шарапов секретаря ячейки Малаховского колхоза за то, что тот проявил некоторое колебание при массовом выселении семей колхозников на улицу» (там же).

И вот чем грозило этим самым комиссарам, в мирное время мирных граждан своей страны выгоняющих на лютый мороз замерзать, вопиющее, с точки зрения большевистского руководства, отсутствие у них надлежащего запаса свирепости:

«До чистки партии из 1 500 коммунистов было исключено более 300 человек. Исключали, тот час же арестовывали и снимали со снабжения как самого арестованного, так и его семью. Не получая хлеба, жены и дети арестованных коммунистов начинали пухнуть от голода и ходить по хуторам в поисках “подаяния”…

Исключение из партии, арест и голод грозили всякому коммунисту, который не проявлял достаточной “активности” по части применения репрессий» [25] (с. 139).

Так что большевистская мясорубка, изобретенная еще Карлом Марксом, а затем введенная Лениным и Троцким, поддержанная Сталиным, в те времена не останавливала своей кровавой работы ни на миг. И дабы не оказаться в числе пятой части уже «раскулаченных» партийцев, остальные своим приезжающим комиссарским боссам смотрели, буквально, в рот:

«…в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь крайкома Зимин… Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки: — “Сколько у тебя выселенных из домов?” — “Сорок восемь хозяйств”. — “Где они ночуют?” Секретарь ячейки засмеялся, потом ответил, что ночуют, мол, где придется. Зимин ему на это сказал: “А должны ночевать не у родственников, не в помещении, а на улице!”» (там же).

Откуда секретарю большевистского крайкома такое изобретение в голову пришло? Ведь к тому времени уже так называемых «кулаков», в количестве нескольких десятков миллионов, большевики уничтожили подобным же образом при выселении в необжитые районы, где только умерших в дороге детей и стариков до половины вагона выгребали на каждом перегоне? Неужели же этих так называемых «перегибов» большевистский аппарат так и не обнаружил и никого за уже совершенные зверства над мирным населением России не наказал?

Получается, что не наказал. Наказывали, что выясняется, лишь за проявленное некоторыми большевиками милосердие: сажали их в тюрьму, а их детей оставляли без хлеба голодать и выкидывали на  мороз. А вот прикатил уполномоченный, и началось:

«После этого в районе взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать. В Безковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках матери. Сама мать обморозилась…

Число замерзших не установлено, т.к. этой статистикой никто не интересовался и не интересуется; точно так же, как никто не интересуется количеством умерших от голода. Безспорно одно: огромное количество взрослых и “цветов жизни” после двухмесячной зимовки на улице, после ночевок на снегу уйдут из этой жизни вместе с последним снегом. А те, которые останутся в живых, будут полукалеками» [25] (с. 139–140).

Если кто-то попробует связать это выколачивание зерна с какой-то уж там такой «производственной»-де на тот якобы момент «необходимостью», то будет ну уж сильно не прав. Ведь это понятно и без какого-либо особого перевода для тугодумов, что если половину деревни выгнать на мороз, то дети умрут, а родители их если все же и выдержат это двухмесячное испытание холодом, то поморозят себе пальцы на руках и на ногах. А потому именно для какого-либо производства будут после этого просто неспособны. Зачем государству чинить этот узаконенный им разор в собственной же стране? Оно что, тупое или здесь «зарыта» какая-то нами и до сих пор так и не распознанная «собака»?

Лишь единственное, чем все вышеизложенное можно хотя бы попытаться как-либо объяснить, — это жуткое массовое жертвоприношение какому-то большевистскому божку (подробно см.: [26],  [27] и [37]). Сталин, как бы кто к нему ни относился, этому жидомасонскому «священнодейству», проводимому троцкистами даже после бегства Троцкого за границу (90% ленинского государственного аппарата представляли собой пассажиров парохода из Америки, зафрахтованного масонами для доставки Троцкого в Россию), не препятствовал.

Но Шолохов все же пробует объяснить этому партийному боссу о том, что на данный момент происходит в разоряемой комиссарами стране:

«…большинство терроризированных коммунистов потеряли чувство меры… людей пытали, как во времена средневековья, и не только пытали в комсодах, превращенных буквально в застенки, но и издевались над теми, кого пытали» [25] (с. 139).

Затем следует перечисление методов, которыми большевики пользовались в описываемой Шолоховым кампании:

«1. Массовые избиения колхозников и единоличников. Сажание “в холодную”. “Есть яма?” — “Нет”. — “Ступай, садись в амбар!” Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или сарай. Время действия — январь, февраль. Часто в амбары сажались целыми бригадами.

2. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: “Скажешь, где яма? Опять подожгу!” В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.

 3. В Наполовском колхозе уполномоченный РК кандидат в члены бюро РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом “прохладиться” выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руку наган и приказал: “Стреляйся, а нет — сам застрелю!” Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный) и, как щелкнул боек, упал в обмороке» [25] (с. 140).

Так что большевикам было плевать — как такими зверскими методами подвергнутые пыткам люди смогут работать уже на следующий год. Им дано задание на проведение террора. И они его выполняли. То есть фашисты у нас зверствовали на десяток лет ранее вторжения к нам орд Гитлера. Именовали их, правда, несколько по-иному — коммунистами. Но хрен, что называется, редьки не слаще. Шолохов продолжает:

«6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков.

7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.

8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к хутору рысью…

10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допрашиваемых шашкой. В этом же колхозе издевались над семьями красноармейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин к сожительству.

11. В Солонцовском колхозе в помещение комсода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом.

12. В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз.

13. В Колундаевском колхозе разутых добоса колхозников заставляли по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую больницу.

14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет, сверху прикрывали шубой, били и допрашивали.

15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали домой, с полдороги возвращали, и так по нескольку раз.

16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели “прохладную” комнату, куда выводили с собрания для “индивидуальной обработки”. Проводившие собрание сменялись, их было 5 человек, но колхозники были одни и те же… Собрание длилось без перерыва более суток.

Примеры эти можно безконечно умножить. Это — не отдельный случай загибов, это — узаконенный в районном масштабе — “метод” проведения хлебозаготовок» [25] (с. 140–141).

Так что кто сегодня все еще хнычится по пропавшему коммунистическому обществу должен бы знать свою собственную историю. В данный же момент мы рассматриваем совершенно официальное письмо одного из ведущих писателей страны к одному из ведущих членов правительства социалистического государства. Потому-то и становится понятным — почему же в некоторых наших западных областях фашистов встречали как своих освободителей. Было от кого освобождаться измордованному тому советскому обществу, правду о котором наши родители даже и в 60-е еще и пискнуть не могли. И если что ляпнешь невпопад, так сразу и в лице изменятся. Шипели приглушенно и испуганно: «Ти-ше!!! Такое нельзя говорить!»

Понятно дело, если после такого из дома на мороз выгоняли, что являлось еще лишь семечками. А то ведь и в «холодную» под замок, и из дробовика в голову пальнут, в шуточку же, а то между пальцев палки и сожмут, ломая суставы…

Но ведь все пересказываемое творилось лишь еще в «свободном» советском обществе. Но бытовали в ту пору и лагеря. Каково было попасть еще и туда?

Потому, чуть что, это просто патологически паническое: «Ти-ше!!!»

Но мы-то воробьи непуганые. А потому нам этих страхов было попросту не понять. И если наши родные нам политику партии и правительства в отношении совкового народа так и не разъяснили, хоть и догадывались, вероятно, то вот Михаил Шолохов ранее непонятое теперь доразъясняет. И ох как еще и доходчиво. Ведь теперь, после всех этих лишь в одном из многих уголков огромной страны в то время творящемся безпределе увиденном нам становится уже совершенно ясно, что отнюдь не для увеличения производства большевики столько людей ежегодно убивали и калечили. Им, как обыкновенным вампирам, а они ими и являлись, и являются, требовалось крови человеческой вдоволь напиться. Они и опаивались ею тогда практически ежегодно, изобретая все новые вехи все для новых неких своих таких свершений. А мы, в существе их сатанинских ритуалов с массовыми человеческими жертвоприношениями полные невежды, так этого их «священнодейства» до сих пор по достоинству еще и не оценили. А очень зря. Ведь история имеет свойство повторяться. И вовсе не важно, как они свою новую империю зла обзовут: коммунизмом или социализмом, демократией или диктатурой фашизма. Мы, так ничего для себя и не вынесшие из случившегося с нашими же бабушками и дедушками, отцами и матерями, просто обязаны наступить на эти же грабли истории в очередной раз.

Потому-то давайте хоть теперь постараемся все же приглядеться к этому письму Шолохова. Ведь оно на слишком многое раскрывает нам глаза.

Читаем его далее:

«“Помните ли Вы, Иосиф Виссарионович, очерк Короленко «В успокоенной деревне»? Так вот этакое «исчезание» было проделано не над тремя заподозренными в краже у кулака крестьянами, а над десятками тысяч колхозников. Причем, как видите, с более богатым применением технических средств и с большей изощренностью.

…Истощенные, опухшие колхозники, давшие стране 2 300 000 пудов хлеба… уж, наверное, не будут вырабатывать того, что вырабатывали в прошлом году. Не менее истощен и скот… Все это, вместе взятое, приводит к заключению, что план сева колхозы района к сроку, безусловно, не выполнят. Но платить-то хлебный налог придется не с фактически засеянной площади, а с контрольной цифры присланного краем плана. Следовательно, история с хлебозаготовками 1932 г. повторится и в 1933 г. Вот перспективы, уже сейчас грозно встающие перед вышедшими на сев колхозниками.

Если все описанное мною заслуживает внимания ЦК, — пошлите в Вешенский район дополнительных коммунистов, у которых хватило бы смелости, невзирая на лица, разоблачить всех, по чьей вине смертельно подорвано колхозное хозяйство района, которые по-настоящему бы расследовали и открыли не только всех тех, кто применял к колхозникам омерзительные «методы» пыток, избиений и надругательств, но и тех, кто вдохновлял на это.

Обойти молчанием то, что в течение трех месяцев творилось в Вешенском и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда.

Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины».

С приветом М. ШОЛОХОВ

Ст. Вешенская СКК 4 апреля 1933 г.” (АП РФ, ф. 45, оп. 1, д. 827, л. 7–22. Подлинник)» [25] (с. 136).

Понятно дело, лично для Шолохова, аккурат  тот самый момент и изобретающего очередную сказку про поднимание этой самой целины, Иосиф Виссарионович расщедрился. Хлебушка пухнущим от голода упомянутым этим двум районам выслал. Но таких районов в тот момент было по стране, надо думать, коль только еще здесь каждый пятый коммунист, чьи руки еще не обсохли от крови недавно проведенной коллективизации, убивать и калечить своих односельчан не то что бы отказался, но требуемой «сноровки» при пытках не проявил. За что и был выгнан своими собратьями по клану, волками в шкуре народной власти, вместе со своей семьей зимою на мороз.

Потому конкретно лично Шолохову, пишущему в тот момент очередную большевистскую басню про им описываемую местность, Сталин все же помог. Но, при этом, узурпируемому большевиками народу русскому вовсе не сочувствует:

«Я поблагодарил вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей партийно-советской работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всем согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике… надо обозреть, надо уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы Вашего района (и не только Вашего района) проводили “итальянку” (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию — без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели “тихую” войну с Советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов.

…ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться издали.

Ну, всего хорошего и жму Вашу руку» [25] (с. 143).

То есть Сталин разъясняет политически безграмотному Шолохову, что все произведенные в его районе проживания убийства и издевательства над местными мирными жителями вовсе не являются чем-то особенным и уголовно наказуемым со стороны советских властей. То есть все увиденное им и услышанное во время и после этих проведенных большевиками карательных операций писателю не следует принимать близко к сердцу. Потому как живет он, о чем и сам-то сообразить не может, вовсе не в той радужной прекрасной стране, которую и изображает в своих романах. Но в застенке.

Причем, в застенке заранее спланированном. Ведь вот что сообщает о будущем советской страны еще Карл Маркс [«Его отец Гершель Маркс был сыном трирского раввина Мейра Галеви» [36] (с. 311)] в свои юношеские годы:

«Я хочу построить себе трон

 На огромной холодной горе,

 Окруженной человеческим страхом,

 Где царит мрачная боль…» [28] (с. 451).

А нам именно в данном свете и предстает пересказ происходящих в те времена событий, изложенных Шолоховым. Но были, несомненно, в те времена и такие места, где большевики при изъятии «излишков» продовольствия действовали и еще покруче. Ведь не в каждом же уезде в те времена проживало по Шолохову, которому позволительно было обращаться за помощью к кому угодно — даже к самому товарищу Сталину.

Но, как видим, даже и такое не слишком-то и помогало. А что могло твориться здесь каких-нибудь и еще пару–тройку лет назад, когда большевики осуществляли «раскулачивание»?

 

 

Интер-нацизм

 

 

 

Вот что сообщает на данную тематику еще очередной свидетель советского геноцида русского народа В.М. Острецов, после института попавший в Сибирь по распределению:

«…осенью 1966 года прибыл на берега Оби. Здесь советскую историю увидел, минуя все книжки и комментарии. Таежный поселок октябрьский (б. Кондинский) среди своих пяти тысяч жителей имел в себе: русских крестьян из Тамбовской области, Воронежской, Архангельской и, конечно, с южных районов Тюменской области и из-под Тобольска. Это были остатки оставшихся в живых “раскулаченных” русских мужиков, кого под конвоем сгоняли на пустынные берега северной Оби…» [29] (с. 12).

Были они:

«Грамотные и подтянутые, совершенно не скрывающие своей неприязни к бесовской власти… Погибло их тьма. Всех умерших зарывали в ров. И этих рвов по всей средней Оби от Ханты-Мансийска до Салехарда, вероятно, тысячи. Здесь был зарыт цвет русской нации. Ее главная надежда и источник всех ее сил и свершений на историческом поприще. С историями о том, как все это происходило, я сталкивался каждый день, заполняя “историю болезни”…

Основная масса попала сюда в 30-е. Их гнали до Оби или везли в теплушках до Тюмени. Затем загоняли на пароход, окруженный конвоем с натасканными на людей собаками. Среди этого лая, плача детей, криков несчастных женщин, мата-перемата конвоиров, их грузили на пароход. Затем везли и высаживали на совершенно пустом берегу Оби. Без пищи, без теплой одежды, обдуваемые всеми ветрами, они поголовно умирали, но успевали поставить первые избы. Затем, на следующий год, шла новая партия с русскими крестьянами, с детьми и женщинами. И эта партия погибала поголовно, но успевала подвести избы под крышу. И только на третий или четвертый год уже следующая партия могла обосновываться в избах. Но оставались конвоиры, голод и расстрелы. Напротив нашего поселка, вдалеке в хорошую погоду можно было видеть избы заброшенной деревни. Там были арестованы и расстреляны все жители. Кажется, только последняя оставшаяся женщина бежала оттуда в поселок и потому осталась жива» [29] (с. 12—13).

Конечно же, какой-либо с особо зашоренными большевицкой пропагандой мозгами совковец попытается и здесь возразить, мол, и Сибирь матушку надо же было кому-то осваивать. Вот-де и освоили. Пусть несколько и не совсем удачно. Но ведь, думается, хотели-то по-хорошему. Однако ж просто вышло, как всегда (добавим, исключительно у большевиков).

Но вот как выглядело это переселение в Сибирь, когда не угроблять людей требовалось  миллионами, но и действительно переселять на новое место жительства:

«…в 1590 году велено было выбрать в Сольвычегодске, для отправления в Сибирь на житье, тридцать человек пашенных людей с женами и детьми и со всем имением “а у всякого человека было бы по три мерина добрых, да по три коровы, да по две козы, да по три свиньи, да по пяти овец, да по двое гусей, да по пяти кур, да по двое утят, да на год хлеба, да соха со всем для пашни, да телега, да сани, и всякая рухлядь, а на подмогу Сольвычегодские посадские и уездные люди должны были им дать по 25 рублей на человека”, деньги громадные по тому времени» [30] (с. 308).

Это что-то порядка миллиона долларов на каждый десяток переселенцев!!!

Но когда все то же самое потребовалось сделать большевикам, то кроме вооруженного автоматами конвоя, да собак, натасканных на людей, да ледяных теплушек для перевозки скота, с закрытыми колючей проволокой окнами, переселенцам не было предоставлено ничего. И все потому, что в стране победившего интернационала такое отношение было исключительно к человеку русскому — ни к какому другому.

Но места, куда отправлялись получающие по 100 000 $ на душу русские переселенцы, в корне отличались от тех, куда русских людей большевики сгоняли под охраной собак, колючей проволоки и автоматов. У Нечволодова четко сказано, что царское правительство посылало в Сибирь пашенных людей.

А вот какова была именно та местность, куда под дулами автоматов они миллионами сбрасывали в глухой тайге завозимых туда в теплушках для перевозки скота русских людей:

«Берега Оби… не обработаны от моря и до реки Томь из-за сильных холодов, так что здесь не найти ни зерна, ни плодов, ни меда…» [31] (с. 106).

То есть людей на верную гибель свозили туда захватившие в России власть инородцы совершенно сознательно — никакой здесь ошибки никто не сделал. Земля здесь была, и есть, для землепользования так же непригодна, а потому и необитаема, как Якутия или Колыма. Большевики это распрекрасно знали, а потому и везли именно сюда русских людей. И не переселять, здесь и трава необходимая для сбора меда не растет, но уничтожать.

Конечно же, тут же многие иные, да и сами виновники геноцида русского народа, попытаются возразить, что-де, мол, от сталинской политики не одни русские, но и иные народы СССР пострадали.

Вот вам ответ:

«Несмотря на то, что многие чеченцы и их семьи накопили приличный капитал за счет спекуляций, а нередко и воровства, было принято решение — деньги и ценности не отбирать: предстояло обустройство на новых местах. По агентурным данным, у некоторых чеченцев и ингушей имелось по два-три миллиона рублей (стоимость самолета или танка Т-34). В этих же условиях секретным постановлением ГКО для обезпечения переселенцев продуктами выделялось 6 тыс. тонн муки, 3 тыс. тонн крупы. В качестве ссуд спецпереселенцы должны были получить (и получили) 5 тыс. рублей на семью с рассрочкой до 7 лет. Кроме того, каждая семья получала по одной голове крупного рогатого скота… В местах предполагаемого расселения было подготовлено более 75 тыс. помещений, пригодных для жилья, в том числе 60 тыс. — за счет уплотнения местного населения [какое население уплотняли — читаемо — А.М.). 60 процентов наделяли земельными участками. Для них было оборудовано 11 тыс. бань, мобилизовано 2 100 медиков. На 37 станциях работали пункты питания. В день на каждого переселенца полагалось по 6 рублей…» [32] (с. 18–19).

А ведь на 10 миллионов русских переселенцев, что нами цитировано несколько ранее, большевиками не было выделено вообще никакого жилья, вообще никакого медицинского персонала, никаких не то что бань, но и малого намека на какую-либо хоть относительную сносность существования. Земля же и та выделялась лишь во рвах, куда трупы скидывались один на другой. А рвы тянулись на многие километры этой ледяной пустыни, отданной русскому человеку для его там скорейшего массового погребения.

Но и тем, кто избежал страшной участи быть записанными в «кулаки», не всем посчастливилось стать полноправным с инородцами гражданином СССР. Вот как начинался геноцид русского населения Северного Кавказа, продолженный коммунистами уже в Хрущевско-Брежневскую эпоху.

Из документа — жалобы русских колхозников Новосельского района ЧИАССР Советскому правительству:

«Мы сумели построить гидроэлектростанцию, мы сумели построить дом культуры в районе, а также много общественных построек, и в частности товарных ферм разных отраслей. На сегодня зацвели наши вновь посаженные сады и виноградники. В 1000 га совхозы и колхозы стали собирать богатые урожаи на этих землях, а также развели богатое животноводство всех отраслей сельского хозяйства. За эти 12 лет колхозники не получали за свой труд ни одной копейки денег… С прибытием чечен и ингушей из Казахстана, они надругаются над нашими достижениями, они смеются над нами и нашей культурой, они хотят превратить нас в своих рабов… Они применяют выживание русских из домов под разными предлогами и запугиваниями. Они объясняют тем, что приедет хозяин этого дома (не прежний владелец, а новый “хозяин” по праву “хазаки” — прим.), у него 5 сыновей, он бандит и тебя убьет, зарежет. Эти же русские семьи или продают дом и свое хозяйство за 300 или 500 рублей и удирают, другие бросают свой дом и уезжают, куда смотрят глаза до прибытия чечено-ингушей» [33] (с. 151–152).

Так что еще в те самые многими теперь лелеемые времена, именуемые сегодня «застоем», геноцид русского народа продолжился в полном соответствии ранее задуманным планам. Ведь те, кто в ту пору из чеченских в прошлом сел, после войны восстановленных и обустроенных русским человеком, так и не выехал, поплатились за это жизнью. Они стали жертвами еще в ту самую пору, когда о национальных конфликтах не принято было и говорить.

Но конфликты, не встречая от советских властей по адресу нацменьшинств никакого противодействия, но лишь поощрения, росли и ширились. Понятно дело, в чисто одностороннем порядке — чеченам позволялось все, русским — ничего. И только бросив все нажитое и бежать, сломя голову, куда только ноги унесут, оставалось единственным средством уцелеть от бандитов, стаями накидывающихся по очереди на одного за другим русских поселенцев. И конфликт этот рос и ширился, пока не были вырезаны все те русские поселяне, кто оказался вписан росчерком большевистского пера в состав так называемой Чечено-ингушской ССР. Причем, в том числе и те, кто проживал на исконно русских землях по левую сторону не только Сунжы, но и Терека. И все по тому же сценарию: чечены приходили и вырезали русские семьи, захватывая дома. И им за это ничего не было — власти молчали. Если же русские оказывали посильное сопротивление, то их тут же сажали в тюрьму. Последствия зловеще тлеющего этого противостояния сегодня известны. И чеченская война в этом столько лет длящемся конфликте не явилась исключением — нам и на ней все также продолжали стрелять в спину со стороны собственных властей.

Потому зона действия этого так и не разрешенного противостояния, похоже, специально заранее спланированного, перенесена на сегодня уже в саму Москву, где под защитой властей становится и чеченская мафия, которой оказались открыты все пути для успешного продолжения когда-то начатого завоевания России. Это и есть осуществление планов большевиков по уничтожению русского народа под вывеской некоего интернационализма, а на самом деле самого настоящего интер-нацизма: инородцам у нас разрешается все, а нам им в ответ запрещается также все.

 

Однако ж и высылкой в Сибирь с последующим уничтожением голодом и холодом миллионов русских людей программа геноцида большевиками была еще не выполнена. В тридцатые годы в целях ужесточения программы по убийству русского населения России большевиками был введен и еще очередной людоедский закон:

«Главной заботой лета 1933 года была охрана урожая. Партия поставила задачу: сохранить каждое зернышко… не от грызунов, — от людей. На полях сооружались дозорные вышки. Конные разъезды устраивали засады. Страшный закон от 7 августа, грозивший расстрелом, не зря был прозван в народе “законом о колосках”. Даже с собственного поля колхозник не имел права унести ни одного зернышка» [23] (с. 525).

И автором этого людоедского проекта, что для нас осталось за кадром, является на сегодняшний день расписанный всеми цветами радуги главный конкурент Сталина в борьбе за власть:

«6 августа 1932 года в “Правде” была напечатана речь Кирова на совещании руководителей Ленинградской области. Киров писал: “Наша карательная политика очень либеральна… Мне кажется, что в этом отношении колхозные и кооперативные организации пора приравнять к государственным, и если человек уличен в воровстве колхозного или кооперативного добра, так его надо судить вплоть до высшей меры наказания”. Мнение было учтено: приняли Закон от 7 августа 1932 года “Об охране общественной собственности”, по которому крестьянин, поднявший несколько колосков, приговаривался к смертной казни. Под этот закон подводили многодетных матерей, не знавших, как и чем накормить своих голодных детей» [34] (с. 161).

«Только на Украине на пике голода (весна и лето 1933 года) погибало от голода более 25 000 человек ежедневно» [21] (с. 187).

«Вообще, тяжелые лишения тогда переносились все же легче, чем можно было ожидать. Помню, как профессор Шилов, с которым я разговаривал на эту тему, кажется, в 1919 году, говорил мне, что, “согласно научным данным”, почти все население Советской России должно было уже вымереть» [35] (с. 201).

Так что обвинять «доброго» дедушку Ленина в ненаучности подхода к этому столь злободневному вопросу совершенно излишне. Действовал он как раз-то полностью по науке. Но не все, к счастью, в теории его людоедской «науки» до конца совпадало с практикой исполнения. А потому переморить всех ему тогда к нашему превеликому счастьицу, а к его удручительнейшему преогромнейшему на то сожалению так-таки и не удалось. А все почему?

«Русский человек добёр!», «русский человек рохля, тютя…» — вот что единственное этого самого человека тогда и спасло (Тютя — это палач Кондрашка Тютюн, презираемый Лениным за просто-таки непростительное для ката милосердие).

 

 

 

 

«Проучить, чтобы помнили»

 

 

 
 

«80 лет назад в СССР разыгралась трагедия, известная как искусственный голод 1932;1933 годов, или Голодомор. По данным российской Госдумы, погибли около семи миллионов человек… 

Жертвами оказались не “эксплуататорские классы” Царской России, и не “ленинская гвардия”, а простые труженики, ради которых, вроде бы, и делалась революция.

Наибольшее число погибших пришлось на первую половину 1933 года. С 1998 года последняя суббота ноября отмечается на Украине как День памяти жертв Голодомора. Таким образом, 23 ноября 2013 года рассматривается как юбилейная дата, хотя историческая драма была растянута во времени. Ее юридическое определение до сих пор вызывает споры.

Главной причиной устроенного большевиками “великого перелома” являлось стремление практически даром получать продовольствие для бурно растущих городов и армии [оборудование «новых» большевицких заводов представляло собой списанное в Америке старье — там произошла техническая революция и старые станки были списаны в утиль: этим «утилем» и стал сталинский большевицкий «рай» — А.М.].

Товарность сельского хозяйства в 1920-х годах составляла 15;20 процентов, иными словами, одного рабочего или солдата должны были кормить пять-шесть крестьянских дворов. С такими ли ресурсами мечтать о мировой победе коммунизма?

Разумеется, был иной путь: повышать эффективность аграрного сектора путем концентрации земли в руках крепких хозяев, заинтересовать крестьян зарабатывать деньги через развитие производства потребительских товаров. Но для советской власти он был абсолютно неприемлем. Это что же: частнособственнические инстинкты поощрять? Вместо оружия выпуск зеркальных трюмо и велосипедов разворачивать?

В основном завершив к 1932 году коллективизацию, Сталин выполнил половину задачи. Теперь предстояло приучить крестьян трудиться в общественном секторе “за палочки”, и не отлынивать.

Методы выбивания хлебопоставок в 1932 году на примере его родной станицы Вешенская ярко описал Михаил Шолохов в знаменитом письме Сталину. Но и этого оказалось недостаточно.

В 1930 году в счет госпоставок на Украине у крестьян забрали 30% выращенного зерна, а на Северном Кавказе 38%, в 1931 году соответственно 42 и 47 процентов.

В 1932 году, выдавшемся неурожайным, план подняли еще на треть. Со всей страны посыпались доклады, что задание нереально. Однако власть решила показать, что давить на жалость безполезно:

“Крестьянин хочет удушить советское правительство костлявой рукой голода. Мы покажем ему, что такое голод”, — заявил на собрании республиканского актива партийный вождь Украины Станислав Косиор.

В колхозах, не выполнивших хлебозаготовительный план, велено было изъять не только все зерно, вплоть до семенного фонда, но и домашние запасы овощей, солений и сала.

Значительная часть конфискованных продуктов пропадала, но действовал принцип: лучше сгноить, чем людям отдать.

При этом в 1932—1933 годах на экспорт отправили 3, 41 млн. тонн зерна, 47 тысяч тонн мясомолочных продуктов, 54 тысячи тонн рыбы по таким низким ценам, что зарубежные партнеры обвиняли советское государство в демпинге.

В результате голод охватил территории с населением в 30 миллионов человек.

На Украине, по данным современного исследователя Станислава Кульчицкого, умерли от голода 3 миллиона 238 тысяч человек, не считая демографических потерь от вынужденной миграции и резкого, примерно вдвое, снижения рождаемости.

Население Казахстана, где отбирали не хлеб, а скот, сократилось с шести до трех миллионов человек.

В Российской Федерации, где картошку и лук крестьянам все-таки оставили, погибли “всего” 400 тысяч человек. Однако, по информации американского биографа Бориса Ельцина, Тимоти Колтона, случаи каннибализма имели место и в уральском селе Бутка, где родился первый президент России:

“Каждую ночь в Харькове собирают по 250 трупов умерших от голода. Замечено, что большое число из них не имеют печени, из которой готовят пирожки и торгуют ими на рынке”, — докладывал в Рим итальянский консул.

7 августа 1932 года вышел закон “Об усилении уголовной ответственности за кражу и расхищение социалистической собственности”, более известный, как “закон о трех колосках”, по которому только по декабрь 1933 года были репрессированы 125 000 доведенных голодом до отчаяния людей, из них 5 400 расстреляны.

Народ ринулся в поисках пропитания в города. Ответом стало постановление правительства от 22 января 1933 года за подписями Молотова и Сталина: “массовый исход крестьян организован врагами советской власти, контрреволюционерами и польскими агентами… запретить всеми возможными средствами массовое передвижение крестьянства Украины и Северного Кавказа в города”.

Обреченные районы оцеплялись войсками. Только за первый месяц действия постановления ОГПУ отрапортовало о задержании 219 460 человек.

“За неделю была создана служба по поимке брошенных детей. Тех, кто еще мог выжить, отправляли в бараки на Голодной Горе. Слабых отправляли в товарных поездах за город, и оставляли умирать вдали от людей. По прибытии вагонов покойников выгружали в заранее выкопанные большие рвы”, — информировал итальянский консул в Харькове.

Бывшие узники ГУЛАГа, опрошенные Александром Солженицыным, свидетельствовали, что в ряде случаев крестьяне прибивались к лагерям, и заключенные их подкармливали.

В августе 1933 года газета New York Herald Tribune опубликовала материал Ральфа Барнса, в котором фигурировала цифра “один миллион смертей от голода”. Американская общественность сочла ее неправдоподобной. Иностранцев после этого перестали пускать в пораженные голодом регионы.

На Западе у Сталина нашлись адвокаты. Бернард Шоу заявил на пресс-конференции, что никакого голода не видел, лично он никогда в жизни так не обедал, а на вопрос, почему бы ему в таком случае не переселиться в советский рай, ответил, что Британия, несомненно, ад, но он старый грешник, поэтому его место в аду.

“При коллективизации мы потеряли не меньше”, — сказал Сталин Черчиллю, обратившемуся к нему с соболезнованиями по поводу больших потерь СССР в войне, добавив, что, по его мнению, “все это было очень скверно и трудно, но необходимо”.

Всесоюзная перепись в январе 1937 года показала “недостачу” населения в восемь миллионов человек по сравнению с расчетной цифрой. Исследование объявили вредительским, все материалы изъяли и засекретили, организаторов расстреляли.

Имеются многочисленные свидетельства людоедства и трупоедства в пораженных голодом районах:

“В колхозе «День урожая» во время прополки на борозде умерло от голода 3 колхозницы. Беднячка Степанова зарезала своего сына 9-ти лет на питание. При обыске у Никулиных обнаружен в печке чугун, в котором находилась человеческая челюсть”, — докладывал в июне 1933 года уполномоченный ОГПУ по Белгородской области Бачинский.

“В станице Должанской Ейского района гражданка Герасименко употребила в пищу труп своей умершей сестры. В станице Ново-Щербиновская жена кулака Елисеенко зарубила и съела своего 3-летнего ребенка. На кладбище обнаружено до 30 гробов, из которых трупы исчезли”, — говорилось в информации ОГПУ “О голоде в районах Северо-Кавказского края” от 7 марта 1933 года.

Чтобы не портить судебную статистику, дошедших до каннибализма людей, как правило, расстреливали на месте.

“Нам, коммунистам, выдавали по талонам, деревенским активистам тоже, а вот что они жрут — это уму непостижимо! Лягушек, мышей уже нет, кошки ни одной не осталось, траву, солому секут, кору сосновую обдирают, растирают в пыль и пекут из нее лепешки. Людоедство на каждом шагу.

Сидим мы в сельсовете, вдруг бежит активист, доносит, в такой-то хате девку едят. Собираемся, берем оружие. Семья вся в сборе. Сонные сидят, сытые. В хате пахнет вареным.

— Где дочка?

— У город поихала.

— А в печи в горшках что?

— Та кулиш.

Выворачиваю этот «кулиш» в миску — рука с ногтями плавает в жире.

Идут, как сонные мухи. Что с ними делать? Теоретически — надо судить. Но такой статьи — за людоедство — нет. Можно за убийство, но это сколько ж возни, и потом, голод — смягчающее обстоятельство, или нет?

В общем, нам инструкцию спустили: решать на местах. Выведем их из села, свернем куда-нибудь в балочку, пошлепали в затылок из пистолета, слегка землей присыпали — потом волки съедят”, — описывал типичную картину Анатолий Кузнецов в романе “Бабий Яр”.

Кстати, первое массовое захоронение в Бабьем Яру, впоследствии получившем известность как место преступлений нацистов, относится к 1933 году: “Умерших от голода свозили в Бабий Яр. Привозили и полуживых, которые там умирали”.

“В райцентре возле автобусной остановки в скверике на пыльной травке валялись те, кого уже не считали людьми. Одни — скелеты с огромными, кротко горящими глазами. Другие, наоборот, туго раздуты. Кто-то грыз кору на березовом стволе. Кто-то расплылся по земле студнем, не шевелился, а только булькал нутром. Кто-то запихивал в рот мусор с земли.

Но перед смертью кто-нибудь вдруг бунтовал — вставал во весь рост, обхватывал ствол березы, открывал рот, собирался, наверное, крикнуть испепеляющее проклятие, но вылетал хрип, пузырилась пена. Бунтарь сползал вниз по стволу и затихал.

Вокруг идет обычная жизнь. Люди торопятся на работу”, — делился воспоминаниями детства писатель Владимир Тендряков.

 

Растление общества

По мнению историка Марка Солонина, у организаторов Голодомора имелся еще один мотив.

Сталина не могло не тревожить то, что немалая часть советской верхушки имела опыт революционной борьбы, подпольной работы и партизанщины, который при определенных обстоятельствах мог обернуться против него.

“Только после раскулачивания и Голодомора Сталин и его компания смогли вздохнуть спокойно. Теперь они знали — для «активистов», выгребавших кашу-затируху из котелка у голодающих, дороги назад, к ограбленному народу, уже не будет никогда. Связанные круговой порукой безмерного злодейства, они могли только покорно брести по извилистой «линии партии»”, — указывает исследователь.

“Кадры, прошедшие через ситуацию 1932;1933 годов и выдержавшие ее, закалились как сталь. Я думаю, что с ними можно построить Государство, которого история еще не знала”, — писал Орджоникидзе Кирову в январе 1934 года.

“Глубоко верные слова. История России раньше такого не знала. Таких «кадров», которые могли бы ежедневно выгружать опухших от голода детей в голую степь, в старые времена еще надо было поискать”, — комментирует Солонин.

Новый правящий класс подкупали подачками. Во время Голодомора окончательно сложилась система номенклатурных привилегий, просуществовавшая вплоть до краха СССР.

8 февраля 1932 года секретным постановлением политбюро был отменен так называемый “партмаксимум” для ответственных работников — коммунистов в размере 2 700 рублей в год. По словам экономиста Евгения Варги, именно тогда “началось радикальное расслоение советского общества, один за другим — в соответствии с их значением для режима Сталина — выделялись привилегированные слои”.

Широко распространилась практика выдачи номенклатурщикам “пакетов” — ежемесячных денежных бонусов в конвертах, настолько засекреченных, что с них даже не уплачивались партвзносы.

 

Вы должны научиться есть, даже если все кругом будут умирать от голода

Осенью 1932 года, в разгар голода, в распределителе в “Доме на набережной” чиновник каждый месяц получал четыре килограмма мяса, четыре килограмма колбасы и ветчины, килограмм икры.

В сентябре для питания делегатов пленума ЦК были затребованы 10 тонн мясных деликатесов, четыре тонны рыбы, 600 килограммов сыра, 300 килограммов икры, всего 93 наименования продуктов.

“С той минуты, как мы сели в поезд «Москва-Ленинград» и стали гостями чекистов, для нас наступил коммунизм. Ни за что не платим. Копченые колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Вина. Коньяк. Ем, пью, и вспоминаю, как добирался до Москвы. Всюду вдоль полотна стояли оборванные босые дети, старики. Кожа да кости. Все тянут руки к проходящим вагонам. У всех на губах одно слово: хлеб, хлеб, хлеб”, — вспоминал организованную ОГПУ поездку литераторов на Беломорканал писатель Александр Авдеенко.

А уж во время банкета в ленинградской “Астории” он, по его словам, просто ошалел от изобилия: “бифштексы, жареные цыплята, шашлыки, шпроты в янтарном масле, поросята, заливные осетры, персики без косточек и кожуры”.

“Самое страшное, если вы вдруг почувствуете жалость и потеряете твердость. Вы должны научиться есть, даже если все кругом будут умирать от голода. Иначе некому будет вернуть урожай стране. Не поддавайтесь чувствам, и думайте только о себе”, — говорилось в секретной инструкции ЦК работникам райкомов в зоне бедствия.

Начальники, “проявлявшие незрелость” и подкармливавшие голодных из личных запасов, быстро исчезали со своих постов. Впрочем, аналогичная участь ждала и тех, кто, не поняв генеральной линии, устраивал оргии с шампанским и забавами в духе дореволюционных купцов: кто съест в один присест молодого барашка.

Станислав Косиор за свои грехи расплатился страшно. В феврале 1939 года он был расстрелян. Сильный телом и духом, Косиор выдержал пытки и подписал “признание” лишь после того, как следователи привели его 16-летнюю дочь и пригрозили по очереди изнасиловать ее на глазах у отца. [После этого инцидента, поняв, что она явилась причиной смерти отца — А.М.] Девушка бросилась под поезд.

Вячеслав Молотов в 1957 году был низвергнут с политического Олимпа, но жил в огромной квартире на улице Грановского, пользовался всеми номенклатурными благами и посещал зал №;1 библиотеки Академии наук, предназначавшийся для академиков и иностранных ученых. При Константине Черненко его восстановили в партии.

Развращали не только 55 тысяч номенклатурщиков: приближенной обслуге полагался так называемый “микояновский паек” из 20 наименований продуктов.

Далее шли 14 миллионов человек, гарантированно получавших более скромный паек: работники стратегических предприятий, военные и силовики, верхушка интеллигенции.

Рядовые горожане могли, по крайней мере, что-то купить в магазинах, снабжавшихся централизованно.

На самом дне оказались ограбленные и брошенные на произвол судьбы крестьяне и зэки с их реальными или мнимыми провинностями перед государством.
Голодомор сформировал сталинский социализм таким, каким мы его знаем: с жесткой иерархией, пониманием того, что за кусок надо платить безграничной лояльностью, стремлением любой ценой сохранить то, что имеешь, не обращая внимания на смерть и страдания других по лагерному принципу: “Умри ты сегодня, а я завтра”.

Отмечая сходство гитлеровского и сталинского режимов (австрийская исследовательница Ханна Арендт в 1950-х годах объединила их под общим названием “тоталитаризм”)» [38].

Однако сам Гитлер, думается, категорически не согласился бы с таким определением: он массово убивал своих врагов, но никак не мирное население своей же страны, как это делал большевицкий режим во главе с Лениным, а затем и со Сталиным. Да уж, никаким Гитлерам и Пол Потам, Муссолини и Мао Цзедунам за всю их палаческую карьеру не довелось поубивать столько людей, сколько убили большевики в захваченной ими с 1917 г. России.

 

Но неужели же сам русский народ мазохистски убивал себя и травил голодом все те страшные годы?

Да вовсе нет. Вот кто наслаждался спецпайками с икрою и шампанским, разъезжая в специализированных поездах по умирающей от голода стране:

«Давайте посмотрим списки Советского правительства 1936–1937 годов. Это уже непосредственно перед Второй мировой войной. Кто же там?

Представительство в Лиге наций, т.е. лицо Советского Союза:

Глава делегации СССР — Литвинов-Финкельштейн. Еврей.
Члены делегации — Розенберг. Еврей.
Штейн. Еврей.
Маркус. Еврей.
Бреннер. Еврей
Гиршфельд. Еврей.
Гельфанд. Еврей.
Сванидзе. Грузин.
Итого: евреев — 7, грузин — 1, русских — 0.

[…Этот грузин был родственник первой жены Сталина, а первая жена Сталина была кавказской еврейкой…]

Даже фамилии уже не меняли! Они были настолько уверены в незыблемости своей власти, что даже не меняли своих фамилий! И тогда становится ясным весь ужас этих чисток — это все был еврейский междусобойчик!.. Вот сегодня евреи кричат, что Сталин был антисемитом и уничтожал их. Но кто же пришел к власти после всех этих чисток? Тот же божий народ…

 

…Правительство СССР…

(9 наркомов и 12 заместителей — евреи)

1. Народный комиссар иностранных дел СССР — Литвинов Максим Максимович (Мейер Валлах Финкельштейн).

2. Нарком внутренних дел — Ягода Генрих Григорьевич.

3. Нарком внешторга — Розенгольц Аркадий Павлович.

4. Нарком внутренней торговли — Вейцер Израиль Яковлевич.

5. Нарком путей сообщения — Каганович Лазарь Моисеевич.

6. Нарком совхозов — Калманович Моисей Иосифович.

7. Нарком легкой промышленности — Любимов (Козельский) Исидор Елисеевич.

8. Нарком здравоохранения — Каминский Григорий Наумович.

9. Председатель комиссии советского контроля — Беленький Захар Моисеевич.

1. Заместитель наркома обороны СССР — Гамарник Янкель Борисович…» [28] (с. 53–56).

Далее заместители: Левин Лев Борисович, Эпштейн Моисей Соломонович, Гайстер Арон Израилевич, Любович Арон Моисеевич, Розенталь Эпох Фридрихович, Бриллиант, Сольц, Иохеллес, Краваль и т.д.

То есть Ивановыми не только при Ленине или Троцком, но и при Сталине — в правительстве большевиков — далеко не пахло…

«Вот гонители и уничтожители этих евреев: ЕВРЕИ В СОСТАВЕ ОГПУ (НКВД).

Нарком внутренних дел в СССР — Ягода Генрих Григорьевич, литовский еврей.

Первый заместитель — Агранов (Сорензон) Яков Саулович, еврей.

ЕВРЕИ В ГЛАВНОМ УПРАВЛЕНИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ:

Начальник Особого отдела — Гай Мирон Ильич.

Начальник Экономического отдела — Миронов Самуил.

Начальник Иностранного отдела — Слуцкий Аркадий Аркадьевич.

Начальник Транспортного отдела — Шанин Абрам Моисеевич.

Начальник Оперативного отдела — Паукер Карл Вениаминович.

Начальник Специального отдела — Добродицкий Вениамин Исаакович.

Начальник Антирелигиозного отдела — Иоффе Исай Львович.

Это он отвечал за уничтожение церквей и священников.

Начальник Главного управления рабоче-крестьянской милиции — Бяльский Лев Наумович.

Т.е. опять от имени русского народа управляет милицией все тот же еврей.

Начальник уголовного розыска НКВД СССР — Вуль Леонид Иосифович» [28] (с. 57).

 «…в 1930-х… наркомом внутренних дел стал Ягода, иностранных — Литвинов-Валлах, внешней торговли Розенгольц, путей сообщения — Рухимович, земледелия — Яковлев-Эпштейн, председателем правления Госбанка — Калманович и т.д.» [39] (с. 189).

«…в 1930–1940-х годах, заместителями председателя Совнаркома назначались — кроме пресловутого Кагановича — Землячка-Залкинд и Мехлис» [39] (с. 189).

Но все это выглядит вполне закономерным, если учесть, что сам Иосиф Виссарионович был склеен все из того же «теста». Об этом весьма красноречиво сообщает даже перевод его фамилии:

«По-грузински “джуга” — иудей, “швили” — указывает на сыновство» [3] (с. 65).

То есть если сын Ивана у нас станет Ивановым, то сын иудея Иудеевым — так до удивительности ясно сообщает о национальности Иосифа Джугашвили полученная им еще при рождении фамилия.

Но и сами  творцы катаклизмов никогда и не скрывали всего существа выше приведенного:

«“Бнай Брит Мэгэзин” — главный официальный журнал всемирного иудейства. В мартовском номере этого издания за 1933 год появилась статья Норманна Бентвича, в которой он с удовлетворением констатировал: “Главным пророком пролетарского движения был еврей — Карл Маркс. Другой немецкий еврей Фердинанд Лассаль, героическая скульптура которого украшает сегодня Невский проспект в Ленинграде, был одним из вдохновителем революционных партий. Именно евреи участвовали в создании революционного движения и поддерживали революцию, давая ей свои кадры, и более чем другим народам, революция дала им, евреям, преимуществ. Общее впечатление таково, что в целом еврейский народ чувствует себя здесь, в Советской России, как в своем доме и видит в себе творцов Нового Порядка”» [3] (с. 66).

И далее пытаться с пеной у рта уверять нас, что русские-де, мол, сами себя истребляли — просто безполезно. Ведь теперь мы знаем национальную окраску своих палачей. Ведь точно так же как и в судилище над своим соотечественником все девятеро, так и начальники на Беломорканале — все шестеро — представители всем известного рода-племени, поименованного Есениным людьми заезжими. То же наблюдается и в высших эшелонах власти. Причем, именно при Сталине они уже не считают нужным маскироваться за русскими фамилиями, но выставляют свою победу над массово теперь истребляемым туземным народом, уже более ничего не стесняясь,  явно напоказ!

Следует ли все вышеперечисленные и не перечисленные преступления просто забыть — как кошмарный сон постаравшись выкинуть из памяти?

Но в таком случае этот «сон» обязательно повторится! Но и еще в более ужасающих подробностях!

Что же делать?

«…геноцид есть преступление без срока давности. Нас интересует такая же коллективная ответственность евреев по отношению к русским, какую вот уже шестьдесят лет несет немецкий народ по отношению к евреям.

Нам от вас, господа евреи, чувств не надо, Нам от вас надо — честного открытого суда, покаяния и компенсаций» [40] (с. 17). 

То есть никаким антисемитизмом Сталин не страдал — власть в его стране террора поддерживалась исключительно евреями, занимавшими практически все высшие посты в стране.

 

 

 

 

 

Дело об утопленном колесе

 

 

«За нанесение вреда колхозному строю»

Путилов Григорий Павлович.

 

Простого деревенского паренька Гришу Путилова «черный ворон» увез ночью в скорбном 1938-м. Дяденьки из НКВД предпочитали работать в темноте. Поэтому никто не видел отчаянных слез Гришиной мамы, остолбеневшей посреди бедной избы. Никто не мог и не смел оценить всю нелепость ситуации, ведь новоиспеченному «врагу народа» в ту пору едва сравнялось четырнадцать.

Грише было одиннадцать лет, когда в 1935 году умер отец. В семье было пятеро детей, шестого мать носила под сердцем. Сестренка родилась, когда отца уже не было. Среди жителей деревни Усановка эта семья ничем не выделялась. Путиловы, как и все, трудились в колхозе, бедствовали и голодали. Гриша тоже работал — развозил воду. О политике по малолетству представление имел весьма смутное. Все началось с простой детской шалости. Возле деревенской кузницы лежали свезенные в ремонт телеги. Гришка вместе с дружком Федькой Борисовым катал по траве давно отвалившееся колесо, которое по закону подлости выскользнуло из ребячьих рук и скатилось в реку. Мимо проезжал деревенский участковый:

— Пошто портите колхозное имущество, — возмутился он.

Гришку с Федькой отвезли в район, в участок... Там побранили да отпустили, и все скоро забылось.

О друзьях-«вредителях» вспомнили зимой. Их арестовали 24 января 1938 года. Так Гриша оказался в тюрьме городка Кунгур, где в течение восьми месяцев ломал голову над тем, в чем он повинен перед родной советской властью. В бумаге, предъявленной мальчишке в августе 1938-го, значилось, что он осужден сроком на пять лет по грозной политической статье 58-7,11 «за нанесение вреда колхозному строю путем выведения из строя народного имущества и организацию групповых незаконных сборищ». До шестнадцати лет Гриша отбывал срок в детской трудовой колонии. По сравнению с голодом и нищетой в деревне жизнь в заключении показалась мальчишке сносной, потому что у малолеток-колонистов, в отличие от их свободных сверстников, был гарантированный паек. Потом Гришу Путилова направили в лагерь в Архангельск, где неподалеку возводился очередной объект коммунистической стройки — город Молотовск. Григорий Павлович и по сей день помнит барак с двойными нарами из «кругляка» (маленьких жестких палочек). На такой сомнительной постели, где одеялом служила телогрейка, а подушкой собственная шапка, после безконечно долгого трудового дня вытягивали изможденные тела безправные зэки. В каждом бараке их было по сто человек. По утрам коченели от холода, но все же вставали и шли «делать норму», чтобы получить черпак баланды, где «крупинка за крупинкой бегает с дубинкой». Как-то раз случилась в лагере эпидемия брюшного тифа, и люди стали умирать каждый день.

— По утрам разносили хлебный паек, — вспоминает Григорий Павлович. — Если кто-то замечал, что сосед по нарам мертв, то старался об этом помалкивать. Ну, спит человек себе и спит. Получит зэк кусочек хлеба за усопшего соседа и только потом сообщает о его смерти. Постепенно привык деревенский парнишка к кошмарному лагерному бытию, огляделся и подумал:

«Люди-то какие вокруг — сплошь порядочные да культурные. Значит, ничего страшного, что и меня посадили. Наверное, вся страна сейчас в лагере сидит».

На полном серьезе Гриша так рассуждал.

В сорок первом политзаключенного Путилова из Архангельска перевели в Ухту. Слухи в лагере распространялись быстро. Сказывали, что в Ухте в седьмом бараке четырнадцатого лагпункта сидел академик Королев. Но в сорок первом ученого увезли в Москву. Его талант мог еще понадобиться воюющей стране.

— Заключенные были хуже скотины, — рассказывает Григорий Павлович. — Охранники назначались обязательно из уголовников, политическим не доверяли. Утром давалась команда:

«Подъем без последнего».

Последнего пристреливали. На моих глазах не раз убивали охранники тех, кто отстал от строя или немного отошел в сторону. Об убитых никто не спрашивал. Могил зимой не копали. Весной, когда сходил снег, трупы плыли по реке, словно сплавляемый лес. Григорий Павлович считает, что родился в рубашке. Не однажды смерть, обдав его ледяным дыханием, проходила совсем рядом. Особенно страшным был 1943 год. Ослабевших от голода заключенных направили на лесоповал. Норма выработки была немыслимой — каждый должен был заготовить пять кубометров дров. За это полагался хлебный паек в 700 граммов и котелок жидкой баланды. Но мало было счастливчиков, которые добивались такой выработки. Гришу Путилова спас изолятор, в котором он оказался за невыполнение нормы. А в изоляторе — о счастье! — давали столько же хлеба, сколько и тем, кто надрывался на лесоповале. Позже Григорий узнал, что из тридцати восьми человек, которых перевели вместе с ним из одного лагпункта в другой, в живых осталось лишь шестеро...

Из изолятора парня направили в «командировку» вместе с изыскательской геологической партией, сформированной из тех же политзаключенных. Они делали разбивку перед прокладкой дороги от базы Каменка до пятого лагпункта. От лютых морозов руки сводило так, что трудно было удержать рейку и теодолит. А от слабости и голода даже говорить было тяжело. Их было шестеро — молодых, замордованных, невинно осужденных. Однажды на базе Каменка случилась кража — скорее всего, это было дело рук уголовников. Обвинили политзаключенных. В наказание ночью всех шестерых вывели на мороз и оставили до утра. Утром на работу смогли выйти лишь четверо. Два окоченевших тела остались лежать на снегу.

Как-то раз в 1943-м Гришу увидел начальник лагеря и сказал:

«Да ты ведь, парень, вроде освободиться должен».

А парень уже и дни считать перестал... Все эти годы письма домой писать не разрешали, и семья ничего о нем не знала. Освободили без права выезда и направили работать на нефтяную шахту. Тогда уж Григорий и письмо матери отписал. Нефть нужна была для войны, и шахтерам давали бронь. И вновь судьба свела Гришу с неординарной личностью. Механиком шахты был политзаключенный Жасминов. Известный химик отсидел к тому времени на зоне с десяток лет. Загранкомандировки ученого сыграли с ним злую шутку. Обвиненный в шпионаже, он был арестован в день своей свадьбы. Жасминов рассказывал шахтерам, как однажды уже из лагеря его увезли в Москву. Надеялся, что его дело начнут пересматривать. Но был дан приказ — составить проект взрыва храма Христа Спасителя. После взрыва храма, который автор проекта не видел, Жасминов вновь был водворен в острог.

В родную деревню Григорий смог вернуться только в 1946 году. Тогда же вернулся с фронта старший брат, убежденный комсомолец.

— Ничего,— утешал брат, — начнешь жизнь сначала, все еще узнают тебя...

Год спустя Григорий женился на девчонке из своей деревни. Клеймо «врага народа» преследовало Григория Путилова долгие годы, несмотря на то, что на работе он буквально выкладывался и, будучи бригадиром тракторной бригады, участвовал в сельхозвыставках. Но чуть какая неполадка в технике, являлся начальник КГБ, все проверял и заявлял:

— Ты, Путилов, о своем прошлом не забывай!

В Тольятти Григорий Павлович перебрался, уже будучи на пенсии. Живет в частном секторе, на судьбу не сетует, считает, что везло ему в жизни на хороших людей. Здоровье, правда, пошаливает. Сказались годы, проведенные в лагере, и то, что однажды, когда работал на шахте, двое суток пролежал под завалом. Из всей смены живым откопали одного его. Опять же — в рубашке рожден.

Реабилитировали в 1989 году, ездил хлопотать в Пермь. Следователь КГБ, к великому удивлению, вынес толстенное дело, разросшееся вокруг ненароком утопленного колеса. Из этого дела Григорий Павлович узнал, что вплоть до 1964 года был на заметке. А дружки, с которыми не раз выпивал, следили за ним и о каждом шаге докладывали куда следует. Однако Григорий Павлович не держит зла на этих мужиков, считает, что хороших людей на свете больше. Вернее, было больше. Их-то он достаточно повидал там, в лагере [46] (с. 204–207).

 

 

Большевицкая ложь

 

 

Вот что пишет в предисловии к своей книге «Ложь. Записки кулака» Александр Попов:

«Уважаемый читатель! Вы держите в руках книгу, которая повествует о трагичной странице в истории нашей Родины, связанной с периодом насильственного насаждения колхозного строя в стране. Изданию книги послужили воспоминания и размышления непосредственного участника и очевидца событий того времени — моего отца, Попова Ивана Сергеевича, ныне покойного. Искренне убежден, что отец был бы очень доволен, узнав, что этот труд читает человек, который сможет его оценить и тем самым взглянуть другими глазами на прошедшую эпоху, в которой жили миллионы его соотечественников. Эпоху, когда фальсификация образа жизни людей и пропаганда лжи были возведены в ранг государственной политики. Когда страх людей за свою жизнь перед властью был нормой поведения миллионов. Возможно, кто-то подумает, что в основу книги взята избитая тема. Не спешите так думать, не торопитесь делать скоротечных выводов. Согласен, что у нас достаточно издано научных исследований и художественной литературы о политических заключенных, репрессиях, лагерях. Но нигде вы не найдете описания судеб раскулаченных со слов самих очевидцев событий — кулаков. Среди заключенных в ГУЛАГе было немало людей грамотных, порой высокообразованных, имеющих отношение к науке и творчеству. Впоследствии они, либо сами написали о репрессиях, либо поделились своими личными воспоминаниями и рассуждениями с известными литераторами. Раскулаченные же, в основной своей массе, были забитыми и малограмотными деревенскими людьми, которые не только написать, но не могли даже связно рассказать о своих злоключениях, а тем более о причинах их вызвавших. К тому же были до смерти напуганы и молили бога, чтобы о них лишний раз даже не вспоминали. Отец умер неожиданно, просто не проснувшись однажды утром. Поэтому уже после его смерти, выполняя свой сыновний долг, я постарался творчески обработать и придать вид художественного произведения оставшимся после него записям, дополнив их тем, что смог узнать сам. Тем самым осуществить мечту отца заполнить информационный пробел в истории многочисленной армии наших сограждан, вся вина которых заключалась в том, что они умели и хотели работать на земле, за которую воевали и проливали кровь на фронтах гражданской войны. Донести до всех, кому интересна история государства и Воронежского края, правду о гонениях на этих людей в местах проживания, затем об издевательствах на поселениях, вдали от родных мест. О выпавших на их долю тяжелых испытаний голодом, непосильным трудом, болезнями, отчего больше половины несчастных отдали богу душу. Из рассказов отца я знал, что те, кому посчастливилось вырваться из этого ада, еще долгое время были объектом унижений. С ними старались не связываться, с опаской брали на работу, связанную даже с самым тяжелым и неквалифицированным трудом, не допускали к учебе. Попав под безчеловечный эксперимент массового психологического внушения в сознание безграмотной толпы большевистского лозунга “земля — крестьянам, фабрики — рабочим”, русский народ оказался одураченным. Откуда люди могли знать, что понятия “пользоваться” и даже “владеть” далеко не всегда сочетаются с понятием “распоряжаться”. Что не для того враги России тратили огромные деньги, сначала на содержание революционеров всех мастей, а затем на организацию октябрьского переворота 1917 года, чтобы большевики, захватившие власть на волне террора и развязанной братоубийственной гражданской войны, вдруг позволили русскому народу самостоятельно распоряжаться плодами своего труда. Тем более от земли — основного богатства такой страны, как Россия. Описанные события действительно происходили в небольшом селе, расположенном неподалеку от Воронежа. Все персонажи были реальными людьми, среди них нет ни одного вымышленного. Большинство названы своими настоящими именами, многих я знал лично» [41].

Вот как проходило это пресловутое «раскулачивание», а на самом деле дикое ограбление Русской деревни еврейскими большевиками. У людей отобрали все: выгнали из их домов вместе с семьями и свезли для отправки эшелонами на север. Никто, что просто дико и не имеет прецедента в истории, кормить их при этом и не собирался. Большевики самое большее, что на себя взвалили, — это собранных людей для их массового уничтожения — охранять. Вот что говорит центральный герой этого документального рассказа о мытарствах, которые ожидали крестьян, эшелонами высылаемых большевиками на север:

«Вы все должны понимать, что нас выгнали из села, отобрали дома, скотину и даже еду. Мы здесь сидим целый день, никто нас не собирается кормить и дальше будет то же самое. А у нас нет с собой ни погреба, ни коровы, ни кур. Нет печки, в которой всегда можно было найти, что покушать, а поэтому подтяните животы и терпите. Самое большое, на что мы можем рассчитывать — это немножко перекусить раза два в день, а в худшем случае — один, да еще и за это должны Бога благодарить. Не вздумайте тайком брать еду, так как оставите без еды других, и они могут умереть. Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь из нас умер? Кормить вас буду только я и если кому-нибудь очень захочется есть, то терпите, не нойте и ждите моего разрешения. Хотя еды и будет мало, но мы все равно останемся живы, а это сейчас — самое главное» [42].

Людей, в ожидании вагонов, согнали в разгромленную большевиками деревенскую церковь. Причем, в обязанности советской милиции входило лишь охранять согнанных сюда крестьян и их семьи. Потому главный герой и сообщает жене своего брата:

«Нас выгнали из домов, и думаешь, что теперь будут кормить? Забудь об этом» [42].

И действительно: до самого Котласа никто и ничем арестованных крестьян не кормил и кормить не собирался!!!

Это как назвать?

Это даже не фашизм: наименования такому вот геноциду, обрушившемуся на русского человека в ту лихую годину, — еще и по сию пору никакими науками не придумано, но сделано все, чтобы эти злодеяния большевицкого режима как можно сильнее чем-либо заретушировать под какую-то такую-де «классовую борьбу». Чуть выше сообщалось — как большевики голодом уничтожали миллионами русских людей на Украине и на Кубани. А вот теперь дошел черед и до центральных областей. И здесь все та же нечеловеческая жестокость: большевикам не хотелось ничего покупать у крестьян — им хотелось взять все даром. Да, они и взяли все даром, но и этого показалось им мало: требовались безплатные руки каторжан на севере. Они и их забрали, но и этого показалось мало — им не хотелось теперь самим кормить детей и жен каторжан. И что же они задумали тогда?

А что и совершили: заморили их голодом…

И если мужчин, как считается, «раскулачили», то есть средь бела дня попросту ограбили до нитки, по разным подсчетам от 5 до 15 млн. человек, то сколько же они истребили с ними женщин и детей, если у всех по тем временам имелось семеро по лавкам — никак не меньше?

Вот что сообщил главный герой повествования Ивана Попова начальнику, когда тот пытался обозвать арестованных людей кулаками:

«Никто на нас не работал, и магазинов с мельницами у нас не было. Наша беда была только в том, что мы работали лучше других, не зная покоя ни днем, ни ночью, а нас не только вышвырнули из своих домов, отобрали все, что мы нажили, но не позволили даже одеться и взять еды. Доходило до того, что когда бабы отказывались выходить из своих домов, то хватали детей и выбрасывали их на снег. Бабы бросались за ними и их назад больше не впускали. И они раздетые, с ребятишками на руках, в мороз, шли по улице, пока сердобольные люди не пускали несчастных к себе в дом. Если ты не веришь мне, то поговори с другими мужиками, и они тебе расскажут не такие чудеса. Пока мы еще жили в своём селе, то родственники или просто соседи, как могли, подкармливали, а как только нас вывезли сюда — лафа кончилась. Многие уже несколько дней сидят голодными. У женщин, которые кормили детей грудью, пропало молоко, а это значит, что грудные обречены на голодную смерть» [42].

То есть все грудные дети матерей, которых вот так запросто большевики повышвыривали на улицу, умерли в первые же недели после ареста. А ведь это миллионы убитых еврейскими большевиками детей! Сталину не нужны были их жизни?? Тогда что ж вы, ублюдки сраные, совки с квадратными глазами, и по сию пору так лелеете своего столь обожаемого вождя?

Ваш вождь, не моргнув глазом, в несколько недель уничтожил несколько миллионов малолетних детей!! Причем, это было еще только начало. Несколько месяцев спустя не останется ни одного ребенка до трех лет. То есть уже не несколько миллионов за несколько месяцев уничтожит ваш вонючий сралин, но десятки миллионов детей!!

Но и остающихся пока в живых ждет все та же страшная участь. А потому, через год-другой, к десяти–двадцати миллионам погибшим малолетним детям до трех лет, и не меньшим количеством стариков (из них до места ссылки тоже никто живым не доедет), прибавятся и еще тридцать–пятьдесят миллионов более старшего возраста детей. А к ним и десяток миллионов несчастных женщин, у которых на руках умирали от голода и болезней, вызванных недоеданием, переохлаждением и ужасающими антисанитарными условиями,  их родные дети. Понятно, и мужчины, пытаясь их как-то спасти, а потому отдавая им свою еду и умирая от непосильной работы, будут гибнуть здесь же миллионами.

И что выиграет от их многочисленных смертей этот сегодня всеми взахлеб расхваливаемый подлец на большевицком троне — сралин??? 

Он нашлепает на их смертях в неимоверных количествах танков, которые в первые же дни войны большевики и отдадут Гитлеру в пользование, так как народ после такого страшнейшего геноцида порешит в тот момент за власть своих убийц не воевать. И сильно и на этот раз просчитается: обе эти фашистские армии, что Сталина, что Гитлера, будут нацелены лишь на одно: поубивать в как можно больших количествах и пропорциях мирное русское население России. И только тогда, поняв, что и немцы пришли за нашими скальпами, как чуть ранее жиды-большевики, русский человек встанет на защиту своей страны. И только тогда, благодаря Царским пушкам, по какой-то причине еще не уничтоженным большевиками, отстоит фланги страны: в Севастополе и Питере, что даст возможность хоть какие-то силы собрать под Москвой и остановить колонны рейха на центральном фронте перед самой столицей. Царская же железная дорога позволит произвести переброску войск с Дальнего Востока, а потому немцы заполучат очень серьезный разгром своих войск под Москвой. Дальнобойные же тяжелые орудия Николая II не подпустят немцев и к Мурманску, а железная дорога, построенная Российским Самодержцем в тяжелых условиях 1-й мировой войны, доставит моряков Северного флота в помощь сражающимся под Москвой дальневосточникам. Затем русская морская пехота, главная ударная сила на тот момент, не даст врагу овладеть и Сталинградом — городом-ключом от победы в той войне.

Но после войны большевики вернут победителей в стойло уже в четвертый раз все тем же приемом, трижды ими к тому времени испытанным, — голодом…

Но все это случится потом. А в тот момент большевики совершали одно из самых страшных преступлений за всю историю человечества пока только в третий раз: травили голодом, как чуть ранее сначала в Поволжье, а затем на Украине и на Кубани, обобранных ими до нитки людей, вместе с женами и малолетними детьми…

Но понимали ли люди, подлежащие обобранию до нитки и ужасной пытке — голодом, что большевики, уже ни единожды применившие этот страшный метод воздействия на русских людей, применят его еще ни единожды?

Понимали. Вот разговор, который произошел накануне начавшихся ужасов по отъему имущества у зажиточных работящих мужиков:

«— То, что делается, приведет к голоду. Вот заберут зерно у крестьян, отберут семенной фонд, а чем они будут сеять весной?

— А им плевать на всех! В свое время Троцкий утверждал, что усмирить крестьян и подчинить их себе можно только голодом. Поэтому голод тоже входит в расчеты правительства, поскольку взят курс на порабощение деревни. Коллективизация Сталину нужна по двум причинам. Иметь право отбирать хлеб у крестьян безплатно — раз, и монопольное право продавать этот хлеб — два. Это новое рабство в сталинском варианте. Рабы в Риме не имели ни земли, ни другой собственности, не имели гражданских прав, а имели единственное право — на труд. Вот Сталин и старается возродить рабство в России, а для этого необходимо ликвидировать крестьянство как класс. Не только кулаков, а именно все крестьянство, и лишить крестьян права распоряжаться плодами своего труда. Одним словом — сделать крестьян безправными.

— А не случится ли то же самое, что было в Тамбовской губернии, ведь крестьяне окрепли, почувствовали вкус права распоряжаться, как вы сказали, плодами своего труда?

— Не думаю. Большевики научены восстанием тамбовских крестьян, и больше не допустят такой ошибки. Думаю, что они, прежде чем создавать колхозы, нанесут удар по прогрессивным, но еще слабым силам деревни. И не обязательно это будут кулаки. Вот в вашем селе много кулаков? Нет. С трудом можно назвать одного мельника, но и он никого не эксплуатирует, работает один. А я уже слышал, что в кулаки у вас зачислено больше десятка семей. Это первый ход к разобщению людей и дальнейшего их покорения. Кулаки будут злиться на бедняков, бедняки будут злорадствовать над кулаками, а середняки притихнут, боясь попасть в число кулаков. Второй ход был сделан, когда прислали директиву о взимании дополнительного налога. Сделано все с той же целью — разобщение народа. Бедноту освободили от налога, на середняков наложили дополнительно по 30 пудов на семью, а на кулаков по 100 пудов на семью и по 100 рублей деньгами. А кто мешает тем же беднякам и середнякам жить зажиточно? Но не дай Бог, где-нибудь люди станут возмущаться, а тем более выступать против коллективизации. Их согнут в бараний рог и не остановятся перед расстрелами. Недаром же укрепляют войска ОГПУ. У нас, говоря откровенно, нет боеспособной, кадровой армии, но зато имеются укомплектованные, хорошо вооруженные три дивизии чекистов, не считая милиции. Для какой надобности? Разве они будут воевать с агрессором? Нет, Сергей Егорович, их подготовили для борьбы с собственным народом. Думаете, что я преувеличиваю или это плод моего больного воображения? Нет. И чтобы вы убедились в правоте моих слов, я покажу вам один интересный документик, который затрагивает ваши интересы.

Павел Иванович взял со стола какую-то книгу, перелистал и достал из нее листок бумаги, протянул его Сергею и попросил прочитать написанное на нем. Текст гласил:

“Всем парткомам. Центральный Комитет партии подверг специальному обсуждению вопрос о мероприятиях связанных с взиманием единого сельхозналога и констатировал крайнюю слабость работы по проведению налоговой компании. Принятое по этому вопросу Постановление Совета Народных Комиссаров от одиннадцатого сентября полностью совпадает с постановлением ЦК. Центральный Комитет партии предлагает принять к руководству все конкретные директивы, указанные в постановлении и добиться решительного усиления всех партийных, профессиональных и советских организаций по энергичному и правильному проведению налоговой компании. Проведение всех мероприятий по исправлению недочетов и извращений ни в коем случае не должно привести к ослаблению темпа взимания сельхозналога. Необходимо шире развернуть в среде бедняцко-середняцкой массы политическую агитационную и организационную работу, особенно по разъяснению классного характера налога. Ввиду увеличения суммы налога известные трудности неизбежны, особенно в связи со злостным сопротивлением, которое оказывают кулацкие элементы. Тем более необходимо усилить политическую работу на селе и особенно организацию бедноты. Постановление СНК получите в исполнение.

Секретарь ЦК ВКП (б) Л. М. Каганович».

Сергей прочитал и надолго задумался. Директива была отпечатана на машинке, на тонкой бумаге и не вызвала сомнений в подлинности. Наконец он поднял глаза, и посмотрел в глаза учителю.

— Теперь мне все ясно. Только зачем отбирать хлеб, потом торговать, взваливать на себя эту обузу. Не лучше было бы оставить, как было, и пусть болит голова у крестьян?

— Понимаете, Сергей Егорович, ради этого и революция делалась, чтобы в результате величайшего в мировом масштабе обмана, к власти пришла небольшая группа лиц, которая от имени государства будет продавать и выставлять на продажу все, что производится в стране, в том числе и хлеб. Большевики объявили, что одним из главных завоеваний социализма в России является национализация земли, а суть национализации, что бы ты знал, заключается в отмене частной собственности на землю и передаче земли в общенародную собственность без права продажи. То есть, сначала всю землю необходимо конфисковать у ее владельцев, а затем передать в управление колхозам, которые подчинены органам власти... Сталину предложение понравилось. Особенно то, что крестьяне, не имея ничего за душой, за регламентированный, нормированный труд в колхозе будут получать ровно столько, сколько посчитают нужным большевики, а не купцы на хлебном рынке. Доходы должно считать Политбюро ЦК партии решил он. Ну, а если кто организовываться в колхоз не собирается, сам решил хозяйничать, объявить кулаком и подвергнуть репрессиям в назидание остальным. Так что, Сергей Егорович, за что боролись, на то и напоролись!

Павел Иванович махнул рукой, как отрезал.

— Наверное, я надоел вам своими разговорами? Что ж поделаешь, обидно и стыдно за Россию. Проснется ли она исполненная сил?

— Что вы, Павел Иванович, я так вам благодарен, что даже не могу  выразить. И все же последний вопрос: что нам делать?

— Могу посоветовать только одно: смириться и ждать лучших времен. Все авантюрные государства рано или поздно разваливались, а народы остались. Много еще выпадет лишений на долю русского народа, но он все перенесет, все переборет и широкую дорогу проложит себе. Вам лично, Сергей Егорович, я посоветовал бы продать все имущество, даже раздать и бежать отсюда, куда глаза глядят. Правда в городах все еще процветает безработица, но я помог бы с трудоустройством. Сгубите вы здесь себя, поверьте моему слову!» [41].

То есть бросать все и бежать из деревни без оглядки: вот какой совет в ту пору дал крестьянину понимающий в политике партии и правительства человек.

Какая там пресловутая классовая борьба? Какая там борьба с мифологическим кулачеством, которого к тем временам давно уже и в помине не было?

Но большевикам требовалось свободных славян обратить в рабство. А для того, как у них считалось изначально, все средства хороши. В том числе и самая неприкрытая ложь. Репрессивный же аппарат был к тому времени готов в случае повторения событий в Тамбовской губернии задушить любое сопротивление в самом его зародыше: вся армия большевиков прежде всего подготавливалась для войны с собственным населением. Такого, конечно же, в анналах истории еще не бывало. Большевики были первыми завоевателями, которые в рабство обращали не завоеванный внешней агрессией народ: они обращали в рабов людей, завоеванных обманом. Вот почему и поименовал Иван Попов свое не веселое повествование об обмане русского человека захватившими в России власть жидами — ложь. Понятно, здесь подразумевалась конечно же именно большевицкая ложь. Та самая, которая и позволила евреям без единого выстрела овладеть возведенной ими теперь на Голгофу несчастной Россией.

И вот как, в описании очевидца событий, происходило перемещение арестованных жидовской властью людей из разгромленного большевиками здания церкви, ставшего на время им тюрьмой, на железнодорожную станцию:

«…ночью громкие голоса охраны разбудили спящих людей. В распахнутые двери от Дона потянуло ночной свежестью. В тусклом свете “летучих мышей” зашевелилось многоголовое и многорукое чудище многоликой толпы. Люди ёжились от прохлады, сбрасывали с себя остатки сна и не сразу поняли, что от них хотят. Они сбились в кучу и притихли в ожидании, ожидая решения своей судьбы. Малыши сидели на руках своих родителей. Ребятишки повзрослей, держались за юбки матерей и штаны отцов. Село еще спало в молчаливых, темных избах и кругом стояла зловещая тишина. Даже собаки, неизменные нарушители тишины, забились в свои конуры и молчали. Только в церкви толпились те, кого лишили сна и покоя. Но вот ворота ограды открылись, толпа дрогнула и люди, окруженные охраной, потянулись нестройной колонной вдоль затаившихся и равнодушных к их судьбе дворов. И только когда последние избушки остались позади, вслед ушедшим заголосили петухи, словно посылая обездоленным людям, свое последнее прости — прощай. Их повели той же дорогой, по которой вели сюда. Охранники негромко, с матерком, торопили, пытаясь в темноте поскорей увести людей подальше от любопытных глаз. Люди на прихваченном морозцем песке спотыкались, падали, на них натыкались другие, валились на упавших, проклиная всех и вся на этом свете. Как ни торопили людей, но когда они пришли на станцию, на востоке слегка посерело, и тьма стала рассеиваться, предвещая утро. Контуры редких строений и человеческие фигуры стали вырисовываться более четко и все вздохнули с облегчением. Люди, хотя и были измотаны переходом и бессонной ночью, сразу обратили внимание на то, что тупик заставлен двухосными товарными вагонами во главе с попыхивающим паровозом. Начальник эшелона… распорядился грузиться, указав на вагон. В вагоне был наведен порядок, и по всему чувствовалось, что к нему приложили руки. По обеим сторонам от двери в два уровня были сколочены нары из оструганных досок, в дверях висела деревянная стремянка, а на люках прикреплены железные решетки. Посредине вагона к полу был прибит большой железный лист, но печки не было. Зато стояло пустое ведро. Не трудно было догадаться, что сделали все это на заводах и в депо Козлова, Грязей и Воронежа, выполняя срочное указание руководства области» [43].

Вот так. Людей, чья вина состояла лишь в том, что они русские и проживают, на свое горе, на Русской земле, большевики вместе с женщинами и детьми загоняли в вагон для скота, в котором печка отсутствовала, туалетом и для мужчин, и для женщин в неразделенном никакими перегородками помещении служило ведро, причем, посреди вагона. Оконные же проемы закрыты железными решетками как для перевозки преступников. И люди:

«за что именно их, да еще в мирное время, лишили всего, что было нажито каторжным трудом, лишили свободы и теперь, словно скот, загнали в вагоны, внятного объяснения для себя не находили. К тому же скот при перевозке поят и кормят, а тут сотни детей, больных стариков, крепких и работящих мужиков и баб взяли и обрекли на голодную смерть. Выходит, что их и за скотину не считают. Так думали люди, заточенные в эти деревянные коробки на чугунных колесах» [43].

 

Большевики старались не показывать эти страшные эшелоны смерти с умирающими от голода людьми  советским обывателям, а потому перегоняли эти поезда исключительно в темное время суток:

«Ночью, в закрытых вагонах, их везли, а днем загоняли в тупик на каком-нибудь пустынном полустанке и давали возможность перевести дух. На ночь в вагоне обычно укладывались и молчали, но чувствовалось, что спят не все. Ворочались, охали, вздыхали на жестком ложе. Очевидно каждый, в одиночку переживал свое горе. Но вскоре всему этому пришел конец. Появились больные, маявшиеся зубами, животами, головной болью. У Насти Дымковой пропало молоко, и ее ребенок от голода кричал не переставая. Иван посоветовал дать ему кусок хлеба, который размочил в воде, завернув в тряпочку, но мальчик такую соску в рот не взял и продолжал надрываться от крика до тех пор, пока не охрип и стал синеть. На другой день он умер. У матери, обезумевшей от бессонницы и голода, не нашлось сил даже оплакать своего ребенка, и она бессмысленно смотрела на его худенькое тельце, почти прозрачное и воздушное. Чульниха обтерла трупик влажной тряпочкой и завернула в лоскутное одеяльце. Отец Василий прочитал над ним молитвы, и Федор вынес мертвого сына из вагона. Григорий Чульнев вырыл на обочине могилку, уложил в нее мертвого ребенка и забросал его землей. Вокруг не было ни куста, ни деревца. И осталось сиротская могилка без креста и надгробья. Что ждало впереди других?

На второй день после смерти внука слегла Акулина Дымкова. Жалея внучат и детей, она почти ничего не ела, таяла на глазах и безропотно шла к своему концу. Как жила она молчаливой и покорной, так и умерла — тихо и незаметно. Кинулись только утром, когда поезд стоял на очередном разъезде, а Дымковы собрались завтракать. Вся большая семья очень любили бабушку, и ее смерть повергла всех в шок. Сначала заголосили снохи и внуки, следом присоединились и дети. Женщины, рыдая, столпились возле нар, где лежало высохшее тело их подруги по несчастью. Оплакивали они не только бренные останки усопшей, но и свою горькую судьбу, которая уготовила им страдания и могилу в чужой, неизвестной стороне. Чульниха прикрикнула на баб и заставила их умолкнуть. Потом они обтерли тело Акулины мокрой тряпкой, завернули ее в какое-то тряпье, и заставили мужиков вынести труп на улицу. Над неглубокой ямой, вырытой с помощью топора и обломка доски, батюшка Василий прочитал молитву, и могилку засыпали. Никифор срубил березку, соорудил крест и воткнул его в мягкую землю могильного бугорка. В это время с косогора спустился охранник, вытащил самодельный крест из могилы, сломал его и забросил в кусты, объяснив, что приказано не оставлять после себя следов. В тот же день, когда похоронили Акулину, в поезде умерло еще одиннадцать человек.

Через три дня, после похорон Акулины, умер Митрофан Пономарев и его мать Матрена, оставив на голодную смерть десять ртов. В тот же день из других вагонов вынесли и похоронили еще двенадцать умерших. Егор Иванович, после смерти брата, стал понемногу прикармливать оставшихся девчонок и сына. Но у дяди тоже не было продуктовых кладовых.

…люди не переставали умирать. Для всех полной неожиданностью стала смерть Григория Чульнева. Он не жаловался на здоровье, не болел и вдруг угас. Умерла его внучка двенадцатилетняя Таня. Следом, на второй день, дочка Полина. Сначала детишки маялись животами, потом открылся кровавый понос и рвота. Они не слазили с ведра, которое для нужды поставили у двери, но никто и ничем не смог им помочь. Власти, загнав сотни людей в вагоны, не собирались их ни кормить, ни оказывать врачебную помощь. Да пошли хоть дюжину врачей, результат был бы один, так как люди, обезумевшие от голода, ели подряд все, что росло вдоль железной дороги...

Кому-то в голову пришла мысль, и с помощью нехитрого приспособления из трех кусочков проволоки, мужики стали ловить сусликов. На них, на каждой стоянке, ребята и взрослые устраивали настоящую охоту. Нежное мясо сусликов стало серьезным источником поддержки силы удачливых охотников и пополнения их скудного рациона питания. Без всякого преувеличения можно утверждать, что эти незаметные грызуны в то время спасли жизнь не одному голодному человеку. Но большинство людей были не в силах ловить сусликов и умирали от голода. Они не бились в агонии, не стонали, не жаловались, а молча угасали, как догоревшие свечи и, оставшиеся в живых, в скорбном молчании провожали их в последний путь, дожидаясь своей очереди. Больше не было слышно надрывного плача над покойниками, не было душераздирающих сцен» [43].

Вот так большевики отправляли на верную смерть русских людей эшелон за эшелоном. И те немногие, кто добирался все же живым до места ссылки, шансов выжить здесь все равно не имел. Они также продолжали голодать, хоть вроде бы большевики уже и начинали на первых порах доставлять сюда какие-то продукты. Потом случались перебои, воровство большевицких чиновников, за чем следовали вновь уже выше описанные: голод, болезни и смерть…

Лучше ли они фашистов? Те хоть чужих убивали, а эта твари — своих… Но своих ли убивали эти фашисты, именующие себя большевиками? Или все же методически истребляли русских именно жиды?

И как можно после всего произошедшего набраться этим поганым тварям наглости, чтобы еще вопить о том, как распрекрасно жилось в их любимой стране грез — сталинском застенке под наименованием Советский Союз?

Насчет медицины, которую Сталин в своих лагерях и даже местах ссылки людей с детьми лишил вообще всяких лекарств. Отец Михаил Труханов, например, отсидевший в сталинских застенках с 1941-го по 1956 г., свидетельствует:

«нас ничем не лечили» [226] (124).

И если кто-то думает, что такое недоразумение, когда врачам никаких лекарств вообще не выдали, является исключением, то вот, например, что свидетельствует Попов И.С. о методах борьбы большевицкой власти даже не с «врагами народа», мужчинами, но с высланными вместе с ними на верную смерть в тайгу их малолетними детьми:

«в здешних лазаретах нет никаких лекарств, все болезни местные лечат спиртом, благо его здесь навалом» [331].

И это потому, что местными здесь являются народности севера, которых большевики усиленно спаивали. А потому спирта здесь, у коммунистов в закромах, приготовленного для спаивания туземного населения, было хоть залейся.

Ладно, взрослым можно и так лечиться. Понятно, исключительно от простуды, но уж вовсе не от всех бед. А что у большевиков заготовлено было для лечения детей, свозимых сюда не известно для какой цели десятками миллионов?

Вот что заявил местный врач вновь прибывшим переселенцам окрестностей северного города Котласа:

«…никого лечить не буду, ввиду того, что у меня нет никаких лекарств, кроме зеленки» [331].

И что это могло означать для свезенных сюда полураздетых голодных русских ребятишек, которым жить здесь приходилось в помещениях, вовсе не предназначенных для детей: землянках или бараках?

Только смерть. Да, это был смертный приговор, вынесенный русскому народу большевиками. Всем же остальным, кого органы пока не отправили на пополнение людей, уже погибающих миллионами, оставалось только в страхе за свою жизнь становиться безгласными рабами советских колхозов: работать с утра до ночи за 50–200 г зерна, которые выдавали за трудодень, что означало полную невозможность работающему человеку прокормить свою семью. А потому человек, работающий в этой советской каторге, поименованной коллективным якобы хозяйством, обязан был смириться с медленным, но верным, вымиранием его семьи. То есть Сталин позаимствовал у своего предшественника на посту главы государства, издохшего от сифилиса, самое верное средство держать народ в рабстве — голод.

 

 

 

Через тернии к звездам

 

 

«Про судьбу Сергея Королева, создателя ракетно-космической техники и "виновника" космических успехов СССР, многое известно. Сняты фильмы, сохранились дневники, воспоминания. Но и его жизнь становится предметом спора. Вот и сейчас снова заговорили о его положении в лагерях. Некоторые полагают, что талантливому конструктору были созданы особые условия на Колыме, и он мог спокойно работать по своему профилю.

Владимир Тихомиров решил напомнить, в каких условиях отбывал срок будущий генеральный конструктор ракетно-космической промышленности СССР.

 

Конвейер

Сергей Королев, работавший до войны руководителем отдела Реактивного института, был арестован ночью 27 июня 1938 года. Взяли его в служебной квартире в доме на Конюшковской улице и сразу же отвезли во внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке, где Королева поставили на "конвейер" — череду непрерывных допросов, когда подследственному не давали ни есть, ни пить, ни спать, выбивая нужные показания.

Как следует из протокола, сохранившегося в уголовном деле Королева, методом "конвейера" его обрабатывали почти месяц. В конце концов он признал, что состоял в антисоветской вредительской организации, в которую его вовлекли его начальники и руководители по Реактивному институту.

Много лет спустя он скажет жене:

Я подписал протокол потому, что мне угрожали:

"Не подпишешь — погубим твою жену и дочь".

Королева обвинили по самой тяжкой 58-й "политической" статье, по двум пунктам сразу: "Подрыв государственной промышленности, совершенный в контрреволюционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий, или противодействие их нормальной деятельности" и "Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений..."

Его дочь Наталья Королева вспоминала:

“Когда папу арестовали, мне было три года. Тогда я не знала, что отец в тюрьме. Мама говорила: он летчик, выполняет важное правительственное задание. Впрочем, однажды соседский мальчик заявил, что родители запретили ему водиться со мной. Он, как и я, не понимал, о чем идет речь, ведь мы были слишком маленькими.

Но после этого случая моя мама решила, что я не буду гулять во дворе, и мы с бабушкой каждый день ходили в зоопарк, благо, он находился поблизости. Я безумно любила папу, его фотография висела над моей кроваткой. На праздники мама вручала мне книги с дарственными надписями, сделанными печатными буквами: "Котику. От папки Сережи"”.

Ровно через три месяца после ареста состоялся суд. Военная коллегия СССР "за участие в троцкистской вредительской организации" дала Королеву 10 лет лагерей — по тем временам этот приговор означал расстрел.

Почти год просидел он в Новочеркасской тюрьме, ожидая своей участи. Его спас приход Берии к власти:

“Тогда поколение "ежовских" чекистов пошло под нож, и многие дела, сфабрикованные "ежовцами" в 1937–1938 гг., были показательно возвращены на доследование”.

13 июня 1939 года в результате усилий родственников и друзей был отменен и приговор Королеву — "для доследования".

Наталья Королева вспоминала:

“В одном из писем из тюрьмы отец эзоповым языком подсказал, у кого нужно искать помощи. В письме было сказано, что он восхищен рекордным перелетом Москва-Дальний Восток женского экипажа во главе с летчицей Валентиной Гризодубовой. А также просил передать привет дяде Мише.

В семье поняли, что дядя Миша — это другой знаменитый летчик, депутат Верховного Совета СССР Михаил Громов. Оба этих пилота были одними из первых Героев Советского Союза. Громов обратился к председателю Верховного суда СССР Ивану Голякову, а тот попросил разобраться своего заместителя Василия Ульриха, который начертал резолюцию: "Прошу пересмотреть дело Королева"”.

 

"Король уже не встанет"

Но даже председателю Верховного Суда СССР не удалось остановить ГУЛАГ-овскую мясорубку. Дело в том, что пока родственники хлопотали за Королева, его по этапу отправили на Дальний Восток. И уже 14 июля 1939 года эшелон доставил Королева во Владивосток, где партию зеков посадили на пароход и отправили в Магадан.

Так 3 августа Сергей Королев оказался в поселке Мальдяк — на золотом прииске, на котором совершенно официально ежедневно умирало от 10 до 15 человек.

Прииск был только открыт, поэтому зеки на лютом морозе жили в палатках, а бревенчатые бараки были предназначены только для охраны и конвоя. Смертности "человеческого материала" способствовало и то, что лагерем фактически управляли "социально близкие" уголовники, которые отнимали у политических и без того скудное питание.

Расстрелы за невыполнение плана были в порядке вещей. Документально засвидетельствовано:

В 2 часа ночи на прииск "Мальдяк" приехал прокурор Метелев и к 6 утра рассмотрел 200 дел. 135 человек приговорил к расстрелу. Никому из арестованных не задал ни одного вопроса.

С прииска Мальдяк Королев сумел отправить письмо, которое доставил освободившийся молодой парень, отбывавший срок за уголовное преступление.

“От него мама и бабушка узнали, что дела у папы совсем плохи — расшатались и стали выпадать зубы, распух язык, начали отекать ноги. Отец попал в немилость к старосте — заправлявшему всем уголовнику — за то, что посмел заступиться за зека, у которого не оставалось сил везти тачку. Папу стали лишать пайки”.

За несколько месяцев Королев фактически превратился в доходягу, оказавшегося на грани жизни и смерти. Спас его бывший директор Московского авиазавода Михаил Усачев. Он любого умел заставить уважать себя — сильная личность, к тому же отличный боксер. В одной из палаток уголовник показал ему доходягу:

“Это Король, из ваших политических, он уже не встанет”.

Усачев узнал Королева, с которым был когда-то знаком по работе в Москве. Он добился, чтобы его положили в санчасть. Лагерный врач приносила из дома картошку, выжимала из нее сок и натирала им десны больных цингой пациентов. А после пришел приказ о том, чтобы Королева этапировали на пересмотр дела в Москву.

Месяцы, проведенные на золотоносном прииске, оставили такую страшную рану в душе, что отец спустя годы неоднократно повторял:

"Я ненавижу золото".

 

Случайное спасение и шарашка

Наконец, уже в ноябре 1939 года до Севвостлага наконец дошла бумага об отмене Королеву приговора. И его повезли по Колымской трассе обратно в Магадан, забыв дать конвою для него продуктов. На одной из остановок он, совершенно уже обессиленный, едва доплелся до одинокого колодца и на его краю увидел... буханку хлеба! И она спасла ему жизнь.

В Магадане Королеву снова повезло: он не успел попасть к рейсу теплохода "Индигирка". Во время шторма 12 декабря "Индигирка" потерпела катастрофу у берегов японского острова Хоккайдо, и все 740 запертых в трюме заключенных погибли.

Под Новый год Королев все-таки попал во Владивосток и был отправлен далее по этапу в Хабаровск. К тому времени он потерял четырнадцать зубов, опух от цинги и едва мог передвигаться.

Он был настолько плох, что начальник Хабаровской пересылки отпустил его без конвоя к докторше, которая отмыла и перевязала гниющие язвами ноги, снабдила витаминами и лекарствами. На следующий день послала в тюрьму два таза с сырой капустой и свеклой — лучшее лекарство от цинги.

До Москвы Сергей Павлович добрался только 28 февраля 1940 года, когда разработанный по его проекту ракетный планер уже совершил первый успешный полет. Пересмотр дела состоялся, и хотя Королев отказался от всех показаний, ему лишь незначительно сократили срок — до 8 лет.

Но в лагеря инженер больше не попал: по поручению Берии Королеву предложили написать заявление с просьбой использовать его по специальности. И Королев был направлен в так называемую "шарашку" — конструкторское бюро ЦКБ-29, в котором заключенные создавали новый военный самолет под руководством зека, выдающегося авиаконструктора Андрея Туполева.

В "шарашке" условия были гораздо лучше, чем в камере, отцу даже разрешили свидания с родными.

“Я хорошо запомнила нашу первую с ним встречу: маленький внутренний дворик тюрьмы. Мы с мамой зашли в одну дверь, отец — в другую. Мне уже было пять лет. Первое, что спросила:

"Папа, как ты посадил здесь самолет, ведь места мало?"

Ответил охранник:

"Сесть сюда несложно, а вот выйти — очень и очень тяжело"”.

В июле 1941 г. "шарашку" эвакуировали в Омск, откуда Королева вскоре вызывают в Казань. Там ему поручили заниматься разработкой самолетных двигателей. В 1944 году Королев попал под амнистию. 27 июля он был досрочно освобожден из заключения, а 10 августа получил справку о досрочном освобождении и снятии судимости. Его реабилитация последует только в 1957 году — за полгода до запуска первого искусственного спутника Земли.

P.S. 14 января 1966 года главный конструктор умер после неудачной полостной операции. У Сергея Павловича недостаточно широко раскрывался рот, поэтому ему не смогли корректно ввести дыхательную трубку в трахею. Известный хирург Борис Петровский вспоминал, что Королев скрывал, что у него были сломаны челюсти, он не мог широко открыть рот.

Оперируя людей, прошедших ужасы репрессий 30-х годов, я довольно часто сталкивался с этим явлением. У меня нет никаких сомнений, что во время допросов в 1938 году Королеву сломали челюсти. Это обстоятельство и заставило нас сделать трахеотомию — разрез на горле, чтобы вставить трубку.

Сергею Павловичу было всего 59 лет» [47].

 

 

 

 

Девочка и лед

 

 

Вот как те страшные «мирные» времена описывает чудом вырвавшийся из советских лагерей смерти наш самый русский писатель XX века — Иван Лукьянович Солоневич:

«В тот период времени со мной случилось происшествие, глубоко врезавшееся в память. На рассвете, перед уходом заключенных на работы, и вечером, во время обеда, перед нашими палатками маячили десятки оборванных крестьянских ребятишек, выпрашивавших съедобные отбросы. Странно было смотреть на этих детей «вольного населения», более нищего, чем даже мы, каторжники, ибо свои полтора фунта хлеба мы получали каждый день, а крестьяне и этих полутора фунтов не имели.

У нас была огромная, литров на десять, алюминиевая кастрюля. В эту кастрюлю собирали то, что оставалось от лагерных щей. Щи эти обычно варились из гнилой капусты и селедочных головок… Я обнаружил, что кастрюля, стоявшая под нарами, была полна до краев и содержимое ее превратилось в глыбу сплошного льда. Я решил занести кастрюлю на кухню, поставить на плиту и, когда лед слегка оттает, выкинуть всю эту глыбу вон и в пустую кастрюлю получить свою порцию каши.

Я взял кастрюлю и вышел из палатки. Была почти уже ночь. Пронзительный морозный ветер выл в телеграфных проводах и засыпал глаза снежной пылью. У палаток никого не было. Не было и стаек детей, которые в обеденную пору шныряли здесь. Вдруг какая-то неясная фигурка метнулась ко мне из-за сугроба и хриплый, застуженный детский голосок пропищал:

— Дяденька, дяденька, может что осталось, дяденька, дай!..

Это была девочка, лет, вероятно, одиннадцати. Ее глаза под спутанными космами волос блестели голодным блеском. А голосок автоматически, привычно, без всякого выражения, продолжал скулить:

— Дяденька, да-а-а-ай!

— А тут только лед.

— От щей, дяденька?

— От щей.

— Ничего дяденька, ты только дай… Я его сейчас, ей-Богу, сейчас… Отогрею… Он сейчас вытряхнется… Ты только дай!

В голосе девочки была суетливость, жадность и боязнь отказа. Я соображал как-то очень туго и стоял в нерешительности. Девочка почти вырвала кастрюлю из моих рук… Потом она распахнула рваный зипунишко, пот которым не было ничего, — только торчали голые острые ребра, прижала кастрюлю к своему голому тельцу, словно своего ребенка, запахнула зипунишко и села на снег.

Я находился в состоянии такой отупелости, что даже не попытался найти объяснения тому, что эта девочка собиралась делать. Только мелькнула ассоциация о ребенке, о материнском инстинкте, который каким-то чудом живет еще в этом иссохшем тельце… Я пошел в палатку отыскивать другую посуду для каши своей насущной.

В жизни каждого человека бывают минуты великого унижения. Такую минуту пережил я, когда, ползая под нарами в поисках какой-нибудь посуды, я сообразил, что эта девочка собирается теплом изголодавшегося своего тельца растопить полупудовую глыбу замерзшей, отвратительной, свиной, — но все же пищи. И что во всем этом скелетике тепла не хватит и на четверть этой глыбы.

Я очень больно ударился головой о какую-то перекладину под нарами и, почти оглушенный от удара, отвращения и ярости, выбежал из палатки. Девочка все еще сидела на том же месте, и ее нижняя челюсть дрожала мелкой, частой дрожью.

— Дяденька-а-а, не отбирай! — закричала она.

Я схватил ее вместе с кастрюлей и потащил в палатку. В голове мелькали какие-то сумасшедшие мысли. Я, помню, что-то говорил… Девочка вырвалась в истерике у меня из рук и бросилась к выходу из палатки. Я поймал ее и посадил на нары. Лихорадочно, дрожащими руками я стал шарить на полках, под нарами. Нашел чьи-то объедки, полпайка хлеба и что-то еще. Девочка не ожидала, чтобы я протянул их ей. Она судорожно схватила огрызок хлеба и стала запихивать себе в рот. По ее грязному личику катились слезы еще не остывшего испуга.

Я стоял перед нею пришибленный и растерянный, полный великого отвращения ко всему в мире, в том числе и к себе самому. Как мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого детей нашей страны? Как это мы не додрались до конца? Мы, русские интеллигенты, зная, чем была «великая французская революция», должны были знать, чем будет столь же великая революция у нас!.. Как это все мы, все поголовно, не взялись за винтовки? В какой-то очень короткий миг вся истина революции осветилась с безпощадной яркостью…

Все эти безымянные мальчики и девочки… О них мы должны были помнить прежде всего — ибо они будущее нашей страны… А вот не вспомнили… И вот на костях этого маленького скелетика — миллионов таких скелетиков — будет строиться социалистический рай. Вспоминался карамазовский вопрос о билете в жизнь… Нет, если бы им и удалось построить этот рай — на этих скилетиках, — я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позе Христа, окруженного детьми: “Не мешайте детям приходить ко мне…” — Какая подлость. Какая лицемерная подлость!..

Много вещей видел я на советских просторах — вещей намного тягостней этой девочки с кастрюлей льда. И многое как-то уже забывается. А девочка не забудется никогда. Она для меня стала каким-то символом — символом того, что сделалось с Россией» [44] (с. 183–185).

«Наше будущее уничтожалось — безжалостно и непрерывно — теми, кто захватил власть» [23] (с. 529–532).

Потому весьма справедливой выглядит по поводу творящегося тогда безпредела фраза Солженицына:

«Когда мы подсчитываем миллионы погибших в лагерях, мы забываем умножить на два, на три…» [6] (с. 307).

 

Однако же и при уничтожении большевиками мирного населения русской деревни 10 млн. заморенных ими голодом, болезнями и непосильной работой русских крестьян следует произвести все то же умножение. Ведь так же как и самих глав семейств большевики уничтожили и их жен и детей. А потому 10 млн. «кулаков», то есть самых работоспособных людей России, следует помножить на 7, на 9 — лишь тогда нам станет хоть приблизительно понятна та страшная фабрика убийств, разработанная и исполненная еврейскими большевиками, которая уничтожила людей много больше, чем все эти Гитлеры и Муссолини, Пол Поты и Маоцзедуны вместе взятые.

Итак, население России, 72% которого при Царе Батюшке составляли русские (это включая поляков и финнов!), благодаря интер-нацистской политике большевизма за последний век дошло до самой последней точки деградации: уже не только в союзных республиках, или автономных, но в центральной России население на сегодняшний день в своей основе вовсе не русское. То есть не за миллиард перевалило сегодня количественно русское население, как в Индии, к темпу роста которой когда-то Менделеев относил рост титульной нации населения Российской Империи, но — не более 40 миллионов. Причем, подавляющее большинство из них — старики.

Все с нами произошедшее за последние сто лет и называется: интер-нацизм — преступление большевиков, не имеющее срока давности. И эти мерзавцы, переступая через сотни миллионов уничтоженных ими людей, вновь сегодня рвутся к власти…

 

 

 

 

 

Оглавление

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 80–89……………………….……….3

«Раскулачивание» док. №№ 90–98……………………………….11

«Раскулачивание» док. №№ 99–105…………….………………..20

«Раскулачивание» док. №№ 106–111…………………………….30

«Раскулачивание» док. №№ 112–118…………………………….38

«Раскулачивание» док. №№ 119–127…………………….………46

«Раскулачивание» док. №№ 128–135…………………………….55

Письмо Нарымского окружкома………..…………………………63

Геноцид страны победительницы…..………………………….…68

Приговоренная к смерти страна……………………………………74

Письмо Шолохова Сталину………………………………………..80

Интер-нацизм………………………………………………………..86

«Проучить, чтобы помнили»……………………………………….89

Дело об утопленном колесе………………………………………..96

Большевицкая ложь………………………………………………….98

Через терни к звездам………………………………………………..106

Девочка и лед…………………………………………………………109

Библиография……………………………………………………….112

 

 

 

Библиография

 

 

1. Лопатин Л.Н., Лопатина Н.Л. Коллективизация и раскулачивание в воспоминаниях очевидцев. М., 2006.

2. Бешанов В. Танковый погром 1941 года. Харвест. Минск, 2004.

3. Ставров Н. Вторая мировая. Великая Отечественная. Том I. «Август-Принт». М., 2006.

4. Бармин А. Соколы Троцкого. М., 1997.

5. История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 12. Устинов Д.Ф., Арбатов Г.А, Громыко А.А., Егоров, А.Г., Епишев А.А., Желтов А.С., Жилин П.А., Жуков Е.М., Куликов В.Г., Огарков Н.В., Федосеев П.Н., Цвигун С.К., Румянцев А.М., Кожевников В.М. и др. Воениздат М., 1982.

6. Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛаг. ИНКОМ НВ. М., 1991.

7. Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Лондон, 1982. Т. 2.

8. Труханов М.В. протоиерей. Воспоминания: первые сорок лет моей жизни. «Лучи Софии». Минск, 2010.

9. Кузьмина Ефимия Ивановна, 1908 г.р., д. Стеревнево, Усвятский р-н Псковской обл., 1975 г.// Звенья. Вып. 1-й. М., 1991.

10. Фадеева Татьяна Павловна, 1905 г.р., д. Осмоловичи, Городокский р-н Витебской обл., 1976 г.// Звенья. Вып. 1-й. М., 1991.

11. Будькина Мария Никифоровна, 1903 г.р., д.Тарасово, Усвятский р-н Псковской обл., 1976 г. // Звенья. Вып. 1-й. М., 1991.

12. Игумен Симеон. Россия, пробудись! Старцы о глобализации и об антихристе. ООО «Империум пресс». М., 2005.

13. Платонов О.А. Заговор против России. Бич Божий: эпоха Сталина. «Алгоритм». М., 2005.

14. Звенья. Исторический альманах. Выпуск 1-й. М., 1991.

15. Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. «Март». М., 1996.

16. «Православный Путь», 1993 г.

17. Священник Рожнов В. О тайне воскресения России. Курск, 2001.

18. Дичев Т., Николов Н. Зловещий заговор. «Витязь». М., 1994.

19. Воробьевский Ю. Террорист номер 0. М., 2006.

20. Ставров Н. Вторая мировая. Великая Отечественная. Том I. «Август-Принт». М., 2006.

21. Иванов А.А. Что необходимо знать русским. Справочник русского человека. «Самотека». М., 2008.

22. Звенья. Исторический альманах. Вып. 1-й. М., 1991.

23. Ставров Н. Вторая мировая. Великая Отечественная. Том III. «Август-Принт». М., 2006.

24. Голощапова З. И. Кучинский остров Андрея Белого. Серебряные нити. М., 2005.

25. Гуменюк Ю.Н. Сталину Европа поклонилась. ООО «ФУАинформ». Минск, 2006.

26. Мартыненко А.А. Противостояние. Слово — оружие Русы. М., 2008.

27. Мартыненко А.А. Запретные темы истории. Киров, 2011.

28. Климов Г. Божий народ. Советская Кубань. Краснодар, 1999.

29. Острецов В.М. Масонство, культура и русская история. Издательство «Крафт+». М., 2004.

30. Нечволодов А. Сказания о Русской Земле. Книга 4. Государственная типография С.-Пб., 1913. Репринтное издание: Уральское отделение Всесоюзного культурного центра «Русская энциклопедия», «Православная книга». 1992.

31. Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695). Цит. по: Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о посольстве в Китай. Глав. Ред. Вост. Лит. М., 1967.

32. Михайлов А. Чеченское колесо. Генерал ФСБ свидетельствует. М., 2002.

33. Степаков В. Битва за «Норд-Ост». М., 2003.

34. Мирек А. М. Красный мираж. ООО «Можайск-Терра». 2006.

35. Трубецкой С.Е. Минувшее. «ДЭМ». М., 1991.

36. Жеребцов А. Тайны алхимиков и секретных обществ. «Вече». М., 1999.

37. Мартыненко А.А. Жертвоприношение. «ООО Политинформация». М., 2018.

38. (215) Закрытые архивы. Людоедство в СССР.
39. Кожинов В. Правда сталинских репрессий. ООО «Алгоритм-Книга». М., 2006.

40. Бикерман И.М., Ландау Г.А., Шамир И.И., Севастьянов, Левин О.И., Мандель В.С., Пасманик Д.С. Россия и евреи. «АЗЪ». М., 2007.

41. Попов И.С., Попов А.И. Ложь. Записки кулака. Издательство «Кварта». Часть 1. Воронеж, 2009.

42. Попов И.С., Попов А.И. Ложь. Записки кулака. Издательство «Традиция». Часть 2. Воронеж, 2016.

43. Попов И.С., Попов А.И. Ложь. Записки кулака. Издательство «Традиция». Часть 3.  Воронеж, 2016.

44. Солоневич И. Россия в концлагере. М., 1999.

45. Протоиерей Валентин (Бирюков). На земле мы только учимся жить. Православная художественная литература. М., 2017.

46. Дело об утопленном колесе: зап. О. Тарасовой // Политические репрессии в Ставрополе-на-Волге в 1920–1950-е годы: Чтобы помнили… – Тольятти: Центр информ. технологий, 2005.

Место хранения дела: Пермский государственный архив новейшей истории ф. 643/2 оп. 1 д. 26867 л. 1.

47. (218) Тихомиров В. Король на Колыме: как «вредитель» Сергей Королев ГУЛАГ пережил.
48. Коллективизация  https://bessmertnybarak.ru/article/kollektivizatsiya/

49. СЛОВО. Т. 35. Серия 6. Кн. 5. Коллективизация http://www.proza.ru/2019/03/11/1266

50. Лопатин Л.Н. Рабочее движение Кузбасса. 1989–1991 гг. Кемерово, 1995.

51. А.Н. Энгельгардт. Письма из деревни: Очерки о крестьянстве в России во второй половине XIX в. М., 1987.

52. Максимов С.В. Собрание сочинений. С. 18. Крестная сила. Нечистая сила: Трилогия. СПб., 1908. Ротапринтное издание. Кемерово, 1991.

53. Неизвестный Кузбасс. Тоталитарная система. Палачи и жертвы. Сборник архивных документов. Вып. 2. Кемерово, 1995.

54. Папков В.А. Сталинский террор в Сибири. 1928–1941 гг. Новосибирск, 1997.

55. Красильников С.А., Кузнецова В.Л., Осташко Т.Н., Павлова Т.Ф., Пащенко Л.С., Суханова Р.К. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. Новосибирск, 1994.

56. Лопатин Л. Н., Лопатина Н.Л. Антилиберализм и либерализм в Кузбассе. М., 2003.

57. Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 г. начало 1933 г. ЭКОР. Новосибирск, 1993.

58. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. ЭКОР. Новосибирск, 1994.


Рецензии