Слово. Том 35. Серия 12. Книга 2. Коллективизация

СЛОВО. Том 35. Серия 12. Книга 2

 

Тетралогия:     Религия организованной ненависти

 

При проведении карательных акций в русской деревне большевики совершенно умышленно убивали русских детей миллионами, а в особенности самого беззащитного — ясельного возраста. О детях до месяца здесь и разговор не идет: они умирали вообще все — их, как свидетельствуют очевидцы, просто как дохлых щенков выкидывали из вагонов конвойные на каждом полустанке десятками, сотнями и даже тысячами. По всей же стране убивали большевики  детей столько, что преступления германских национал-социалистов, в сравнении с ними, зверствами уже не покажутся.

Так какое из этих двух социалистических государств все-таки справедливее было бы именовать фашистским?

 

 

 

Книга 2. Коллективизация («расклачивание»)

 

 

 

 

Спецэкспедиция

 

 

«…в XXI в. продолжают выходить в России книги об успешном развитии села благодаря коллективному хозяйствованию, имеющему лишь “отдельные недостатки” (См. Летопись сельского хозяйства Кузбасса. Кемерово, 2001). Но в таких книгах нет главного. В них нет ответа на вопрос крестьянки Екатерины Федотовны Трофимовой (1919 г.р.) из д. Новопестери Беловского района Кемеровской области: “До революции Россия была в состоянии прокормить себя. Она кормила и Европу. Куда это потом делось? У нас в деревне до коллективизации было изобилие всего. Мясо мы ели и отварное, и жареное и вяленое. В нормальном хозяйстве на зиму забивалось 8–10 туш скота. Рыба — любая. Блины — с икрой. Масло хранилось в бочках. Где все это теперь?”» [1] (с. 7).

Вот как жили люди в Сибири до 1927 г. Но вот социализация хозяйства русского человека из центральных районов России пришла и сюда. После чего старожилы уже не помнят, когда не то что там икоркою питались или мясо ели от души, но и когда просто голодными не были. И так было теперь уже везде.

Моя тетка, например, Овчинникова Любовь Васильевна (пом. Верховного судьи СОССР — полковник МВД в отставке), проживающая в ту пору во Владикавказе, упертая коммунистка и по сию пору, только недавно призналась мне, что первый раз в своей жизни наелась, когда ей вдруг удалось отоварить хлебные карточки. Это где-то на 15-м году своей жизни! До этого момента она вообще ни разу не наедалась: не черной икрой, мясом или рыбой, но хлебом!

Отец мой, Мартыненко Алексей Васильевич, рассказывал о стоящем в их деревне голоде. Это Оренбургская область, Тотский район, деревня Образцовка. Деревни этой давно уже нет. Все дело в том, что на Тотском полигоне большевики шарахнули атомную бомбу. Им, видите ли, очень захотелось испытать атомное оружие не на врагах, а на советских гражданах. Так вот, скинули они не на Херосиму и не на Нагасаки, а на собственную территорию с густозаселенными русскими районами, атомную бомбу и прогнали через зараженное место десятки тысяч ничего не подозревающих военных. Понятно, все они поумирали. Но и здесь большевизм показал весь свой звериный оскал: умиравшим в страшных муках советским солдатам и офицерам было приказано молчать о причине своего заболевания! В противном случае могли пострадать не только они сами, но и их семьи: ведь они давали подписку о неразглашении.

Но вымерли не только военные, предназначенные большевиками на убой: коммунистам  уж очень хотелось поэксперементировать —  сдохнут сразу они или только потом — вместо чтоб с крысами — с живыми людьми. Вымерло и гражданское население окрестных деревень: люди болели и умирали — сами не зная от чего. Вымерла и деревня, являющаяся родиной моего отца, Образцовка. Так вот относились большевики к своим соотечественникам. Имелась ли где в мире страна, более паскудно относящаяся к мирному своему населению, чем эта империя большевизма — Советский Союз?

А отец рассказывал о голодных временах, когда свой выращенный хлеб люди есть не имели права — за поднятые с убранного поля одинокие колоски большевики не щадили никого — ни многодетных женщин, ни малолетних детей: сажали в тюрьмы, откуда не возвращался вообще никто. А потому выращивающие хлеб колхозники сами этого хлеба на столе своем не видели — жили впроголодь. Мой отец первый раз в своей жизни наелся, уже находясь в армии. То есть ему было в тот момент за 18 лет. Он наелся селедки, после чего чуть не умер, потому как очень хотелось пить после этого, чего он не знал, а уставы наши в ту пору не предполагали питье воды в неурочное время…

Соседка, Рогожина Валентина Георгиевна, уроженка деревни Полтево Московской области, недавно поведала мне историю как большевики их «раскулачивали» не когда-нибудь, но в самый голодный период — во время войны — в 1943 году. Отца убили на фронте, мать забрали на трудовой фронт в Каширу. А они, пятеро детей, мал-мала-меньше, оставались на попечении старенькой бабушки. Так вот, большевики пришли их грабить: детей малых грабить пришли. На чердаке нашли и отобрали два мешка картошки, спрятанных матерью (то есть она знала — что могут прийти грабить, а потому картошку не в погребе хранила, а припрятала на чердаке!). Стали отбирать и козу. Валентина Георгиевна, а ей в ту пору было 6 лет, вцепилась в козу и не хотела ее никому отдавать. Но козу у нее все равно отобрали — большевики были старше и много сильней маленькой девочки: ребенка отшвырнули и единственную кормилицу детей насильно увели. Коза, когда ее забирали, плакала. Через пару дней, в неволе, она умерла: у козы сердце не выдержало — не смогла она пережить случившееся — забыть слезы детей, которых враги русского народа оставляли без молока — фактически, отобрав единственную кормилицу, бросали на голодную смерть. А вот у большевиков, что выясняется, сердца не было — им плевать было — кого грабить. Спрашиваю, может только вас приходили «раскулачивать» большевики — как самых в деревне состоятельных? Нет, говорит, грабить приходили всех. Но, напомню, год стоял военный — 1943-й. То есть уже с десяток лет после этой пресловутой «коллективизации» русских крестьян все так и продолжали периодически грабить большевики: еврейские комиссары в пыльных шлемах. Причем, деревня эта вовсе не какая-нибудь захолустная, где постоять за себя, ввиду отдаленности от центра, люди не могли. Это ближнее Подмосковье — в 30 км от Кремля! Но никто, понятно, жалоб никаких на такие беззакония Сталину не отсылал. И все потому, что это беззаконие при большевиках являлось исполнением их людоедского большевицкого закона. Закона по тотальному истреблению титульной нации России.

О страшном послевоенном голоде уже и рассказывать после этого не стоит. Здесь свидетелями являются вообще все пережившие тот период люди. У Виктора Гавриловича Захарченко, руководителя Кубанского казачьего хора, на протяжении трех десятков лет под его руководством занимающего исключительно первое место в мире, во время этого голода умер брат. Он же сам спасся от голода баяном — выжить на Кубани в те годы было очень трудно. Другая моя знакомая, в прошлом директор Раменского отделения университета марксизма-ленинизма, а ныне разобравшаяся во всей вредоносности марксистских идей, отказавшаяся от своих былых заблуждений и получившая сан монахини, Вера Георгиевна Грищенко, рассказывая о тех страшных временах, сообщает, что она постоянно ходила голодной. Хлеба давали по сто грамм на ребенка, а матери ее большевики не давали вообще ничего. Как она выжила с двумя детьми на руках (отец, офицер красной армии, погиб на фронте) — и по сей день не понятно: ведь не ела вообще ничего — все детям отдавала. Но брата ее, а он рос крупным и потому постоянно хотел есть, даже вынимали из петли. Он повесился — не смог выдержать постоянного чувства голода. Хорошо, она в этот момент вошла, а он висит — побежала на улицу и позвала людей на помощь. Еле откачали…

Причем, и еще хуже в ту пору творилось, например, в Башкирии, где чуть ли ни полным составом вымирали голодающие деревни (русские, как сами же они рассказывают, являясь более культурным народом, ловили рыбу в реке, собирали съедобные растения, чего башкиры не умели, а потому, оставшись без скота, вымирали). Голод в СССР, исключая, как это и водится у интер-нацистов, союзные республики, то есть население, специально выращиваемое большевиками для замещения титульной нации Царской Росси, стоял везде.

И вот сегодня выясняются его причины. Понятно, когда-то большевики пытались все беды, одолевавшие в те годы страну, свалить на неурожай, на злых американцев, якобы обязанных снабжать голодающую страну-победительницу хлебом. Но, что выясняется, все это большевицкая ложь. Хлеб, чтобы заставить победителей встать обратно в стойло и пахать за корку хлеба от зари до зари, большевицкие партия и правительство, во главе со Сталиным, решили мимо голодных ртов русских людей, победителей в этой страшной войне на уничтожение, гнать эшелонами для скармливания русским хлебом проигравшую сторону — немцев!!! Понятно, в России ни один из регионов не смог после этого не пострадать от голода. Умерло в ту пору, по разным данным, от 5 до 8 млн. человек. И очковтирательство, что СССР первым среди воюющих сторон отменил хлебные карточки, является такой же ложью, как и все остальное, что нам пытались в качестве лапши развесить по ушам марксисты, стоящие у власти в России. Как свидетельствуют очевидцы, а материал в данном сборнике и на эту тему имеется ниже, голод стоял с 1946 по 1949 год включительно. И это факты, а не та ложь, которою связал русский народ большевизм, следствием чего стало уничтожение великой нации. И сегодня вместо 72%, которые в Царской России составляли русские, уже и  в самой Москве титульная нация страны давно не является большинством. И все это следствие голодоморов, устраиваемых большевиками против русских: в начале 20-х, начале и конце 30-х, конце 40-х. Так что голод здесь стоял ужаснейший. Страна представляла собой грандиозных размеров концлагерь, где люди работали лишь за корку хлеба, чтобы не умереть с голоду.

Такою-то вот была жизнь в стране грез для некоторых — в сталинском СССР…

И вот как в предлагаемом читателю исследовании сообщается о выполнении поставленной задачи по определению жизни в СССР не из бравурных газетных большевицких статей, насквозь лживых, но из опросов старожилов:

«в августе 1999 г. в рамках деятельности общественного научного фонда “Исторические исследования” была предпринята специальная экспедиция по селам Кемеровского района: Подъяково, Черемушки, Балахонка, Барановка и п. Щегловский… Задача опроса всех жителей села, помнивших коллективизацию, оказалась выполнимой… Рассказы пяти человек опубликовать стало невозможно в связи с тем, что не удалось преодолеть их недоверия и расположить к иному разговору, чем междометия и восклицания. О трудностях склонить опрашиваемых к откровенному рассказу говорили нам и студенты, хотя они чаще всего беседовали со своими родственниками или знакомыми. Причину их излишней (а может быть и нелишней) настороженности легко понять из полушутливой фразы многих рассказчиков — “а что мне за это от властей будет?” Страх перед государством у людей еще сохранился. Поэтому некоторые респонденты просили не указывать их фамилии, а некоторые даже и деревни, в которых они проживают. В книге они идут под “фамилией” N (Насколько мудры и дальновидны были респонденты, не желающие откровенно рассказывать о прошлом, стало особенно понятно уже в 2000–04 гг., когда в значительной степени восстанавливались советские порядки в отношении свободы слова).

В 134 документальных рассказах данной книги представлены 149 чел. в основном из Кемеровской, отчасти Новосибирской области и Алтайского края (по современному территориальному делению). Для сравнения даны несколько типичных рассказов бывших жителей Украины, Белоруссии, и др. Среди этих почтенных людей: 15 чел. родились в 1904–1910 гг.; 54 чел. — в 1911 – 1920 гг.; 72 чел. — 1921 – 1930 гг., 8 чел. — после 1931 г. В числе респондентов 29 мужчин на 120 женщин. Их рассказы расположены по возрастному старшинству авторов. Сбор рассказов осуществлялся в 1996–2004 гг.» [532] (с. 12–13).

Предлагаемый к просмотру сборник представляет собой научное издание «Коллективизация и раскулачивание (очевидцы и документы свидетельствуют)». Вот кто является его авторами:

Лопатин Леонид Николаевич доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории и психологии Кемеровской государственной медицинской академии. Педагогический стаж с 1966 г. Автор 200 книг и статей по историческим и политологическим проблемам. Лопатина Наталия Леонидовна кандидат культурологи, доцент Кемеровской государственной медицинской академии. Педагогический стаж с 1994 г. Автор 45 книг и статей по философским, культурологическим и историческим проблемам.

Итак, предоставляются к просмотру документальные рассказы старожилов о годах коллективизации. Материалов очень много, а потому почти все рассказы идут в сокращении (полностью см.: [1]).

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 1–79

 

 

Док. 1

Рейник Елена Малофеевна родилась в 1904 г. в д. Мояны Яшкинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал правнук Тризна Евгений в 1999 г. (п. Яшкино)

В нашей семье было шесть детей: три брата и три сестры. Работать начинали с малых лет. Помогали родителям. Мы знали, что работаем на себя, и поэтому на трудности никто не жаловался. Хозяйство у нас было среднее: четыре коровы, пять лошадей, свиньи, овцы, куры. Сколько их было точно, я не помню. Но помню, что отец со старшим братом успевали все сделать не только в своем хозяйстве, но еще нанимались на какую-нибудь работу к тому, кто был побогаче нас. Дом у нас был большой, добротный. В общем, жили небогато, но и не бедно… Стали нас в колхоз сгонять… До колхозов у нас кулаки, конечно, были… А как колхоз образовали, богатство у них и отобрали. А самих мужиков тут же за деревней расстреляли. Потом их тела в одну яму сбросили и землей засыпали. А нам сказали, что их богатство на темноте и крови нашей сколочено. Но мы-то знали, что они работали много, вот и разбогатели. А потом один из тех, кто расстреливал, как-то в лес пошел и сгинул. Искать его никто не пошел. А другому ночью брюхо вилами пропороли. Виновного так и не нашли…

 

Док. 2

Скопенко Варвара Петровна родилась в 1905 г. на украинском хуторе в Черниговской области. Рассказ записала правнучка Шайдирова Надежда в 1999 г.

...Ивана моего забрали в 1941 г. на войну. А в 1942 г. я получила на него похоронку. Так и осталась я в свои 37 лет одна с четырьмя детьми. Ох, и трудно без мужа! Деваться было некуда, пошла и я в колхоз. Дети хоть и ходили в школу, закончили по четыре класса, но работали в колхозе наравне со взрослыми. В войну был голод, дети ходили в лес за грибами, ягодами. Во время войны мужиков мало осталось в деревне. Не очень-то прибавилось их и после войны: большая часть мужиков погибла. Женщина в то время забыла про себя. Она была и трактористом и пахарем, и дояркой. Работали мы от зари до захода солнца. Некоторые не выдерживали, в город бежали. Да куда от власти убежишь?! Паспорта ведь нам не выдавали. Беглецов возвращали назад… В годы войны к этому добавился фактор отсутствия мужской рабочей силы. В годы первой мировой войны, в которой враг и союзники были одни и те же, женщина оставалась дома, в семье. Тогда мужчины справлялись со своей обязанностью и на фронте, и в тылу. Не было введено в 1914–1917 г. даже карточной системы. После войны вроде полегче стало. Старший сын и средняя дочь уехали в город... Как кто виноват, что деревня не может выбраться из нищеты до сих пор?! Да тот, кто делал советскую власть и виноват!

 

Док. 3

Михайлова Анастасия Захаровна родилась в 1906 г. в Алтайском крае. Беседу вела Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования» (д. Балахоновка Кемеровской области)

Я родилась в 1906 г. в Алтайском крае. Жила с матерью. Отец ушел служить на действительную. Служил семь лет, вернулся, а в 1914-м г. снова ушел. Воевал на германской. Мама держала 2 лошади, 3 коровы, 12 овечек, 12 гусей, 50 курей, 4 свиньи. Сама пахала. У нас было 16 десятин земли. Те, у кого 2–3 коровы, 2–3 лошади это самые бедняки и считались. Богатые же те, у кого было лошадей 10–15. А кулаками считались уже те, кто держал по 50–70 лошадей, коров… На отца мы получили похоронку. А вскоре мама умерла. Осталась я от нее девяти лет и брат, который родился в 1913 г. Жили у тетки. А отец оказался живой. Он был в плену. Вы помните, что было в гражданскую войну? После германской войны мужики шибко боролись. С вилами ходили. На кого — с вилами? То на беляков, то на красных… Красные придут то поросенка украдут, то овечку, а то и теленка сведут, белые, — то же самое. Ну, как жить христианину?! Сколько же работать надо! Кто такие красные, кто такие белые — мы не разбирали.

— Когда Вы вышли замуж, зажили богато?

— Какое там! Держали две лошади, корову, быка, 6–7 овечек. В 1926 г. мы с мужем вошли в коммуну «Завет Ильича». Из таких, как мы, бедняков, она и собралась. А отец мой вошел в нее еще в 1920 г. В коммуне мы жили хорошо. У нас и школа своя была — 11 классов. Работали с 8 утра до 8 вечера. Придешь домой, а там тебя ждет баня, ужин, белье, приготовленное техничкой. Скинешь грязное, помоешься, наденешь чистое. У каждой семьи была своя комната в бараке.

— Как в хорошей гостинице? Про гостиницу твою — не знаю, но в коммуне жили справно. Но в 1931 г. нашу коммуну разбили и перевели на колхоз. Богатая была коммуна.

— Кто разбил?

— Да власть и разбила. Знаете, такая борьба была! Людей убивали! Убили в 1928 г. и моего первого мужа. Прямо в грудь застрели, через окно в конторе. Он у меня писарем был. Сказали, что это сделали кулаки.

— А чем колхоз отличался от коммуны?

— В коммуну мы пришли сами, а в колхоз силой: кого задавили налогами, а кого раскулачили.

— Как деревня стала жить с образованием колхозов?

— Какая деревня! Всех же в колхоз загнали! Мы сразу же стали хуже жить. Да и как иначе? Можно ли жить над пропастью?! Скотина подохла... Начальство сразу стало воровать. Надо скотину колхозную кормить, а сена нет. Давай мы за начальством следить. Да, что там следить-то было! Воровал председатель наше сено и продавал. Он был из приезжих. Сено продаст, а скотина сдохнет. И спроса с него нет… в колхозе начальство всегда было из чужих.

— Вот и переизбрали бы председателя.

— Какое там! Тогда не переизбирали. Кого пришлют, тот и начальство! К нам прислали из Белоглазово. Он все сгубил. И скотину, и людей заморил. Тогда много людей с голоду поумирало. Зайдешь, бывало, в наш бывший коммунаровский барак, а там целыми семьями люди лежат, помирают. Мы со вторым мужем не вытерпели. Уехали в 1935 г. На искитимский кирпичный завод подались. Живы, слава Богу, остались! Весь наш колхоз так и разбежался.

— Но ведь из колхоза уехать было нельзя. Паспортов-то не давали.

— Можно! Если завербуешься. Завербованным по справке давали паспорт на год. Тогда по деревням ездили вербовщики. Помню, что ни зарплату, ни жилье на новом месте они не обещали. Только работу. Но мы и этому были рады. Лишь бы вырваться. Три года в кабале мы по вербовке отработали. Тяжелая жизнь была! Легкой жизни за свои годы я и не видывала. Смотрю я сейчас телевизор. О чем там говорят, не очень понимаю. Но чувствую, что нынешняя власть хочет перебить нашу тяжелую жизнь на доколхозную. На старину! Боюсь, однако, что трудно это сделать. Ведь молодежь работать не хочет. Да и то! Чего хотеть-то? Ведь уж сколько мы работали! А что, богато стали жить?! Вот, поди, они и думают что работай, что не работай. Одинаково босый. Испортились люди. Тяжелая нынче молодежь. Сдохнет, а не переработает. Что значит, нет работы? Что значит, не платят зарплату? А нам платили в колхозах? А на фабрике и заводе — это что, деньги были? Один только разговор, что зарплата. Так ты держи скотину, заколи, продай мясо, вот и будут у тебя деньги. И деды так жили. Деньги у людей всегда были. Даже у самого плохого хозяина в сундуке всегда, бывало, деньги найдутся. Мать моя керенки в стенку замазывала. А сейчас! Нет, он лучше на койке лежать будет, газетку читать, смотреть телевизор и ругать власть за плохую жизнь. Работать надо! Сколько поту, бывало, прольешь на работе, домой придешь, и тут работа убирать скотину.

— А когда испортились люди?

— Как это, когда! Я же тебе уже битых два часа толкую. При советской власти и испортились!

— Но люди хвалят советскую власть. Говорят, что она сильно помогала им жить.

— Так говорят лодыри. Какая помощь! Моя тетка родила 18 ребятишек: у нее все двойняшки и тройняшки шли. И все живые. А их раскулачили. Когда она умерла, советская власть принесла ей медали, а не тогда, когда она работала.

— Не любите Вы советскую власть.

— Не люблю! Вы меня хоть ругайте, хоть в тюрьму сажайте. Она не от Бога! А без Бога ни до порога! Вот я сейчас думаю, что и коммуна наша была не от Бога. Ведь в коммуне нас в церковь не пускали. Мы отреклись от церкви. Может, поэтому Бог нас с мужем и покарал: дочку отравили в школе (тогда 40 детей умерло), сын заболел и помер, а третьего сына (от первого мужа) убило на войне. О, Господи! Да, что же это такое?! Как мы с мужем молились, просили Господа! Да, и то подумать, сколько греха совершалось кругом. Даже я ходила к кулакам хлеб выгребать! Даже я! Это же надо так людей испортить, чтобы работать не хотеть, чтобы лежать и ждать богатство. Смотришь на которую женщину, а она прореху на себе зашить не умеет. Иная уже старуха, а все живет только на матерках да на водке. Вот как довели людей! Мне 93 года, я не пью и людям не велю. Вы сами содержите свою жизнь! Не надейтесь на власть! Я только недавно перестала скотину держать. Но курочки, собаки и кошки все же остались. Не могу жить без скотины. Мне трудно воду таскать, я и говорю соседу: «Выпить хочешь? Натаскай мне воды, я тебе заплачу». Я и плачу! Хотя велика ли моя пенсия? Но за все надо платить. Себя уважать! А советская власть отучила людей от этого. Вот и бродят ночью по огородам здоровенные дяденьки, воруют чужое. Советская власть в них и сидит! Колхозы и советская власть перебили хорошую жизнь, нищету привели. Раньше, бывало, не найдешь человека, чтобы милостыньку подать за помин души усопших родителей. У всех все было. Погляжу, сейчас в Кемерове старухи побираются. Лодыри, вы лодыри! Вот что я вам скажу! А вы говорите советская власть, советская власть...! Ох, и трудно повернуть людей. Дай, Бог, силы тем, кто это сейчас делает!

 

Док. 4

Ярокалова Евдокия Никифоровна родилась в 1906 г. в д. Холуи нынешней Кировской области. Рассказ записал Ковалев Максим в 1999 г. (г. Мыски)

Мы с мужем жили со свекром, свекровью и шестью детьми. Два брата мужа были женаты, имели по четверо детей, две дочери были замужем. Одна из них с мужем и ребенком жила тоже с нами. Жили одной семьей. Держали 12 коров с приплодом, много овец, свиней, гусей и кур... И поэтому, когда началась коллективизация, мы попали в список кулаков, подлежащих раскулачиванию… Запрягли наших же лошадей в сани и свезли нас на станцию. Там погрузили в вагоны для скота и повезли. Везли до Новосибирска целый месяц. Кормили редко, бросали нам только хлеб и воду. Свекровь и дети умерли в дороге. Их вынесли из вагона на какой-то остановке. Где и как они похоронены, мы не знали. Да и похоронены ли? В Новосибирске нас посадили в телеги, вывезли в тайгу и там сбросили вместе с нашими пожитками. Ночью было холодно. Мужики стали валить пихты, осины и рубить избы. Из нашей деревни согнали сюда же Рыловых, Жуковых. Мы с ними были родственниками. Из соседней деревни сюда же сослали еще три семьи. И стали мы вместе валить лес, корчевать пни. Взборонили землю, посадили хлеб, да картошку. Птиц убивали, разоряли их гнезда, варили похлебку, ели папоротник. Летом бабы пошли наниматься в соседний колхоз. Работали за трудодни…

Детей воспитывали в школе и дома. Старики украдкой молились. Бесплатно учились только первые 4 класса, а потом за учебу в школе платили. После войны до 7 классов от уплаты освобождались только дети погибших фронтовиков. В колхозе люди работали за килограмм зерна и тянули всю страну. Соседи между собой говорили только на бытовые темы. Боже сохрани — о политике...

 

Док. 5 Панкратов Алексей Федорович родился в 1907 г. в Тамбовской губернии, переехал в д. Покровку нынешней Кемеровской области. Рассказ записывался Берестовой Натальей со слов его сына Юрия Алексеевича в 1999 г.

Отец вырос в зажиточной семье, где все работали, не покладая рук, с утра до вечера. Годы коллективизации всегда связывались у отца с чем-то горьким и тяжелым. Рассказывал нам о ней он не очень охотно. Во время таких рассказов часто тяжело вздыхал и надолго замолкал. Он считал, что коллективизация была направлена на искоренение истинных тружеников и хозяев своей земли. По его словам, когда в деревне только-только заговорили о коллективизации, многие в это не поверили. Не могли даже представить, что такое может быть. Не понимали, для чего это делается. Всем было страшно потерять свое имущество. И люди спрашивали друг у друга, что же с нами теперь будет!?

…Никто не смотрел, что у хозяина пять–шесть ребятишек. Раскулаченных в деревне жалели, так как все знали, что свое имущество они заработали сами, своим трудом, своими руками... Везли в вагонах для перевозки скота. С собой разрешали брать только хлеба кусок, да на себя что-то одеть. Все их имущество шло прахом. О раскулаченных мало что знали… До коллективизации деревня жила спокойно: поля убраны, скотина ухожена, хлеб в закромах... А как пришла коллективизация, так все и смешалось: и скотина, и хлеб общими стали. Многие дома стояли заколоченными. Дворы пусты. Все сразу осиротело. Сначала на все это было дико смотреть. Но ничего! Потом попривыкли и к этому. В колхоз звали обещаниями. Говорили, что все будут жить одинаково хорошо. Те, кто победней, сразу поверили этим обещаниям, стали вступать в колхоз. Но зажиточные не доверяли этим словам, боялись потерять свое кровное. Были случаи и силой загоняли в колхоз. Тогда крику, слез и ругани было полно. Были и такие, кто колхозам сопротивлялся: скотину травили, зерно жгли и вообще всякую порчу делали. Их потом «врагами народа» назвали, ссылали, а, бывало, и расстреливали. Это чтобы другим неповадно было колхозам сопротивляться... Работали в колхозе весь световой день. Трудодни зависели от урожая. На них получалось от полкилограмма до килограмма хлеба. Но этого, конечно, на семью не хватало. Поэтому и брали колхозное добро. Воровством это не считали. Считали, что сам заработал, сам и бери. А нам говорили: «Не смей брать, это не твое!» Как же это не твое, когда ты его сам сделал. Потом закон «о колосках» вышел. Его еще называли законом о горсте гороха. Если ты идешь с поля и насыпал зерна в карман, ты сразу же враг народа. Штраф тебе и арест! В колхозах как-то делалось все так, что всем поровну должно доставаться. Но ведь работали по-разному! Лодыри привыкли за чужой счет жить, не работать, а получать. Вот и портили всем кровь. Хозяйствовали так, что в 1933–34 гг., а также в годы войны и после нее был голод. Вымирали целыми семьями, а то и деревнями. Мы, конечно, могли бы и уехать. Но куда? Где было лучше? Да и паспортов у нас не было. Была только трудовая книжка, которая удостоверяла личность колхозника. Не уезжали мы из деревни и потому, что с детства к земле были приучены. Другого-то ничего больше делать не умели. Только за землей ухаживать. На войну люди пошли охотно. Правда, больше, — кто победней. А кто побогаче скрывались от набора и дезертировали из армии. За ними по лесам гонялись. Мало народу вернулось. Из нашей деревни взяли человек сто, а здоровыми вернулись всего три-четыре человека. Да еще 5–6 человек — калеками. Тяжело было и в послевоенные годы. Голод и разруха! Да выкарабкались как-то. В колхозе стали лучше работать, привыкли, видать. У колхозников уже и свои хозяйства завелись. Но численность поголовья в наших личных хозяйствах государство держало под контролем. Налоги большие заставляло платить. Потом в колхозах неплохо стало. Кто работал, тот и жил справно, а кто бездельничал, тот и лапу сосал. Но как бы там не было, наш отец своих детей послал в город учиться. Говорил, что хоть в деревне и лучше жить стало, но нищета как она была, так и есть и будет. В деревне грамотных уважали. За советом к ним ходили. Но их было слишком мало. Самое большое в деревне оканчивали 7 классов. А так, в основном, один, два класса. Лишь бы читать да расписаться умел. Когда открыли ликбезы, все охотно в них ходили. Днем работаешь, а вечером ликбез. Это было, наверное, как развлечение. Раньше в деревне была церковь. В нее люди постоянно ходили. Бывало, придешь в церковь, а на душе легче становится. Но церковь разрушили. Очень жалко! У нас в деревне многие забрали церковные иконы к себе домой, и там тайно молились. Для чего церковь разрушили? Непонятно. А теперь вот опять строят. О политике мы говорили мало. В основном из-за того, что ничего в ней не понимали. Но к нам приезжали лектора и все разъясняли. Но на выборы мы ходили все. Не придти было невозможно. Заставляли… А в нынешнее время все колхозы разорились. Власти позабыли про порядок. Каждый мимо своего кармана не пронесет. В целом в годы реформ жизнь лучше наладилась. К старым порядкам все возвращается. Выходит, мы зря пострадали!

 

Док. 6

Баландина Любовь Васильевна родилась в 1908 г. в с. Николаевка нынешней Кемеровской области Рассказ записала ее правнучка Машукова Ольга в 1997 г. (с. Николаевка)

Наши предки, сколько я помню, всегда жили в Сибири. Они были, можно сказать, основателями этого края. Жили они тихо, мирно, были работящими людьми, ни к какой власти не стремились. Поэтому они никогда не голодали, но и особенно богатыми не были. Семья наша была из 10 человек: родители и восемь детей. Отец у нас был очень хозяйственным человеком. Ему удалось расширить хозяйство, доставшееся от родителей. Он развел полный двор крупного рогатого скота, свиней и другую живность, открыл маслобойню и мельницу… Моего отца сочли кулаком и решили раскулачить. Никогда не забуду этого кошмара. Они тогда никого не пожалели. И это несмотря на то, что мы, восемь детей, были один меньше другого. Когда у нас все забирали, сильно избили отца. За что? За то, что он накопил для них столько добра? Какие же наши родители были сильными людьми! Когда избивали отца, уводили скот и грабили дом, эти грабители не увидели ни слезинки на маминых глазах, не было никаких причитаний. Наш дом сожгли. Эта страшная картина всю жизнь стоит у меня перед глазами. Отца забрали в тюрьму, где он и умер. Нас с мамой выселили в соседнюю деревню. Жить нам было негде, без гроша за душой, никому не нужные. Одно слово семья кулака. Мама уговорила старую женщину пустить нас на квартиру. Так мы и стали жить, перебиваясь с картошки на хлеб с отрубями. Мне, как самой старшей из детей, пришлось помогать маме. Уж, конечно, об учебе и не думала. Только потом, когда кончились те страшные времена, я взялась за самообразование, чтобы не остаться безграмотной. Помогла одна добрая женщина, которая научила меня читать, писать и считать. В деревне, конечно, был колхоз. Мы с мамой там работали. Обзавелись огородом, завели скотину. Жизнь, вроде, выправлялась. Питаться стали лучше. Мы работали с утра до вечера… Война началась неожиданно. В это время мне было 33 года. У меня была своя семья: муж и четверо ребятишек. Мужа сразу же забрали на фронт. Я осталась с детьми одна. Это было трудное время. Я работала в телятнике. Но в мои обязанности входило заготавливать для телятника дрова и ездить на сенокос. Все делали женщины: и на дойке, и на тракторе везде. Не знаю, как я пережила то время… Я пережила три власти. Но из всех мне нравится новая, российская... Хочу пожелать молодому поколению держать голову прямо и не воротить с намеченного пути. Ведь за вами будущее России!

 

Док. 7

Изотова Дарья Максимовна родилась в 1909 г. в Минске. Рассказ записала Павлова Наталья в 1997 г. (с. Елыкаево Кемеровской области)

Голод тридцатых годов настиг меня уже замужем. Это было страшное время! Работали мы с мужем тогда уже в колхозе. Туда нас загнали силком. Отобрали даже последнюю корову... Люди стали пухнуть от голода. От колхоза ничего не получали и не видели. Приедет уполномоченный со своей сворой, все выгребет, оставит немного зерна на семена, а на еду ни граммочки! Выручал свой огород. Но работать на нем было некогда. Весь день в колхозе. С утра до ночи. На неделю нам выдавали по полбуханки хлеба. В этом проклятом колхозе ничего не видели, кроме как сеять, жать, убирать! Ходили в фуфайках. Нормальное пальто не могли купить. Но зато в магазинах было все, что душа пожелает. Да вот только у колхозника денег не было… Поумирало очень много людей. А самое страшное было то, что чаще умирали детки, особенно грудные. А что тут мудреного? Ведь родившая женщина обязана была выходить на работу в колхоз через две недели. У меня у самой умерло несколько грудных детей. Этот колхоз погубил очень много людей! Одна моя дочка прожила уже два года, а в Покров день умерла от кори… О репрессированных мы, конечно, знали. Но из моих родных таких не было. А вот из знакомых были. Мы знали, что забирали самых лучших мужиков, работящих! Забирали тех, кто хорошо работал и до войны, и после. Мы знали также, что давление шло на молодых. Те боялись и наговаривали на других. Поэтому нам старики все время наказывали, чтобы мы не распускали языки и не говорили лишнего. К «врагам народа» люди относились хорошо. Они знали, что те никаким врагами не были. Врагами народа люди считали тех, кто приезжал арестовывать. Но об этом вслух не говорили, боялись, что власть их самих заберет и расстреляет. У нас хотели одну семью арестовать, так люди ее укрывали, переправили в тайгу. Она потом через два года вернулась. Про большую власть мы не рассуждали. А вот про местную власть знали, что это группа людишек, которая набивает себе карманы и ничего не делает для простых деревенских людей. Это знали, но вслух не обсуждали... Я давно уже на пенсии. Даже мой сын на пенсии. А в колхозе мы про пенсию ничего не знали. Работали, пока ноги носят. Мы работали и никогда не отдыхали, не знали отпусков. Море и курорты, не говоря уж о загранице, я видела только в кино… Конечно, руководителей страны я раньше воспринимала по-другому. Не так, как сейчас. Видела Ленина только в кино. Но знаю, что когда он заступил к власти, вся наша жизнь изменилась к худшему… руководителей страны помню смутно. Да, и где нам было разбираться в политике. Нам работать надо было! Ведь работали без выходных, отпусков и праздников. Работали, как проклятые! Все знают, что мы, старики, сейчас плохо живем, так мы и раньше плохо жили. Но все-таки люди материально живут сейчас лучше: красиво одеваются, вещи покупают. Но я не завидую им. Молодежь стала наглой и безстыдной. Где это видано, чтобы девка курила?! Раньше к ней ни один бы парень не подошел. Конечно, молодежи надо верить в светлое будущее. Но не в такое, в какое верили мы. Мне, однако, кажется, что лучшее никогда не настанет.

 

Док. 8

Абросимова Матрена Спиридоновна родилась в 1909 в д. Усть-Кум нынешней Новосибирской области. Рассказ записала Павлова Светлана в 1999 г. (г. Кемерово)

В семье было 11 человек. Жили небогато: шесть коров, три лошади, овцы, гуси, куры. В деревне были дворы и побогаче. Но были и совсем бедные. Бедняками считались те, кто работать не хотел. Была, например, у нас одна такая бедняцкая семья из семи человек. Отец у них не работал, а только собак вешал. Снимал с них шкуры и шил шапки. Жили у нас и совсем зажиточные семьи… Как организовывали колхоз, я не помню. Помню только, что три дня скотина ревела. Ее согнали в один двор и продержали без корма и дойки три дня. Со стороны крестьян было какое-то недовольство (высказывали начальству) и скотину распустили по домам. Еще я помню раскулачивание. Из нашей деревни сослали много семей… Судьба высланных нам была неизвестна. Кроме одного случая. Двенадцатилетний мальчик Алексей сбежал (так он сказал в деревне) от сосланных родителей и устроился в колхозе пастухом. Председателя еле упросили принять его. Нельзя было. Он же сын кулака. Замуж вышла в 20 лет. Мужа своего до свадьбы практически не знала. Он жил в соседней деревне, там был совхоз. Стала в том совхозе работать дояркой. Там хоть и небольшие деньги платили, но это были все-таки не колхозные трудодни палочки. Жили, конечно, в основном на то, что сами выращивали. Потом мы с сыном уехали на заработки в Кемерово... Вскоре случилось несчастье: тифом заболели сын и мама. Мама пролежала 40 дней в больнице и вылечилась. А сын после дезобработки умер. Мама рассказала как их дезинфицировали. Завели в кабину, стали поливать водой. А в это время теплая вода отключилась и пошла только холодная. Под этой водой их держали 40 мин. От переохлаждения мой трехлетний сын и умер. Жили в городе трудно… Перед войной я вышла второй раз замуж. Муж был мордвин, поэтому его не взяли на фронт, а забрали в стройбат. Всю войну он служил на правом берегу.

 

Вот она национальная политика советского государства: русских поголовно на фронт, мало того, за любую провинность — на верную смерть — в штрафбат. А вот нацменов в тыл — пусть плодятся и заменяют русских в их городах и весях. К чему они страну уже благополучно и подвели: государствообразующая нация во многих регионах оказывается в подавляющем меньшинстве: Грозный, Владикавказ...

И второе. Как это 40 минут поливать трехлетнего ребенка холодной водой?!! Ведь он кричал все это время, страшно кричал! Но большевицкие медики этого крика 40 мин. слышать не желали. Такое зверство даже в голове не укладывается. Такого плана медицина больше походит на «медицину» фашистских концлагерей. Может горячую воду вовсе и не случайно отключили? А потому никто из них и не почесался, когда люди начали кричать?

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 10–15

 

 

Док. 10

Бондаренко Георгий Иванович родился в 1909 г. в д. Камысла нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Соломыкина Александра в 2001 г. (г. Кемерово)

Отец мой был великим тружеником, хотя ходил на костыле (повредил ногу еще на царской войне). Все всегда делал со смыслом и по уму. Всегда в работе. Поэтому и нажили 2 мельницы (водяная и ветряная), маслобойку, сноповязку, сложную молотилку, 50 десятин земли. А земля наша хорошая, колоски были с ладонь (показывает). А ведь руками убирали. Обмолотишь сноп, граблями соберешь, вытрясешь солому, зерно сгребешь в кучу и опять кладешь. Красота! Отец был добрая душа, всем в округе молотил, крупу дробил. Беднякам отдавал муку безплатно. Народ и избрал его старостой церкви. Все у нас было. Скотины много: корова, телята, свиньи, гуси, куры, утки. Много работали для себя. Семья у нас была большая: четыре брата и сестра. Я был старший, потом — Тихон, Иван, Федор, Федоська, Павел. А отца моего, Ивана Тихоновича Бондаренко, и меня в 1930 г. лишили избирательных прав «за эксплуатацию батраков и сельскохозяйственных машин». В 1932 г. нас раскулачили, все отобрали. Три амбара было. Все вывезли, весь хлеб. А нас сослали в Нарым. У меня жена беременная была. Тяжело вспоминать. Она там, в Нарыме, возле костра и родила сына. Он только раз крикнул и покинул этот свет. Гробик я ему ножом сделал. Ничего не было, снег один. Бараки строили, когда пришли. Ночь у костра спим, а день барак строим. Много семей там было. Никто нас и не кормил, живите, как хотите. А охрана чистые звери были. Тяжело было на лесоповале. Но выживали, если не надрывались и не околевали. Вот и я выжил. Бежал ведь я оттуда с отцом. Скитались долго. Поймали нас, обратно привезли. А брата моего, Федора, в январе 1938 г. расстреляли «за вредительство и проведение антисоветской агитации среди рабочих» по приговору тройки НКВД. Он работал слесарем в паровозном депо. После смерти брата и смерти жены (она не могла после Нарыма оправиться) сбежал я в Ригу, чтоб никто не трогал, никто не знал меня. Спрятаться хотел (долго задумчиво молчит). Год прожил тихо. А однажды латыш сосед говорит: «Ты уезжай, тебя хотят расстрелять». Он дал мне хлеба, масла, немного денег, и я уехал. Почему он мне помог, так и не знаю. А мне все спрятаться хотелось от «черного воронка». После смерти брата мне постоянно мерещился этот «черный воронок». Всегда боялся — приедут, заберут. Уехал я на афганистанскую границу, под чужой фамилией. Работал и наладчиком, и электростаночником, и трактористом. Работал — кем придется, нельзя было отказываться. А когда война началась, я уже в Казахстане на свинцовом руднике работал. Бронь от фронта была. Снаряды мы готовили. Женился я в Казахстане. А жена-то землячка. Из Тогучина оказалась. У нее двое детей было: Коля и Володя. Николай на Севере сейчас живет, а Володя умер. Бог и ее прибрал. Долго я с ней возился: ноги у нее болели. Было и у нас доносительство. Как-то работали, потом пообедали — чем пришлось. А начальник выходит и говорит: «Вот это надо сделать к таким-то часам». А один из нас говорит, что у Бога дней много, чего спешить. Наутро он не пришел на работу, не видели мы его больше. Бывало, женщины в поле свеклу соберут, а их в тюрьму на десять лет за это. А ведь у них дома дети. Ни на что не смотрели. Много людей умерло в голоде. Бабка хлеб испечет, завяжет в тряпочку, за пазуху спрячет и несет на базар. А там ее схватят. Как же! Спекулянтка. Хлеб отберут, а она уйдет ни с чем. Тяжелая жизнь была. За что отцовскую, мою и братову жизнь изломали?! Ведь не собаки же мы были. Никого не убивали, не грабили. А нас изводили, как последних злодеев. Не должно такого повториться… И тревоги мои не за себя. Хочется добра всем людям российским. Назад возврата нет. Пусть люди крестьянствуют. Дай нам Бог всем воспрянуть духом!

 

Приложение (опубликованные документы):

«Обращение ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю в крайздрав с просьбой принять меры по уменьшению детской смертности в южных комендатурах.

 23 мая 1934 г.

Секретно

Заведующему Запсибкрайздравотделом

Отчетные данные за 1-й квартал с.г. от южных (промышленных) комендатур Кузбасуголь и Кузнецкстрой показывают, что детская смертность продолжает оставаться необычайно высокой. Особенно пораженным является возраст от 1 года до 3 лет (ясельный). Так, из общего количества умерших спецпереселенцев по Анжерской комендатуре (140) дети в возрасте от 0 до 16 лет составили 84 чел. или 60%, по Кузнецкой (403) — 219 чел. или 54,3%, и по Прокопьевской (44,2) 228 чел. или 51%. Из общего количества умерших детей дети в возрасте от 1 года до 3 лет составили по Анжерской комендатуре 67%, по Кузнецкой 41%, по Прокопьевской 51%. При расчете указанной смертности на общий контингент детей от 1 года до 3 лет в этих комендатурах получаем смертность за квартал по Анжерской 7,7% по Кузнецкой 6,3% и по Прокопьевской 5,8%. Если детская смертность также будет продолжаться и в последующие кварталы, то к концу года детское население в перечисленных выше комендатурах в возрасте от 1 года до 3 лет уменьшится от 25 до 30%, т.е. почти на одну треть

Зам. начальник ОСП ПП ОГПУ по Запсибкраю Анастасенко

Зам. начальника Санотделения Бард-Ахчан

ГАНО, Ф. 1353. Оп. 1. Д.97. ЛЛ.33-33об.

Подлинник» [536] (с. 191–192)

 

Да, в этом документе было, что засекречивать большевикам: они совершенно умышленно убивали русских детей, а в особенности самого беззащитного — ясельного возраста. Убивали до тысячи за квартал, причем, — это сведения только по Западной Сибири! О детях до месяца здесь и разговор не идет: они умирали вообще все — их, как свидетельствуют очевидцы, просто как дохлых щенков выкидывали из вагонов конвойные. По всей же стране убивали большевики  детей столько, что преступления германских национал-социалистов, в сравнении с ними, зверствами уже не покажутся. Так какое из этих двух социалистических государств все-таки справедливее было бы именовать фашистским?

 

Док. 11

Осипов Георгий Фомич родился в 1909 г. в с. Воскресенском нынешней Кемеровской области. Рассказ записала в 2002 г. внучка Осипова Татьяна со слов своего отца Осипова Андрея Геннадьевича (г. Кемерово)

 Мой отец, Георгий Фомич, был призван в ряды Красной Армии в 1929 г. и проходил службу в кавалерийском полку, дислоцированном в городе Томске. После окончания полковой школы, он был назначен помощником командира взвода химической защиты полка. Разговоры о коллективизации в стране были предметом постоянных дискуссий среди командирского состава полка. Дед в этих дискуссиях участия не принимал, но для себя твердо уяснил: «Как только в его родном селе начнется коллективизация, нужно срочно записать всю родню в колхоз. Иначе их сошлют туда, где Макар телят не пас. Он знал, что никакие заслуги перед советской властью значения иметь не будут. Осенью из родного села к нему в часть пришло письмо. Его отец, Осипов Фома Афанасьевич, писал о том, что у них будет организовываться колхоз. Получив это известие, Георгий Фомич обратился к командиру части с просьбой о внеочередном отпуске в родное село, чтобы уговорить своих родственников записаться в колхоз. Просьба была удовлетворена. Когда он приехал в село, колхоз еще не был организован, но несколько заявлений о вступлении уже было. Все эти заявления были поданы так называемыми деревенскими пролетариями, у которых, как говорил отец, «за душой ничего не было». После бурных споров с родственниками (он даже подрался со своим тестем), отец все же убедил их в необходимости записаться в колхоз. Вступление нашей семьи в колхоз стало для всех большой неожиданностью. Ведь мы были одними из самых богатых в селе (село Воскресенское насчитывало тогда до 500 дворов). В колхоз были сданы все сельскохозяйственные орудия: двухлемешный плуг, сеялку, веялку, молотилку, конные грабли, конную косилку, конные бороны, маслобойку. В колхоз была сдана также вся живность: семь коров, все овцы (точное число отец не знал), выездная лошадь по кличке Карька, владимирский тяжеловоз по кличке Чалый и две рабочие лошади. Себе оставили только домашнюю птицу. В колхоз было сдано также все семенное зерно, которое они специально покупали в Щегловске у знакомого крестьянина. Дело в том, что зерно, выращенное в их районе, нельзя было брать на семена из-за того, что оно не вызревало полностью и не давало хороших всходов. Записав в колхоз всех родственников, отец вернулся в свою военную часть. Основная коллективизация началась в селе весной 1930 г. Пришло распоряжение записать в колхоз не менее 60% крестьян. В том распоряжении указали, что кулаками надо считать богатеев — крестьян, которые имели более 3 лошадей или 5 коров, а также занимающихся торговлей и промыслом, например, кожевенным делом, производством дегтя и т.д. В колхоз их не пускать. Имущество, дома, скот у этих людей были отобраны, а их сослали на север Томской губернии. А на их место привезли сосланных из соседних губерний. Не приходиться сомневаться, что сослали бы и нас, если бы отец тогда не настоял на своем. В эту же весну умер отец Георгия Фомича — Фома Афанасьевич. Приехав на похороны, отец был поражен тем, как изменилось село. Оказалось, что семенное зерно было пущено на самогон. Коров и овец (в том числе породистых длинношерстных) пустили на мясо. Сельскохозяйственный инвентарь, который у отца Георгия Фомича хранился зимой в крытом машинном дворе, тщательно почищенный и смазанный, провел эту зиму под снегом. Маслобойку комитетчики поменяли на самогон в соседней деревне. Но больше всего Георгия Фомича покоробила и оставила на всю жизнь горький след судьба выездной лошади Карьки и тяжеловоза Чалого. Пьяные комитетчики на спор заставили бегать Чалого, который был знаменит на всю округу своей силой и в то же время медлительностью (племенные качества этой породы), а Карьку трелить бревна. В результате этих глупых экспериментов обе лошади были загнаны и умерли. Вспоминая о Карьке и Чалом, Георгий Фомич всегда плакал. В 1933 г., демобилизовавшись из армии, Георгий Фомич приехал в свое родное село. Ему предложили, как бывшему командиру Красной армии, стать председателем колхоза. Но он не смог простить того, что с его хозяйством сотворили комитетчики, и ушел работать на железнодорожную станцию Тайга, забрав с собой из деревни свою жену, а потом постепенно остальных родственников. А колхоз остался. В дальнейшем в него были записаны все крестьяне села. Кто отказался, был сослан на север Томской губернии. Такая участь чуть было не постигла и тестя Георгия Фомича Новоженникова Тихона Савватеевича, который был одним из беднейших крестьян села (имел только одну корову). Стоило больших трудов избежать выселения из села. А в дальнейшем он стал колхозником. Перед самой войной Георгий Фомич навестил тестя, который так и остался в селе. Село к тому времени пришло в упадок. Церквушку — предмет гордости односельчан, которую строили всем миром, сожгли. А отца-настоятеля со всей семьей увезли в Томск. Их судьба неизвестна. До коллективизации село насчитывало 500 дворов, а к этому времени оно обезлюдело. Основная масса мужиков ушла на шахты под Анжерку. Обустроившись, они выписывали свои семьи. Часть мужиков ушла на строительство Мариинского спиртзавода. Тесть Георгия Фомича остался в колхозе. Он опустился. Все время плакал, вспоминая прежние времена. Единственное, на что он согласился в колхозе пасти скот, так как с землей работать уже не хотел. Раньше рядом с селом текла речка Воскресенка, стояла мельница. Из этой речки люди брали питьевую воду, ловили рыбу. Скот поить из речки запрещалось. За это старики пороли кнутом. Скот поили в специальных поилках, в которые воду проносили ведрами из реки. Когда мельника раскулачили и сослали, мельница развалилась. Вслед за ней — и плотина. Пруд не чистили. Он заболотился. В реку стали загонять скот на водопой. Берега ее поэтому осыпались. Речка стала мелеть, превратилась в ручеек. А потом, говорят, и совсем пропала.

 

Док. 12

Рубцов Дмитрий Ермолаевич родился в 1910 г. в д. Лебеди нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Костюкова Марина в 2000 г. (г. Кемерово)

Коллективизация в нашей семье связывается с каторгой, безправием, подневольным трудом. Я уже тогда был, считай, взрослым человеком. И вспоминаю ее как разорение комиссарами хозяйств, грабеж ими крестьянского имущества. Это горе и слезы крестьян. От родителей я часто слышал проклятия властям за коллективизацию!.. Тогда нами правили большевики. Вот они и решили срочно создать военную промышленность за счет ограбления крестьян. Издали законы и постановления о насильственном сгоне крестьян в колхозы. Кто не хотел идти на безплатный каторжный труд, того объявили кулаками — мироедами и подвергли полному разорению, грабежу и насилию. Людей отправляли в северные лагеря России, на каторжные работы: лесоповал, строительство Беломорканала, добычу золота, руды, строительство военных заводов. Деревня стала нищая. У крестьян отбирали последнее. Райком ВКП(б) агитировал за счастливую жизнь в коллективном хозяйстве. По деревням разъезжали специальные вооруженные работники. Они были часто пьяными. Под угрозой расправы заставляли крестьян записываться в колхоз. Правда, они всем давали срок подумать. Всем несогласным угрожали. За отказ вступить в колхоз крестьян выселяли и увозили на каторгу или в глухие поселения. Молодых сразу забирали на работу, а пожилых сначала сажали в тюрьму, а затем отправляли на север. Конфискации подлежало все имущество хозяина: скот, птица, сельхозинвентарь, одежда, обувь и др. Часть крестьян уходила в леса. Там они создавали отряды по борьбе с произволом властей. Но любой протест крестьян жестоко подавлялся… Произвол и насилие царили в деревнях. И это несмотря на специальные циркуляры властей, их запрещавшие… После коллективизации молоко уже сдавалось в город как налог, то есть, задаром. В колхозе работали от зари до зари. Нам ставили трудодни. На них мы получали пшеницу, овес, мед и другие продукты. Колхозное добро, конечно, воровали. Но наказание за это было очень суровым. Поэтому мы очень боялись воровать. В доколхозное время мы не воровали друг у друга и без всякой боязни. Почему? Да потому, что у всех все было, каждый обеспечивал себя сам. Но, признаться, и воровать-то в домах особо нечего было. Да и совесть у людей была. Дармоедами еще не привыкли жить. Крестьяне мечтали о роспуске колхозов. Это я точно знаю. Мечтали хотя бы потому, что тогда бы они стали свободными и могли куда-то поехать. Крестьянин мог выехать из деревни только по направлению колхоза и обязательно вернуться назад на работу. Паспортов у колхозников не было. Не было и пенсионеров. Так распорядилась советская власть. Мои дети уехали из колхоза при первой же возможности. Были в наших Лебедях и «враги народа». Это были простые люди, которые имели неосторожность что-либо сказать против советской власти или против колхозов. Нередко это были те, кто просто пошутил или украл в колхозе какую-то малость. В сталинские времена разговоров о политике велось мало. Что-то из политического чаще всего говорилось в сердцах или в пьяной компании. Был, конечно, у нас и голод. Люди собирали по полям мерзлую картошку, пекли тошнотики [из мерзлой картошки — А.М.]. Варили суп из крапивы, лебеды. Когда началась война, пошли воевать только те, кто имел призывной возраст. Не больше трети их вернулось с войны. Да и то, это были раненые и перераненные люди. Те, кто побывал в немецком плену, отправлялись в ГУЛАГ, откуда они уже не возвратились. После войны жить стало лучше. Но не намного. Было все то же: голод и налоги. Налоги были на все: яйца, мясо, молоко, масло, шкуры, шерсть. Все это сдавалось государству в установленном количестве. Норму на каждый двор устанавливал сельский совет. Грамотных было мало. Школы были не во многих деревнях. Да и те только до 4 классов... Церковь у нас была. Но потом ее разрушили. В 1931 г. священника отправили в ГУЛАГ. За всю жизнь я нигде ни разу не отдыхал. Телевизор и холодильник мне купили уже дети. Правительство уделяет мало внимания деревенской жизни... Там остались старики, а они не в состоянии держать какую-либо живность. Нищета в деревне будет еще долго.

 

Док. 13

Федоськина (Петрова) Мария Филипповна родилась в 1910 г. в с. Чебула нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Бессонова Виктория в 1999 г. (п. Чебула)

Я, слава Богу, грамотная. Окончила три класса. Это благодаря родителям. Мамка у нас больно строгая была. Отец, тот все ремнем решал. А вот мать могла так словом забить, что звать себя забудешь. Бывало, хочешь по улице побегать, а как мамку увидишь, что та на крыльцо вышла, так сразу домой бежишь. Я из школы приду и сразу корову пасти. А мать еще мешок с собой даст, чтобы я на обратном пути травы нарвала. Не дай Бог, этот мешок не полный. Но ничего, жили! А потом другая власть пришла. Стали нас в колхозы собирать. У нас последнюю корову свели в общее стадо. Вот тогда действительно нужда пришла. Голод стал. Тех, кто не хотел в колхоз вступать, силой заставляли. А если кто все-таки упрямился, его кулаком прозывали. Каких из них совсем из деревни выгоняли, а каких раскулачивали. У них все забирали, вплоть до последних валенок. Отец комбайнером в колхозе был, а мать дояркой. В то время день числился трудоднем, деньги за него не платили. На них продукты начисляли. Но их было мало. В колхозе мы уже досыта никогда не ели. Бывало, проснешься ночью от голода, сил нет, как есть хочется! У маманьки все было подсчитано: до последнего зернушка, до последнего кусочка буханки. Полезешь в стол, чтоб крошечку съесть, а мамка встанет и по рукам даст… пошла я замуж. На свадьбу всей деревней собирали: и одежду, и покушать на стол. О приданом и говорить нечего было! Это тебе не ранешное время. Колхоз нам с Миколой выделил домишко. Из досок кровать сделали. Стол и табуретку он сам смастерил. Лет через пять стали понемногу обустраиваться. Но тут война пришла. Я уже второго ребенка ждала. Миколу моего забрали воевать. Сестру мою Надьку тоже. Она фельдшером была. Тогда люди не такие, как сейчас были. С радостью на войну шли. Не боялись погибнуть. А мне одной еще тяжелее стало. Но люди помогали. Когда, например, Миханю надо было в школу отправлять, так ему совсем не в чем идти было. Кто рубашонку из соседей дал, кто штанишки. Я хотела, чтобы дети образованными были. Когда Микола с войны пришел, полегче стало. Но все равно еще долго от войны оправиться не могли. Правитель тогда у нас строгий был — Сталин. Его все боялись! Но все равно голод-то не тетка. Приходилось воровать. Бывало, идет машина с зерном, а мужики к ней подбегут и украдут кепку пшеницы. Кого поймают, в тюрьму посадят или даже расстреляют. А кого пронесет, все же семью накормит. Да! Ох и тяжело было! Вот она жизнь-то какая была! Как речка быстротечная. Плывешь себе по течению. А если плавать не умеешь, так быстро потонешь. И слово против власти не скажешь. Хотя, конечно, были и такие, кто говорил. Но их врагами народа считали и в тюрьму сажали. Боялись люди лишнего сказать. Не то, что сейчас. Хоть во весь голос кричи, никто тебе ничего не скажет. Муж мой помер лет десять назад. Хорошо хоть детей подняли, сумели воспитать. А что еще человеку нужно?! Сейчас жизнь и вовсе наладилась. Только надо, чтобы пенсию вовремя носили. А так, жить можно! Корову держу, козочек, кур. В общем, не жалуюсь. Да еще дети, нет-нет, да помогут. Жить стало лучше. Хоть и давят народ ценами. Мне 89 лет, но я все сама по дому делаю: и пол помою, и за водицей схожу. Закалка-то она много значит. Я вот и думаю: а если бы жизнь по-другому сложилась, дожила я до стольких лет или нет? Наверное, нет! Потому что, хоть и суровая была жизнь, но люди хотели жить и жили. Жизнь штука тяжелая. Но если хочешь жить, значит будешь. Никуда ты не денешься — ни от времени, ни от судьбы!

 

Док. 14

Ретунская (Зубкова) Мария Дмитриевна родилась в 1910 г. в с. Усть-Волчиха Алтайского края. Рассказ записала Полузятько Яна в 1999 г. (д. Тутуяс Кемеровской области)

 Про революцию только и помню, что: то красные придут, то белые. А мы все по погребам прятались. До революции и до коллективизации тот хорошо жил, кто хорошо работал. Лодыри жили в бедности и нищете. На всю нашу деревню из 50 дворов был только один пьяница и дебошир. Он был сапожником. С апреля по ноябрь у нас в деревне все работали от зари до зари: то посевная, то покос, то уборочная. На себя работали. Тяжести не замечали. Одежду носили в основном самотканную. Сами вязали, сами шили, сами кожу выделывали, сами валенки катали. Из праздников отмечали только Пасху, Троицу и Петров день. Никаких свадеб, никаких дней рождения на период работы не было. Соблюдали все посты. Причем, очень строго. Это уже после революции все церкви разорили. Но люди в домах держали образа и тайком молились. Раскулачивали всех, кто имел мало-мальски пригодное хозяйство. У нас с мужем был хороший пятистенный крестовый дом. Нас из него выселили и в доме сделали колхозную контору. А нам с мужем дали маленький домик. Да и то потому, что муж был хорошим пчеловодом, и колхоз был заинтересован в нем. А так бы сослали. Муж был старше меня на 11 лет, знал грамоту. Вырос в богатой семье. Наследник. Постоянных батраков мы с ним не имели, но во время страды нанимали людей. В 1937 г. к нам в деревню со всего округа собрали арестованных мужиков. Их было человек 200. Никто не знал, за что их забрали. Только всех их утопили в проруби. До самой весны никому из родственников не разрешали даже подходить к реке. Голод был. В колхозе работали за палочки, то есть, за трудодни. Большинство из нас были неграмотными. Нас обманывали. После уборочной все сдадут государству, а колхозникам ничего не доставалось. Уехать из колхоза было нельзя. Не было паспортов. Надо было иметь от колхоза справку, чтобы паспорт получить. Но ее никто не давал. Так делалось, чтобы удержать рабочую силу. В 1932 г. в СССР ввели паспорта. Паспорта могли иметь только жители городов, крестьяне были лишены этого права, тем самым прикреплялись к колхозу. Земли разрешалось использовать 50 соток. Но такие налоги были! Молока, например, в доме оставалось только на то, чтобы «забелить» чай.

 

Вот так. Утопили в проруби большевики 200 человек русских крестьян — без суда и какого-либо следствия. Судя по всему, бросали связанными в ледяную воду. Как такое квалифицируется? И где же это настоящий фашизм все-таки был — у немцев, которые своих вообще не трогали — больше занимались уничтожением своих врагов из иных им самим народов, или все же у большевиков, которые устроили здесь, в России, самый настоящий геноцид русского народа. И именно эти массовые преступления так по сию пору и остаются без своего Нюрнберга!

 

Док. 15

Благовещенская (Позднякова) Мария Гавриловна родилась в 1910 г. в с. Грязное Курской области. Рассказ записала правнучка Благовещенская Ольга в 2000 г. (г. Кемерово)

Коллективизация у меня связывается с насилием и безправием, никто не спрашивал мнение народа, всех «сгоняли» в колхозы… Родители были против коллективизации, хотя старались молчать боялись за семью... мы имели корову, лошадь, держали поросят, исправно обрабатывали землю, зимой ткали и пряли. Хотя нельзя сказать, что жили богато, но в достатке. Нас все-таки раскулачили: отобрали скот и все имущество. Насильно, без разбора. Отец так переживал, что вскоре умер от сердечного приступа. Отношение односельчан к кулакам было неоднозначным. Работящие люди кулаками их не считали, а бездельники желали, чтобы раскулачивание проходило более жестоко. Со стороны властей к раскулачиваемым применялись всевозможные жесткие репрессивные меры. Всех, кто сопротивлялся раскулачиванию, выселяли в «Соловки», на Колыму и в другие отдаленные места. Так, мою сестру с семьей выселили на север. В чем были одеты, в том и, с голой душой, отправили этапом. Двое ее детей умерли по дороге от голода и мороза. Долгое время после коллективизации деревня оставалась крайне бедной… противников коллективизации сгоняли в колхоз силой. Конфискации подлежало все: скот, имущество. Их дома брали под сельсоветы. При такой ситуации не обходилось без возмущений. Но это моментально подавлялось властями. А такие факты скрывались от народа. Противников коллективизации бесшумно арестовывали и ссылали. А люди узнавали об этом лишь по слухам. Сведения о выселенных, конечно, поступали, но они были далеко не радостными. Власти внушали людям, что коллективизация проходит замечательно. А жизнь людей вот-вот наладится... В колхозах уже этого не было. Рабочий день колхозника был от зари до зари, без механизированного труда. Что заработал по трудодням, то и получал. Но эти деньги измерялись копейками, а часто и этих копеек не было вообще... До сих пор помнится закон о «колосках» и «горсти гороха», когда людей сажали в тюрьму за подобранный в поле колосок или стручок гороха, в то время как нация погибала от голода. Дома же в деревне на замки не закрывали, потому что закрывать было нечего — бедность. Другой причиной было то, что у людей было сознание совести и вера в Бога. Это ни то, что потом, когда перестали верить в Бога вообще и потеряли совесть… Многих односельчан, наших друзей, знакомых вскоре назвали врагами народа и репрессировали. Людей забирали неожиданно, и большинство из них уже не возвращались. Обстоятельства и факты тщательно скрывались. У одной нашей соседки забрали мужа, и только через несколько лет она узнала, что его вместе с другими врагами народа согнали в заброшенную шахту и погребли заживо под землей. Все понимали, что людей чаще всего забирали без вины, но никто не протестовал, все молчали. Из-за страха за жизнь. Был голод. В 1931–33 годах голод коснулся и нас. Взрослые приберегали скудную пищу детям, а сами «пухли» от голода. Это обстоятельство заставило нас покинуть центральную Россию и переехать в Кузбасс, где мы спаслись благодаря картофелю и другим местным овощам. В военные же годы в Сибири голод не коснулся моей семьи, так как работали на заводе и стабильно получали хлеб по карточкам, а все остальное выращивали на подсобном хозяйстве… Церкви закрывались, потому что власть видела в них непосредственную себе угрозу. Ведь при социализме не должно быть другой веры, кроме как в партию и светлое социалистическое будущее. Да и сами священники восставали против советской власти. О политике и Сталине в семье разговоров не было, так как любой разговор мог быть подслушан, и по 58 статье за лишние слова ненароком можно было угодить в тюрьму…

 

Приложение (архивные документы):

«Постановление президиума Западно-Сибирского краевого исполнительного комитета от 5 мая 1931 г. “О ликвидации кулачества как класса”.

Совершенно секретно

В целях дальнейшего вовлечения широких слоев батрачества, бедноты и середняков в колхозы… Записбрайисполком постановляет:

1. Провести в период с 10 мая по 10 июня с.г. экспроприацию и выселение кулацких хозяйств, исходя из ориентировочного расчета 40 000 хозяйств...

П.п. Зам. Пред. Запсибкрайисполкома И. Зайцев Зам. Ответств. Секретаря ЗСКИКа Сиротин

Верно: Врид. Зав. с/ч ЗСКИКа Юрасов. Подпись.

ГАКО. Ф. Р-71. Оп.1. Д.1992. Л.13–15. Подлинник. Машинопись» [1] (с. 23–26).

 

То есть, что следует понимать под этим страшным документом зверей в человеческом обличье, местным большевикам сверху спускается план на уничтожение четверти миллиона (так как семьи здесь по 6–12 человек) русского населения для безжалостного уничтожения вместе с беременными женщинами и грудными детьми. Всех их под конвоем отправят на север и там, не предоставив ни жилья, ни пищи, просто выкинут в тундру на верную смерть. Причем, кулак, что значится у большевиков, — это человек, использующий труд наемных рабочих. Но спускается план по убийствам: этот фашистский план не предусматривает даже выяснения действительного количества кулаков в этом районе России — он указывает лишь цифру, недобор которой грозит самим этим фашистам на местах головой. Понятно, перевыполнение плана по убийствам, будет только поощряться.

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 21–23

 

 

 

Док. 16

Варнакова Василиса Ивановна родилась в 1911 г. в д. Барково нынешней Новосибирской области. Рассказ записан в 2001 г. (г Кемерово)

Во время коллективизации, о которой ты спрашиваешь, в селе у нас царили шум и суета... Сначала выселили из нашей деревней самых богатых, а потом и средних. В их числе оказалась и наша семья. Горько на сердце, как вспомню наш разор. Забрали все, что кормило нашу большую семью: три коровы, хлеб, гусей, кур. Помню, как я побежала к председателю и со слезами просила вернуть шкаф, ведь там была вся наша одежда! Но все оказалось напрасно. Увозили нас рано утром. Из односельчан никто с нами не вышел попрощаться. Все молча смотрели из окошек. А мой жених даже не подошел ко мне. Так и расстались с ним навсегда. Все боялись за себя! Вывезли нас на двух телегах. Ничего не разрешили взять, кроме постели. Доехали до станции Черепаново, а оттуда везли на поезде до Томска. Потом на баржах поплыли по Томи в район нынешней Тайги. Высадили в глухой тайге. Дороги не было. Мы сами рубили деревья, чтобы дорогу проложить. Довели нас до большого поля, раздали палатки, сказали: «Здесь будете жить и работать!» Начался большой голод. Есть было совсем нечего. Многие из нас поумирали. Некоторые стали убегать с поселения. С одной такой группой убежала и я. Как я не умерла, как дошла до своей деревни, не знаю. Вернулась в деревню, думала, спаслась. А председатель опять отправил меня назад в тайгу на поселение. Убежала я во второй раз. На этот раз пришла к своему деду. Испугался дед, взял за руку свою внучку и пошел прямо к председателю. Пожалел нас председатель и оставил жить в селе. Кто-то передал в деревню, что мать моя болеет, а братья и сестры ослепли от холода и голода. Попросила я у председателя коня отвезти им хлеба. Доехала до Тайги, увидела родных худыми и больными. Ночью собрала всех, и мы вместе сбежали. Днем прятались, а ночью шагали. Сколько мы страдали, сколько голодали, я уже и забыла. Одно хорошо помню, как нас всей семьей опять сослали. Теперь уже в Нарым. Работали все в лесу: мужчины рубили лес, женщины таскали бревна. Как выжила, как только не погибла от этих мук, не понимаю… Я теперь не выхожу из дома. Я не знаю, что творится сейчас. Только молю Бога, чтобы мои сыновья и внуки не пережили все то, что я пережила. Главное, чтобы у них на столе всегда был хлеб.

 

 

Док. 17

Марьина Настасья Федосеевна родилась в 1912 г. в д. Балахоновка нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования») (д. Балахоновка)

Я родилась 1912 г. в Сибири. Родители были середняками: две коровы, два коня, чушки. Как строили колхоз, не помню. Помню сами колхозы. Из всей памяти о колхозах осталось, что мы работали, работали. День работаешь в поле, ночью идешь в амбар урожай сортировать или на сушилку зерно сушить. Раньше поля вручную пололи. И дети работали в колхозе. А как же! Знаете, сколько за такую работу мы получали (смеется). Ничего мы не получали! Частушка такая была: «Колхознички-канареечки, проработал год без копеечки». Было даже так, что работали мы, работали, но и 300 граммов хлеба на трудодень не получали. Живи, как хочешь! Сдавали все государству, а себе ничего нам не оставляли. Получали за работу всего один раз в год. Год прошел, а получать нечего!.. Голодали! А в карман даже гороху нельзя было взять. Судили! Были у нас такие случаи. Помню, одна тетенька в кармане фартука натаскала с зерносушилки ведерка два зерна. Так ее судили! Сколько ей дали, уж и не припомню. Судили и за то, что кто-то на работу не выходил. О! Нельзя было не ходить на работу! Я как-то ногу прорубила, когда пни корчевала. Но и с такой раной нельзя было дома сидеть. Это не считалось уважительной причиной. Я ходить не могла, а меня все равно поставили на работу. Правда, поставили в пожарку. Я должна была не только следить, где что загорелось, но и со всем пожарным хозяйством управляться. Я ходить не могу, а коней в пожарке надо напоить, накормить... День и ночь мы в колхозе работали. Больничных нам не давали. Не давали их даже на детей [по уходу за детьми — А.М.]. У меня их пятеро было. Дети же постоянно болеют. Вот двое и умерли. Сначала дочка заболела воспалением легких. Ее нужно было вести в Верхотомку в больницу. Это километров 20–25 от нас будет. Председатель меня не отпустил, сказал, что работать нужно. Девочка моя и умерла. Потом, когда мальчик также заболел, я председателю доложилась, что вести в больницу нужно. Он меня снова не отпустил. Так двоих детей я потеряла. Тогда с работой очень строго было. Попробуй, не выйди! За всю нашу работу мы получали крохи. Сейчас ругаются, что пенсию не выплачивают… Но у колхозников не было пенсии вообще. Старики жили за счет своего хозяйства, чушек держали. Пенсию у нас стали платить, когда совхоз образовался. Всю жизнь работали, работали.

 

То есть на работу выходить заставляли и стариков: так вот выглядел этот лелеемый некоторыми социалистический «рай». И такая вот была эта бес-платная, то есть оплаченная бесами, медицина: не было у них в селе никакой медицины вообще, а детей везти в больницу председатель, царь и б-г у советских колхозников, дважды, как очень сильно требовалось, не отпустил. Результат: два погибших по вине системы большевиков маленьких ребенка… И это только у одной женщины. А сколько по стране???

 

Док. 18

N Варвара Ивановна (фамилию просила не называть) родилась в Алтайском крае еще до первой мировой войны. Точную дату не помнит, а в паспорте проставлена, по ее словам, неправильная дата 1914 г. Рассказ записала Филонова Светлана в 2000 г. (г. Кемерово)

Семья у нас была большая 12 человек. Жили мы нормально: было две лошади и три коровы, свой хлеб, лен. Все дети умели ткать, вышивать, ухаживать за домашней скотиной. Наш дом стоял на краю деревни. В нем была всего одна комната, вдоль стен лавки. Отец мой в первую мировую войну попал в плен и четыре года работал батраком на одного немецкого фермера. За это время неплохо выучил немецкий язык. Стал у фермера помощником. Тот предлагал отцу остаться в Германии, не возвращаться в Россию, но он вернулся к нам. Помню, что к новой власти отец относился почтительно, но с опаской и недоверием. Он старался отгородиться от внешней жизни, связанной с этой властью. Но это получалось с трудом. У нас все так к властям относились. На деревенских вечерках можно было услышать такую частушку: «Коммунисты люди чисты, жеребятину едят. Если этого не будет, они Бога матерят». Или вот еще одна: «Колхозник идет, весь оборванный. Кобыленку ведет, хвост оторванный». Бывали частушки и с солеными словами, которые я тебе, девушке, сказать не решусь. Пели их, конечно, скрытно. Но порой осмеливались и на открытое пение. Только потом эти певцы куда-то исчезали. Мы, дети, узнавали об этом не сразу. Постепенно такие частушки слышались все реже и реже. Родители обо всем этом перешептывались. Но разве от нас что скроешь? Поскольку отец познал неволю германских эксплуататоров, был грамотным и даже знал чужой язык, его во время коллективизации поставили раскулачивать односельчан. Отец очень не хотел этим заниматься. Ведь в деревне все друг друга знали: с этим крестился, с тем поженился, с третьим был родней. Поэтому в ночь перед раскулачиванием отец предупредил всех, к кому они утром должны были прийти. Все всё и попрятали. А отец с приезжими из города потом не особо и искали. Дядя мой в ту ночь надорвался. Он прятал зернодробилку, а она оказалась тяжелой. Соседка тетка Наталья неумело спрятала свои вещи, и их сразу увидели. Эта тетка была, наверное, одной из самых бедных в деревне. Составили акт, и всю семью куда-то отправили. Никакого суда, конечно, не было [А ведь и моих также ночью чья-то добрая душа предупредила о раскулачивании. Тем и спасла им жизнь. И в данном случае никакое чего-либо утаивание не спасло бы: дед хорошо умел работать, а потому скотины был полон двор... А времени на сборы было ничтожно мало, а потому собрал дед свою семью — кого за руку, а кого и на руки, и убыл в неизвестном направлении (отцу тогда было 3 года). Понятно, все нажитое трудами десятилетия (первый раз их раскулачивали в 1918 г.) — вновь досталось каким-то еврейским пролетариям, устроившим эту «пролетарскую» революцию в стране русских недотеп — А.М.]. Примерно через месяц после этого отец собрал нас и увез в город Щегловск. Раньше уехать нельзя было, так как это бы вызвало к отцу подозрение. Слава Богу, в деревне отца никто не выдал. Но судьба его была поломана. В городе мы тоже не очень-то свободными были. Я считаю, что раскулачивание было преступлением против людей. Но так думать я стала не сразу. Тогда все так жили. Как-то по-другому жить было невозможно. Да и не знали мы, как это по-другому. Тем более что тогда всюду говорилось, внушалось, что все идет хорошо, все так и надо, все отлично, и дальше будет только лучше. Но жизнь не обманешь! Нынешнее время плохое время! Главное в том, что люди сейчас плохие, злые, жестокие. В наше время люди были другими.

 

Здесь все же следует оговориться, что бегство в город в те времена спасало не слишком-то и сильно:

«Превращение рабочих в придаток производства началось еще в годы военного коммунизма и соответствовало одному из теоретических положений марксизма (о трудовой повинности при социализме). В годы НЭПа от этого временно отступили. С 1928 г. шло целенаправленное закрепощение рабочих и специалистов. В 1930 г. наркомат труда получил право «перевода квалифицированных рабочих и специалистов в другие отрасли народного хозяйства или в другие местности». В 1932 г. был издан указ, в соответствии с которым за день неявки на работу без уважительных причин трудящийся увольнялся, лишался права на продовольственную карточку и ведомственную жилую площадь (во время голода это имело фактически смертельное значение). Вершиной закрепощения был Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г., который удлинял рабочий день на час, вводил семидневную рабочую неделю, отменял увольнение по собственному желанию. Руководители, не подавшие на прогульщиков в суд, сами подлежали уголовной ответственности. Только в 1956 г. отменили Указ о судебной ответственности рабочих и служащих за самовольный уход с предприятий и учреждений и за прогул без уважительной причины» [1] (с. 88).

 

Док. 19

N Дарья Михайловна (фамилию просила не называть) родилась в 1912 г. в д. Верхотомка нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Васильев Максим в 1999 г. (д. Верхотомка)

В нашей семье было восемь ребятишек. Жили богато. У нас было свое большое поле и двор полон скотины. Воспитывались мы сами. Слушались старших. За ослушание было наказание. С раннего детства дети помогали родителям по хозяйству. Мамка наша долго не прожила. Она померла от тифа. Мне было 10 лет, когда появилась мачеха. Она строгая была. Заставляла много и подолгу работать, не любила нас. Но к работе я была привычная, и мне нечего было ее бояться. Мы жили свободно: земля была своя, работать не ленились и никому ничего не были должны. Помню я и гражданскую войну. Для нас она не войной была, а какой-то беготней. Запомнила, как белые солдаты переправлялись через Томь. У всех ружья, шашки. А кони у них падали от усталости. Они их бросили, а новых у верхотомских хозяев забрали. Ехали они будто в Китай с грузом муки и сахара. Стреляли у нас тогда много. Я не понимала, в кого стреляли. Много людей гибло. Наш двор белые обходили, так как на воротах стояла большая буква «Т», что означало «здесь тиф». А когда красные пришли, они во все дома заходили и отбирали все, что приглянулось: скотину, продукты… пожаров в селе было много. Сгорело несколько дворов. Это красные сжигали те дворы, на которых находили белых беглецов. А беглецов этих и хозяев дворов уводили куда-то. Люди говорили, что их расстреливали. А потом все как-то стихло. Пришли новые люди. Да и не люди это были, а батраки. Всякая голытьба в этой кутерьме в люди выбилась… В двадцать шестом году нам свободу дали. Мы могли жить, как раньше жили. Нам сказали, что мы можем заводить скотину, сколько хотим, лес рубить и строиться. Мы вроде бы сразу хорошо зажили. Продуктов стало много. Мы на ярмарку их вывозили. Они дешевыми стали… Но так продолжалось недолго. Власть опять менять что-то принялась. Плохо стало… В двадцать девятом году нас опять власть стала прижимать. Коммуны выдумала. Потом в колхозы всех стали сгонять. Я уже тогда замужем была. Вот тут мы потеряли все! Которые из хозяев хорошо работали и богато жили, их в ссылку отправляли. Кто-то из них в лес убегал. Тем, кого в ссылку отправляли, считай, повезло. А многих из богатых зимой сажали на сани, отвозили в лес и там оставляли. Ни ружей, ни инструментов им брать не разрешали. Сколько их там поумирало! Это все были рабочие-труженики! Говорили, что многие бежали. Может, дай Бог, спаслись?! Которые из деревенских только языком чесать умели, жили в бедности и нищете, те нас и пограбили. Да еще понаехали к нам из голодной России. Всех тружеников и поугробили. Они-то и развезли землю по пустырям. Такая боль у людей стояла от этого! Не прошла она у меня и до сих пор. Мы с мужем поняли, что нас до смерти прижимают. Как-то исхитрились получить справку и сбежали в город. Поселились в бараке. Там и стайка небольшая была, и огородик всего из нескольких соток. Мой муж был лучшим плотником и кузнецом. Отменный ремесленник был. У меня потом второй сын по его стопам пошел, стал кузнецом. Муж работал в заводской мастерской. Целыми днями там пропадал. Устанет, не выспится, да еще по дому какие-то дела делает. А я за хозяйством присматривала да детей воспитывала. Их у меня было девять. Сейчас вот только шестеро осталось. Очень трудно жили, но ребят на ноги поставили. Одежды у них было очень мало. Они день ходят, а вечером я их одежду постираю, а утром они чистую одевают. Сменной одежды не было. Только после войны мы купили всем сыновьям костюмчики, а дочери платье. У нас все на муже держалось. Он ездил в колхоз продукты зарабатывать. Привезет картошки, я ее продам и детям хлеба куплю. Вот так и прожили наполовину впроголодь. Праздники мы отмечали весело. Собирались всей улицей, кто что принесет. Пообедаем, а тут и гармошка заиграла. Плясали. Песни и частушки пели. А молодежь еще потом допоздна гуляла. Мы отмечали и 7 ноября, и Рождество. Я крещенная была и в Бога верила. Я и сейчас верю. Не верить в Бога нельзя! Потом опять тяжелые времена настали. Всех подряд называли врагами народа и ссылали. В тридцать седьмом забрали и моего отца, и моего мужа. Почему-то больше всего репрессий было на врачей и инженеров, на всех тех, кто много знал и был умным. Не пойму я этого! Что? Стране умных не надо?! Потом была страшная война… А потом и власть сменилась. Сталин умер, а на его место встал Каганович [правильнее — Г.М. Маленков]. Вот при нем мы и зажили хорошо. Я тогда опять в деревню переехала. Мы опять узнали свободу. Но он недолго продержался. Сбросили его, и руководителем стал Хрущев. При Хрущеве опять землю стали отбирать и налог большой за скотину брать… Деревни при нем разогнали, и земля опять стала пустовать. Сейчас лучше стало жить! Смотрю я на молодых, они — веселые. Значит, у них хорошая жизнь. Хотя мы тоже веселыми были, а жизнь…

 

«О судьбе спецпереселенцев см. двухтомный сборник документов, подготовленный новосибирскими учеными: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 начало 1933 года (составители: С.А. Красильников, В.Л. Кузнецова, Т.Н. Осташко, Т.Ф. Павлова, Р.К. Суханова). Новосибирск, 1993; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. (Составители: С.А. Красильников, В.Л. Кузнецова, Т.Н. Осташко, Т.Ф. Павлова, Л.С. Пащенко, Р.К. Суханова. Новосибирск, 1994; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1939–1945. Составители: С.А. Красильников, Д.Н. Нохотович, Т.Н. Осташко, Т.Ф. Павлова, Л.С. Пащенко, Л.И. Пыстина, С.В. Сомсонова, Р.К. Суханова. Новосибирск, 1996. 311 с. (ред. В.П. Данилов, С.А. Красильников). Новосибирск, 1996» [1] (с. 90)

«Крестьянка чутко уловила тенденцию борьбы советской власти с интеллигенцией. Любому тоталитарному режиму (коммунистическому, фашистскому и др.) интеллигенция опасна своей интеллектуальной оппозиционностью. Поэтому по отношению к интеллигенции советская власть проводила специальную политику. Изолировала ее (первый в мире концлагерь на Соловецких островах был создан для нее). Высылала за границу (“философский пароход” увез в 1922 г. цвет интеллектуальной элиты России)» [1] (с. 91).

 

Док. 20

Гракович Прасковья Васильевна родилась в 1912 г. в с. Белогородка нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Макарова Наталья в 2001 г. (с. Белогородка)

Коллективизацию я помню хорошо. В то время было столько невинных душ погублено, что до сих пор вспоминаешь с дрожью. Ведь пострадали мы, деревенские жители. А сколько беды и горя принесла коллективизация тем невинным людям, которых ни за что, ни про что сослали. И это награда от государства  за их добросовестный труд ради своей семьи?! У нас в семье было семь детей, я — самая младшая. Мы в то время держали две лошади, две коровы, 15 овец, 12 свиней и птицу. Нас за это чуть было тоже в кулаки не записали. Помню, в один из вечеров отец пришел домой расстроенный, к тому же пьяный. Как только зашел в хату, так ноги-то у него и подкосились. В тот вечер я впервые увидела, как отец плакал. Плакал горько, громко, навзрыд. Когда он успокоился, то сказал маме: «Ну, мать, нас, чуть было, в кулаки не записали. Да, слава Богу, эта участь нас миновала». Оказывается, он напоил самогоном самого главного начальника. И тот в пьяном угаре, мол, по дружбе, обещал, что оставит нас в покое. Слава Богу, он сдержал свое слово. Наутро к нашему соседу, Филиппу Лаврентьевичу, подъехали три подводы с красным флагом. На первой подводе, помню, было написано на красной тряпке: «Ликвидируем кулаков, как класс». За три часа из хаты все было перенесено на подводы: постельные принадлежности, обувь, зерно в мешках. Выгнали поросят, коров, лошадей. А хозяина, его жену и сына Федю посадили на телегу и увезли неизвестно куда. Отец со старшими моими братьями в это время в поле был. Мама как увидела, что приехали к соседу, вся побледнела, задрожала. Мы затихли. До сих пор помню, как мама упала на колени перед иконой и молилась, молилась, молилась... Когда телеги проезжали мимо нашего дома, мы украдкой на них поглядывали из окна. Сердце замирало от страха. Но телеги возле нашего дома, слава Богу, не останавливались. В напряжении мы жили около недели. Не знали раскулачат, не раскулачат. За это время успели раскулачить еще восемь хозяйств в нашей деревне. Так страшно было! Такая была безысходность! Как это было несправедливо! Ведь это были самые трудолюбивые люди. Те, которые работали день и ночь. Наемного труда они не применяли. Свои семьи были большие — от 9 до 14 человек. У них хозяйство было хорошо налажено, исправно жилище, в порядке скот, удобрена земля. За свое усердие они получали хороший урожай, молоко, мясо. Те, кто их раскулачивал, были голодранцы из голодранцев. Это те, кто пьянствовал, да по вечерам в карты играл. Они для своей коровы и лошади сено не могли заготовить. Вот и докатились до полной нищеты. Таких было немного. Но на сходках они кричали больше всех. Вот из таких проходимцев создали комитет бедноты. И им было дано право решать судьбу тружеников. Еще в 1928 г. нас сгоняли во всеобщую коллективизацию без подачи заявлений. Забрали лошадей, инвентарь. А потом, не помню в каком месяце, объявили о роспуске колхоза. Люди с радостью потащили по домам каждый свой скот, инвентарь. А тут опять стали гнать в колхозы. Теперь каждому надо было писать заявления. Многие стали сопротивляться. Уже знали, с чем едят этот колхоз. Писать заявления отказывались. За это их зачислили в кулаки, а кого — в подкулачники. Поразорили их дома. Землю с посевами забрали в колхоз. Отец с матерью тоже записались в колхоз. Куда нам было деваться? Началось светопреставление! В колхоз надо было сдать всю живность: лошадей, коров и даже кур. Все были перепуганы властью. И стали спешно резать скот, прятать зерно. Начались повальные обыски и реквизиции. У кого находили, раскулачивали. Насильственно собирали людей и ночью увозили неизвестно куда. Люди начали работать в колхозе. Да разве это работа была? В первую же зиму без кормов пал скот. Особенно тяжелое положение создалось с лошадьми. Пришла весна, надо пахать и сеять. А чем? И вот поехали, стыд и срам сказать, на годовалых телятах. На плуг запрягали по 8–10 телят. Никто такого сраму никогда не видывал! Работа в колхозе была тяжелой — с утра до позднего вечера. Женщины работали наравне с мужчинами. Своего первенца Василия я в поле родила. Понятия о декретном отпуске мы и вовсе не имели. День я дома отлеживалась, а через сутки пришел ко мне председатель колхоза и говорит: «Ты что это, Паша, дома разлеживаешься. Ведь пора-то урожайная, работать надо». И пришлось мне Васеньку моего с собой в поле брать, ведь муж-то тоже работал. И оставить дитя дома не с кем было… При организации колхоза нам вручили грамоту от высшей власти, в которой было сказано, что земля колхозникам вручается навечно и безплатно. Не думали мы тогда, что этой грамотой прикрепляем себя к земле, как крепостные, прикрепляющиеся на безплатный труд.

 

Вот так, уже через сутки гнали родившую ребенка женщину на работу!!!

Здесь даже не знаю: могло ли быть что-либо подобное при рабовладельческом строе? Ведь даже рабовладельцу было понятным, что он таким образом угробит сразу двух своих рабов — и женщину, и ее только что родившегося ребенка! Но большевикам, что получается, на это было наплевать. То есть это новый вид какого-то такого людоедского общества, которому больше нужны трупы или, на худой конец, калеки, чем живые и здоровые люди. Вот что собой представляет большевизм: вот вам и санаторно-курортные лечения, и детские сады с яслями, и лагеря — сильно не пионерские, самое-то главное, забота о нарождающемся поколении. То есть уже такого типа тюрьмы народов, что собой представлял социалистический рай в стране грез СССР, во всей мировой истории был первым и, хотелось бы все же надеяться, последним в аналогах человечества моментом озверения людей просто до совершенно теперь умом не постижимых масштабов и размеров. Каким же требовалось быть зверем, чтобы поступать так, как этот председатель, выбранный большевиками из деревенских пьянчуг в качестве смотрящего?

 

Док. 21

Шубин Александр Павлович родился в 1913 г. в с. Глубокое нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Ухтина Наталья в 2001 г. (п. Тисуль Кемеровской области)

Коллективизация навсегда разрушила благополучие нашей семьи, нарушила порядок в деревне… Кулаками считали тех, кто имел несколько коров, коней. Отбиралось все: и хозяйство, и дом. С собой можно было взять пару белья и хлеба ребятишкам, а то и вовсе — ничего. Выселяли в Нарым (это за Томском) в тайгу, в болота. О выселенных поступали слухи: о том, где живут, как им тяжело, что едят они «гнилушки», мало муки. Многие умерли. Позже, когда некоторых оправдали, они возвращались обратно. Но вместо своих домов они получали «землянушку». Наша семья подверглась неполному раскулачиванию: все хозяйство было отобрано, но семья осталась в селе и в своем доме. В селе считали нашу семью кулацкой. Меня, как сына кулака, не пускали даже в клуб. Я со светлой радостью вспоминаю жизнь в деревне до коллективизации. Вспоминается гармошка, пляски, народные гулянья в праздники. Каждый имел свое хозяйство, работал на себя. Работали с малолетства, на совесть. Вечером дети собирались и играли на лотках, зимой шли на речку кататься на катушках. Во время коллективизации деревня уныла. Ни игр, ни гуляний, ни плясок. Не знаю, поймешь ли ты меня, но деревня была убита сердцем. Поэтому она до сих пор и не оправилась. Ах, как завлекали в колхоз. Говорили, что техника будет доставляться безплатно, все будет хорошо, крестьяне заживут богато. Зажили, как же! Кто не шел в колхоз — иди на раскулачивание. Давали «твердое задание», облагали большим налогом. Не сдал — получи раскулачивание... До колхозов у нас в деревне была коммуна. В селе Глубоком она называлась «Путь к социализму». Опыт с коммуной был неудачный. Люди не хотели работать, каждый надеялся на другого. Да к тому же она стояла на горе. А воду надо было таскать издалека. В выходной день животных вообще не кормили и не поили. Очень скоро заморили всю скотину. До коллективизации стол нашей семьи был как и у всякого крестьянина (если он не был из пьяниц): хлеб пшеничный и мясо. Это все — сколько угодно. Я уж не говорю об овощах, молоке и твороге. Одевали то, что могли купить на деньги, вырученные с продажи продуктов собственного хозяйства. Как только коллективизация отобрала у нас свое хозяйство, жить стало голодно. Питались травой, купырями, копали корни саранки, кандыков. Из крапивы щи варили. Считай, ели то, что раньше ела наша скотина. В колхозе рабочий день начинался в 7–8 часов. Работали до вечера. Оплачивалась работа по трудодням. Оплату — когда получали, когда нет. Все зависело от урожая. Рассчитывались осенью после уборки урожая. Получали зерном, которое реализовывали сами. Но на это прожить было нельзя. Так что мы работали, считай, безплатно. Была даже частушка: «Колхознички-канареечки проработали год без копеечки». В 1937 г. много людей забрали как «врагов народа». Доносили на своих соседей, сводя личные счеты. За неосторожное слово несли наказание. Забирали почему-то только хороших работников. Мой брат Гриша как-то сказал: «Самых хороших работников забрали, а с кем работать будем?» За этот вопрос его забрали, и больше о нем семья ничего не знала. В колхозе не было пенсионеров, они появились при Н.С. Хрущеве. У колхозников не было паспортов, чтобы они не могли покинуть деревню, где жилось очень трудно, не смогли пойти в город на заработки. На личное хозяйство колхозника налагались большие налоги. Сено косили вручную. Под частные покосы давали околки. Хорошая земля была только у колхоза… Через 16 лет после свадьбы построили дом, через 25 лет — купили холодильник, телевизор. В годы реформ жизнь в деревне изменилась в худшую сторону: пьянство, наркомания, безработица, племенные животные пошли на убой, молодежь за гроши работать не хочет. Страна без поставленного на ноги сельского хозяйства обречена на гибель. В том, что деревня до сих пор не может вырваться из нищеты, виноваты наши правители. Выделяется мало средств на поднятие сельского хозяйства. Честный колхозник — всегда бедный. Я помню то время из детства, когда деревня цвела.

 

Док. 22

Соломатова Мария Кирилловна родилась в 1914 г. в д. Подъяково нынешней Кемеровской области. Жиганова Наталья Федоровна родилась в 1917 г. в д. Подъяково. Живут там же. Рассказ записал Лопатин Леонид в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования») (д. Подъяково)

Соломатова:  До колхозов мы жили небогато. Родители держали лошадь, корову, чушек, овечек. В семье было восемь ребятишек. Но мы тогда не голодали. Хлеб на столе был всегда. Мать вошла в колхоз в 1931 г., когда умер отец. Завела в колхоз скот, телегу. Жалко! А деваться некуда было. Тогда всех в колхоз гнали.

Жиганова: Да-да! Что-что, а хлебушек-то всегда могли поесть до колхозов. Кисели варили, сусла. Детям всегда лакомства были. Голодными никто не ходил. Когда колхозы стали создавать, то крестьянам сказали, что если не зайдете, у вас все отберут, и землю, и имущество.

Соломатова: Тогда кулаки были. Так называли крестьян, у которых были в хозяйстве несколько лошадей, коров, чушек. Это не обязательно богатые крестьяне. Главное они не хотели вступать в колхоз. В нашем хозяйстве также корова, лошадь, чушки водились. Но мы вступили в колхоз, поэтому не были причислены к кулакам.

Жиганова: За работу в колхозе нам давали зерно. Денег мы не получали, а полученного на трудодни зерна, на пропитание не хватало. Люди держали подсобное хозяйство. Налог, правда, нужно было выплачивать очень большой. Брали налог с любой живности. Мы курей держали, а яйца не ели, все сдавали. Молока не доставалось.

Соломатова: На целый день наваришь себе крынку травы и рано утром в поле идешь. Семь километров шли пешком, да еще тащили на себе вилы, грабли, литовки. А вечером в двенадцать часов домой придешь, муж еще на работе, скотины дома нет — где гуляет. Дети еще малые, справиться с ней не в состоянии. Не знаешь, за что браться, кого и где искать. Если на работу не выйдешь  накажут. Из колхоза выгонят без справки. И куда ты тогда пойдешь? В городе тебя без паспорта и справки никто на работу не возьмет. Ложись и помирай! О-о-о! Тогда так строго было! Работали мы сутками. День жнешь, ночь молотишь. А осенью получишь дулю. Как и на что жили старые люди, не знаю. Но знаю, что никаких пенсий колхознику не полагалось. Дети, наверное, кормили [что выясняется из последующих документальных свидетельств старожилов Сибири: если по болезни старики не могли подняться на работу, то дети за них отрабатывали колхозную барщину! — А.М.]… В 1936 г. я решила из колхоза уйти и работать в городе на производстве. Но меня из колхоза не отпустили. Чтобы уехать из колхоза, нужно было получить справку. Провели собрание, на котором выяснилось, что я будто бы должна была колхозу пуд зерна. Вот так! Я пять лет работала от зари до зари, не доедала, на трудодни, считай, ничего не получала, и еще оказалась должна. Мне справку не дали, и по решению собрания отправили «на кубатуру» за Барзас лес валить. Для кого и для чего мы там работали, не знаю. Знаю, что наш колхоз перед государством должен был выполнить план по лесозаготовкам. Вот зимой на лесоповале я отрабатывала тот пуд хлеба. Но когда вернулась, справку мне давать не хотели. Я насилу ее выбила от начальства. Не отпускали из колхоза, и все тут! Как крепостные были. Нашей судьбой полностью распоряжалось начальство. Решало — где нам работать и где жить.

Жиганова: Да! За нас все решали — кому быть председателем, кому бригадиром. За мою бытность много председателей колхозов сменилось. Высокое начальство присылало к нам из города председателей. Но иногда на председательский пост и из деревенских кого-то ставили. А нас заставляли за них за всех голосовать. Будто бы мы их сами выбирали.

Соломатова: Попробовали бы мы не проголосовать! Это означало идти против власти. А власть мы боялись! Власть-то ИХ была, начальства. От власти нам помощи ждать не приходилось. Я маленькая без родителей осталась. Придешь к власти в правление за помощью, ничего не получишь. Лучше не ходить, не просить, не унижаться. Все равно тебе откажут в правлении нашего колхоза.

Жиганова: Помнишь, подружка, сколько мужиков из нашей деревни еще до войны угнали непонятно куда и непонятно зачем? Власть и угнала. Безвинных угоняли!

Соломатова: Да, конечно, помню. Выслали как-то за один раз не менее 15 человек. Моего дядю вместе с ними забрали. У него было восемь девок. Жили они в старенькой избеночке, имели коня, да корову. Он хотел для семьи построить хороший дом. Уже и сруб поставил. За дядей приехали, арестовали, сруб забрали, скот увели. И все! От него никаких вестей мы уже не получали. Что с ним сталось — не знаем. Пропал, как говориться, и ни слуху, ни духу. А жена с девками так ни с чем и осталась. Да, у нас по деревне много таких семей было.

Жиганова: Раньше мы так много работали на колхоз, что на личную жизнь времени не оставалось. Даже на свидания некогда было бегать. Однажды моя мачеха решила, что мне пора замуж, взяла и выдала меня силой. Я с мужем всю жизнь прожила, девять детей ему нарожала. А куда деваться? Раньше стыд-позор, если от мужа уйдешь. В деревне были свои традиции, которые от дедов пришли. Родители учили нас уважать старшего человека. Да и вообще уважению к человеку учили. Раньше в деревне люди друг с другом завсегда здоровались. Здоровались даже с незнакомыми приезжими людьми. Пьянства сильного не было. Праздники гуляли весело, всей деревней. Переодевания устраивали, ходили ряжеными. Но это до колхозов гуляли. А когда колхоз пошел, так некогда стало веселиться. Колхозы пришли — праздники ушли.

Соломатова: Да тогда и воровства сильного не было. Не знали хулиганства. А ведь и милиционера-то не было! Хулиганство все от неуважения к человеку! А мы друг к другу с почтением относились... Хлеба на трудодни не хватало. А в войну нам хлеб давали по 2–3 кг на семью в месяц. После войны стало маленько лучше жить. Ходили слухи, что колхозы распустят. Жаль, что не распустили. Может быть, жизнь в деревне бы и наладилась.

Соломатова: Я всю жизнь работала-работала! И все безплатно. Хорошо, что Вы спрашиваете о том, как мы жили. Пусть люди знают свою историю. Может быть, мы что и неправильно делали, так люди должны знать про это. И не жить так, как мы! Мы ведь закончили только по 4 класса. И то хорошо! А соседка моя вообще один день училась. А какое это образование 4 класса?! От нас требовались только рабочие руки и повиновение. Нам говорили, что Ленин наш вождь, и Сталин наш вождь. Мы им верили и делали, что они нам велели. Сталин был нашим хозяином. Мы жили в постоянном страхе. То, что я сегодня Вам говорила, лет десять назад я ни за что бы не рассказала. Сразу бы забрали. Не я первая была бы. У нас много таких было.

Жиганова: Куда нас теперь повезут? (смеется). Подружка, мы с тобой тут наболтали. Хоть мы и старые, а жизнь дорога. Умереть дома хочется!

 

То есть еще в 1989 г. старушки ни за что не разоткровенничались бы: вот как велик был страх перед большевиками! Нам, воронам не стреляным, и в 60-х окрики родителей, чтобы на власти языком не мололи. Казались чем-то из иного мира. А вот прошедшие жизнь в государстве-застенке люди еще и при Горбачеве рассказывать, как на самом деле было при социализме, боялись…

И вот где разгадка необычайной любви немцев жрать наших кур на оккупированных территориях. Нам-то со стороны кажется: ну как же может деревня голодать, если там кур по дворам полно. А вот, что выясняется, снесенные ими яички русские люди, в захваченной большевиками стране, несли все до единого комиссарам: дети их и на вкус-то не пробовали. Так же, как и молоко. Самое большое, это кто-то упоминает, что этим в ту пору запретным для русской деревни лакомством лишь иногда пустой чай подбеляли…

 

Док. 23

Князева (Тюпина) Вера Михайловна родилась в 1914 г. В 20-е годы семья переехала в д. Итыкус нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Тюпина Ольга в 1999 г. (п. Абашево)

Когда раскулачивали, страшно было. Приедут, начинают выселять. У нас спрашивали, работали ли мы на них. Кто говорил, что работал, а кто скрывал это, говорил, что не работал. Все равно жалко их делалось. Куда люди поедут? Куда их повезут? Что с их детьми будет? Стоим, плачем. А кто-то и не жалел их. Говорил, что так им и надо! В деревне сказывали, что их отправляли в какой-то Нарым, в тайгу. Их там, говорят, много погибло… Мы много работали. Нас, как тогда говорили, на работу гоняли. Никаких детских ясель не было. Никого не интересовало, с кем остались твои дети. Всех гнали на работу. Хорошо, если старики в семье были, доглядывали за детьми. Жила у нас в Абашево одна женщина. Она почему-то не всегда ходила на работу. То ли детей не с кем оставить, то ли еще что. Но часто не ходила, не могла выполнять колхозную работу. Вот ее и сослали в тайгу. Там она и погибла. Об этом у нас все говорили… во время войны мы на сушилку детишек брали. Нажаришь им зерна, они наедятся. Домой не носили. Домой идешь, проверят карманы. Не бери! В колхозе жили не все одинаково. Хорошо жили председатель и бригадиры. Они, конечно, богато жили… Когда началась война, мужики пошли на фронт. Плакали, а шли. Да и как не пойдешь? Могли сильно наказать. Муж мой тоже пошел. Погиб. Как было мужикам не плакать? Ведь оставлял жену с маленькими детьми. Без хлеба. Тогда же урожай плохой был. На рабочего давали в МТС всего 500 гр. хлеба. А семья как жить будет? В деревне еще можно было жить. Огород был, картошка. А город совсем голодный был. Остались одни женщины да дети. У нас на Землянском всех мужиков забрали. Был один старик, он нами, бабами, и командовал. Я пахала на быках. Намучалась я с ними. Бык такой упрямый. Ляжет в борозду, мол, устал. Ты с ним что хочешь делай. Лежит и все. Пока не отдохнет. Сядешь с ним рядом, плачешь. На своих коровах по заданию колхоза мы боронили. Дадут три гектара и борони! Все сдавали государству. Мы понимали, что армию надо кормить. Потянули мы горя с этой войной. Мы много работали. Но я никогда никуда не ездила отдыхать. Не знаю, что такое курорт. Всю жизнь в деревне. После войны только и хорошо стали жить. Правда, по норме жили. Держать можно было только одну корову. Молоко сдавали государству — по 300 л. с хозяйства. Мясо сдавали, шерсть. Мы все время проводили на колхозных работах. А себе сено косили ночами. Ночь светлая, дети спят в траве, а ты косишь. После войны разрешили и днем косить. Правда, косить можно было только по кочкам. На хорошей ровной земле косили только колхозу. А сейчас вот наступило хорошее время. Каждому из нас дали свой покос на хороших лугах. Теперь мы знаем, где косить. Еще и траву посеют. Только коси! О, это очень хорошо!.. Про Сталина боялись что-то сказать. Какой-то нехороший человек услышит про Сталина плохие слова, сразу же тебя и утопит… Это сейчас говорят про руководителей все что угодно. И им почему-то за это ничего не бывает. А тогда боялись. О! Как люди боялись!..

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 24–30

 

Док. 24

Мальцева Федосия Сергеевна родилась в 1914 г. в д. Ярхи нынешней Новосибирской области. Рассказ записал Московский Евгений в 2000 г. (г. Кемерово)

В начале коллективизации объявили, что ее семья… — семья кулаков. Всем селом пришли их раскулачивать. Из детских воспоминаний у меня осталось, что происходил форменный грабеж их хозяйства. Ее свекровь и свекра куда-то отвезли, а ей с мужем разрешили остаться в деревне. Все думали, что раскулачивание на этом и кончилось. Но не тут-то было! Стали раскулачивать дальше. Дошла очередь и до нашей семьи. К этому времени отец раздал все свое хозяйство по семьям старших детей. У себя оставил только корову и лошадь. Но нас все равно раскулачили. Забрали все подчистую и из дома выселили. Из деревни, правда, не выслали, потому что второй сын женился на сироте, и это повлияло на судьбу родителей. Наступили времена тихого выживания. Боялись всего. Даже о судьбе родственников узнать страшились. Боялись их подвести или сами пострадать «за связь с раскулаченными». Боялись готовить есть: а вдруг сосед зайдет и увидит, что у них есть хлеб и донесет властям. Такой случай у нас был. Соседка пришла и попросила хлеба для детей в долг. Мама такой хлеб пекла, что на всю деревню славилась. Дала от чистого сердца. На другой день в доме был обыск, проверяли, чем мы питаемся. Ничего особого не нашли. Тогда забрали мамины ботинки. Учиться мне не разрешили. Надо было работать… Работали очень много, а результата — никакого. Кругом воровали, друг за другом следили, народ голодал… За работу, считай, ничего нам не платили. Все мысли были об одном — где что-то взять, чтобы семью накормить. И это время, оказалось, еще не самым страшным. На фронт ушли все здоровые мужчины. Вот тогда-то мы узнали, что такое настоящий голод. У людей забирали все. Нам приходилось есть лебеду, крапиву. Болезни пришли такие, которых раньше никто не знал — цинга, тиф. Через полгода пришло известие, что мой муж пропал без вести. К этому времени у меня было трое детей: 6 лет, 5 лет и 1 год. Чтобы спасти детей, воровала все, что можно было украсть. Кажется, что это стало моей жизнью. Было страшно подумать, что же будет дальше! Как-то мы с сестрой пошли ночью собирать с уже убранного поля картошку. Нас поймали. Был суд, который приговорил меня к ссылке на принудительные работы, а детей сдать в приют. Но судьба оказалась ко мне добра. В это время в сельсовет пришел запрос: сообщить о судьбе семьи старшего лейтенанта Тихона Никифоровича, героя войны награжденного орденами, который давно не получал от нее писем. Муж оказался жив! После этого председатель сделал вид, что никакого приговора суда не было. Наша семья стала получать довольствие за солдата на фронте… После войны в деревню мало мужчин вернулось. Но мой муж пришел целым и здоровым. На фронте он подружился с умным и грамотным человеком. Тот ему многое объяснил, многому научил. И посоветовал ради детей уехать из деревни. Этот совет с очень большим страхом был принят. И в 1947 г. семья переехала в Кемерово. В городе страха и нужды было не меньше, чем в деревне. О политике, о Сталине, о партии не только говорить, а даже задумываться боялись. Наших кемеровских соседей объявили врагами народа за то, что их пятилетняя дочь что-то нарисовала на портрете Сталина… В семье нашей не было и до сих пор нет машины. Ну, а холодильник купили в 1968 г., телевизор в 1970 г., то есть, почти через 40 лет совместной жизни. Мебель в доме вся случайная, что-то отдавали родственники, что-то покупали. Оглядываясь назад, думаю: вся наша жизнь была пропитана каким-то страхом. Жизнь прошла в страхе!.. В какую сторону изменилась жизнь в годы реформ? Не знаю. Вижу, что некоторые богатством видимым-невидимым обзавелись. Ведь не трудом это богатство нажито. Мы воровали, чтобы прокормить себя и детей, а сейчас воруют и убивают, чтобы жиреть и богатеть!

 

«У людей забирали все». Что это за фраза странная проскочила у 86-летней Феодосии Сергеевны, жительницы сибирской деревни?

А вот выясняется, что и в войну все продолжалась политика «раскулачивания». Вот какую историю рассказала мне недавно 80-летняя Валентина Георгиевна Рогожина — в те времена проживающая в д. Полтево Московской области. В 1943 г. ее мать забрали на трудовой фронт в Шатуру. Дома осталась старенькая бабушка и пятеро детей. Валентине Георгиевне было тогда 6 лет. Мать, уезжая, спрятала два мешка картошки на чердаке. Что уже и само удивляет: зачем потребовалось свою собственную картошку, собранную со своего огорода, еще и прятать куда-то? А вот, что выясняется, зачем. К ним в дом как-то вломились большевики и стали отбирать все то, что еще имелось у них в хозяйстве. Картошку нашли и всю до последней картошенки реквизировали. И это у пятерых-то детей! Спрашиваю, а это только у вас обыск был? Да нет, говорит, всю деревню точно также обчистили до зернышка. Причем, председатель колхоза был их дядей! То есть оставил дядя помирать от голода, ограбив до нитки, не только всех жителей деревни Полтево, но даже своих племянников! Ну, не свинья ли? Вот чем страшен большевизм: он готов, и убивает безжалостно, не только чужих, но и даже своих! Но самым страшным, что запомнилось тогда Валентине Георгиевне, кстати, нынешней старосте поселка Купавна, это как вломившиеся бандиты отбирали у нее козу — сталинскую корову. Я, говорит, вцепилась в нее: не отдам, говорит! Но большевикам было плевать на решительность ребенка отстаивать свои права на питание козьим молоком. Они ее отшвырнули, а козу увели. Коза, говорит, когда ее забирали, плакала. А через пару дней, от тоски по детям, так и вообще — померла. То есть даже у животного, что выясняется, имеется сердце. А вот у большевиков вместо него — исключительно этот пресловутый «пламенный мотор» — то есть, в отличие даже от козы, безсердечные они.

 

Док. 25

Климовы (мать и дочь) родились и выросли в д. Барановке нынешней Кемеровской области. Таисья Антоновна родилась в 1914 г., Валентина Дорофеевна в 1936 г. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования») (д. Барановка)

Таисья Антоновна:

Я Вам сейчас все расскажу. Расскажу, как мы жили в колхозе. Раньше нас молчать заставляли. А сейчас все можно! В 1930 г. я вышла замуж. До 1937 родила троих девочек. А в 1937 г. моего мужика забрали в тюрьму. Он у меня ученый был, на ветеринара выучился. Сначала работал по специальности, а потом бригадиром пошел. В тюрьму его забрали как вредителя народа. Сказали, что будто бы у него где-то было не боронено. Мне с ним даже проститься не дали. Он только рукой мне махнул и все! Больше я уже его никогда не видела (плачет). А было мне тогда всего 22 годика. Мне одной пришлось растить детей. Я день и ночь работала, день и ночь (плачет).

Валентина Дорофеевна: Ну, мама, не плачь. Мы же выросли, не пропали.

Таисья Антоновна: Куда отправили мужа моего, я не знаю. Тогда много мужиков угнали из деревни, человек пятьдесят, не меньше. Гнали их пешком в тайгу. Никто потом не вернулся, и писем не было. Перед тем, как их угнать, к нам в деревню приезжал уполномоченный. Он и выискивал, кого по этапу отправить. Выискал! Забрали самых работящих мужиков.

Валентина Дорофеевна: Когда отца забрали, мне только годик был. Я отца не помню. Когда подросла, спрашивала об отце. Люди говорили, что он у нас был мужик справедливый, энергичный, грамотный. И еще говорили, что таких, как он, власть не любила, что вот таких как раз и забирала. Говорят, ту партию арестованных, в которой отец был, в Магадан отправили...

Таисья Антоновна: Сколько я работала! Я же одна детей растила (плачет). Работала в колхозе дояркой. Но это только считалось, что дояркой. Днем коров дою, а ночью иду молотить или еще куда пошлют. Вот так я страдала всю свою жизнь.

Валентина Дорофеевна: Когда отца забрали, старшей сестре Ленке было 6 лет, а мне, младшей, всего годик. Мы нашей мамки почти никогда не видели. Она все время на работе была. Одно время мы со стариками жили, но они умерли. Ленка у нас вместо мамки осталась. Мы ее слушались. Строгая такая. Сейчас понимаю, что у нее и детства-то и не было, все за нами ходила. А в 1941 г. она уже ходила полоть колхозное поле. А было ей тогда всего 10 лет…

Таисья Антоновна: Денег в колхозе нам не давали. Жили в бедноте. Ели картошку да траву всякую. Такая трава у нас росла — вся в мягоньких шишечках. Мы ее пестиком называли. Сейчас она уже почему-то не растет. Мы из пестика и хлеб пекли, и сушили, и сырым ели. Прежде чем коровам дать сено, мы его перебирали, отбирали сухую траву и варили для себя заварюху. Иногда туда добавляли молоко и муку. Какая-никакая, а все-таки еда. Одеть и обуть — нечего было. Сами пряли и ткали. Холщевую одежду носили. Зимой резиновые чуни наопушняешь (то есть, затолкаешь туда овчину) и носишь. А колени тряпками обматывали, чтобы они не мерзли. На водопой зимой коров водили, сами делали прорубь. Помню, пригонишь их на ферму, а раздеться не можешь. Потому что вся одежда вымокала и застывала на тебе коробом. Ой-ой-ой, как жили! Конечно, я сильно уставала, очень тяжело было. Да только тогда молодая была. Все нипочем казалось. А знаете, хоть голодно было жить в колхозе, но весело. На работу и с работы с песнями шли. А почему так, не знаю. Наверное, песни были красивыми.

Валентина Дорофеевна: Я тогда маленькая была, так мне казалось, что так и надо. Хорошей жизни мы и не видели. Господи, подумать страшно. А что мы носили? Носили холщовые платья. Это почти что из мешковины. После войны рабочие воровали на заводах ситцевые упаковочные мешочки и продавали на базаре. Люди покупали и шили из них одежду. Помню, мамка купит их и нашьет таких красивых платьишек. Оденет меня, как куколку. Корову мы всегда держали. Но нас налоги просто душили. Это даже я помню. До 1953 г. налоги были страшные. А свое хозяйство держали потому, что какие-то крохи все равно перепадали. Мебели, считай, у нас не было. В доме стояли лавки, стол и кровать. Их еще отец сделал. И все! На кровать клали матрацы, набитые соломой. Укрывались самотканными одеялами, а зимой — шкурами. Блохи нас заедали, которые в этих шкурах заводились. Хотя в доме мы всегда чистоту соблюдали. Как мы с блохами только не боролись. Не было от них спасения. Только в 1957 г. появился дуст. Тут блохам и конец пришел…

 Таисья Антоновна: У нас считалось, что в колхозе хорошо живется конторским. Кто в колхозной конторе или сельсовете работал, тот и жил хорошо. Не то, что мы, трудяги! Конторские всегда людей подъедали. Уж, шибко хорошо они людей ели, им все доступно было. А мы вот не выучились, чтобы конторскими сделаться. Тогда нас родители не пускали учиться. Нам, девкам, прясть и ткать нужно было. А потом работала всю жизнь, некогда было учиться. Я совсем неграмотная. Хорошего в своей жизни ничего не помню. Всю жизнь работа, работа, работа! И всю жизнь, с 22 лет, одна живу, без мужа (плачет). А дети у меня хорошие, всегда мне помогают! До сих пор обо мне заботятся.

 

И вот на чьих костях строился большевиками их фашистского образца cоциализм:

«Выводы Западно-Сибирской краевой КК-РКИ по проверке трудового использования и хозяйственно-бытового устройства трудпоселенцев, занятых в системе Кузбассугля. Не ранее 15 сентября 1933 г.

Секретно

Общее количество трудоспособных поселенцев, переданных Кузбассуглю, выражается в 41 512 чел., что составляет 40% всей рабсилы, занятой в угольной промышленности края. На некоторых участках работ удельный вес трудпоселенцев ко всей рабсиле доходит до 65–77% (шахты “Поварниха”, и “Манеиха” в Прокопьевске); лесоразработки целиком обслуживаются трудпоселенцами. Таким образом, роль трудпоселенцев в угледобыче значительна, а в ряде случаев решающая» [32] (с. 150–151).

То есть в большевицкую каторгу забирали всех самых работящих людей, откуда уже никто не возвращался. А когда «урабатывали» всех забранных, шли по деревням и набирали очередную партию русских крестьян. Так строили «справедливое» социалистическое общество большевики. А потому выживать в этом обществе могли только те, кому удавалось научиться лишь имитировать кипучую деятельность. Папа мой, например, насмотревшись, что работать ударно достаточно опасное занятие, потому что и его деда Трофима, который своими руками один построил мельницу, и отца Василия большевики раскулачивали. А потому он уже приспособился к жизни в совке. Мать, например, сильно возмущалось, когда сослуживцы так выразили это умение отца: «Если надо что-нибудь запороть, то поручите Алексею». Но при всем при этом с головою мой папаня более чем дружил: из пятого класса пошел сразу в девятый; закончил институт, на защите диплома изобретя скрепер, которому аналога не имелось; вошел в тройку лидеров на первенстве Кемеровской области по шахматам. А плотность населения этой области, между прочим, сопоставима лишь с Московской. А вот кто не научился руками водить, то есть руководительствовать в этом странном людоедском обществе, того забирали в рудники и они все там и остались навечно…

 

Док. 26

Дмитриева Нина Дмитриевна родилась в 1914 г. в д. Синяево нынешней Новосибирской области. Рассказ записал Минор Дмитрий в 2000 г. (г. Прокопьевск)

Коллективизация в моих детских воспоминаниях связана с опасностью голода. Я помню боязнь родителей потерять хозяйство, скот, землю. Для них эта потеря воспринималась как неизбежный голод. До коллективизации деревня была другой. Вернее, другими были люди. Они друг другу помогали, как могли, доверяли. Делились с соседями последним. Жили общиной. Украсть у ближнего  — такое и в голову никому не приходило. Когда пришли колхозы, все собственное у хозяев отобрали. Оставить себе можно было только столько, сколько хватало, чтобы кое-как выжить... Во время раскулачивания отбирали скот, инвентарь, утварь, запасы зерна, муку, землю. Все это становилось коллективным. От раскулачивания страдали не только крепкие хозяева, но и бедняки. Ведь они остались без своего кормильца, без работы. Некоторые из них добровольно уходили за своими хозяевами в ссылку. Кулаков ссылали, в Томскую область в Васюганье или Нарым. Разрешали им брать только то, что могло уместиться на одну телегу. Некоторых из них отправляли в тюрьму. Переписка с ними была запрещена. Это знали все. Коллективизацию проводили бедняки. Они возглавили колхозы. Но какие из них хозяева!? Они хозяйствовать не умели. Свое-то хозяйство содержать не могли. Поэтому колхозный скот пал, инвентарь разворовали… Тяжело было видеть крестьянину, как руководили колхозом. Руководили безграмотно, не по-хозяйски. Собранный в общее стадо скот в большей части был испорчен. Дойка производилась всегда не вовремя, коровы ревели. Поэтому и был падеж скота… Многие в деревне были уверены, что все это безобразие с колхозами не надолго, что это очередная временная затея властей. Так что, особого доверия к колхозам у крестьянина не было. До коллективизации жили весело. Гуляли свадьбы, строили дома, жили в достатке. Но пили с умом. Много пьяниц не было. Во время коллективизации люди пролили очень много слез. Ведь убивали кормильцев мужиков. На работу колхозники выходили с зарей. За их работой следили бригадиры. С поля нельзя было взять ни колоска, ни семечка. На трудодни мы почти ничего не получали. Поэтому и воровали колхозное добро. Но воровством это не считали, так как мы сами его и производили. Добро колхозное мы считали «ничьим», а, значит, — его можно брать. У нас в колхозе такую хитрость придумали: пшеницу, просо, ячмень сеяли полосками, между ними горох. Он быстро поспевал, и вор, придя на полоску, рвал только его, сохраняя зерновые. Большинство людей очень хотели вернуться к доколхозной жизни, к прежнему укладу жизни. Колхозы им были не по нутру. За коллективное хозяйство душа ни у кого не болела. Общее оно и есть общее. Люди чувствовали, что в колхозе их обворовывают, поэтому они и живут нищими. Уехать из колхоза было нельзя: не давали паспортов. Да и не было специальности, чтобы в городе зарабатывать себе на жизнь. Но в нашей семье все братья и сестры постепенно уехали. Колхознику разрешали держать свое хозяйство. Однако оно было очень маленьким: держали всего одну корову, несколько кур, уток, пару овечек. Инвентаря в таком хозяйстве не должно быть. Разве это хозяйство? А налоги! Попробуй, не уплати. И не имело значение колхозник ты или единоличник. Лучше всех в колхозе жили председатель, бригадир, конторские работники. Наш отец был председателем колхоза, поэтому все его дети получили образование. В остальных семьях такого не было... Деревня не может выбраться из нищеты потому, что нет законов, которые бы защищали крестьянина. На крестьянское хозяйство всегда были непомерные налоги, поэтому подняться было невозможно. Но самое главное состоит в том, что люди разучились работать на земле и запились. О, как запились!

 

Док. 27 N Мария Михайловна (фамилию просила не называть) родилась в 1914 г. в селе Курс-Смоленка Чебулинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Тарасун Максим в 1999 г.

В школу я пошла в 12 лет. Дети разных возрастов сидели в одном классе. Мама сшила мне холщовое платье, заплела атласную ленту в косу и отправила в школу. Обед брали из дома: кусочек сала, хлеб. Но учиться долго не пришлось. Проучилась всего два года. Надо было помогать родителям справляться с хозяйством и детьми. Так мы жили до 1929 г. А потом началось! То всех поголовно в коммуны гонят, то всех подряд раскулачивают! Выгоняли с насиженных мест и увозили неизвестно куда. Беда не обошла и нашу семью. В 1937 г. арестовали отца. Его признали врагом народа за то, что по воскресеньям он пел в церковном хоре. Расстреляли. Нас раскулачили, то есть забрали все наше добро. У нас абсолютно ничего не осталось. Мать арестовали и посадили в тюрьму за то, что мы не сумели заплатить налог. А с чего было платить?! Ведь у нас все отобрали! Нас, детей, из деревни выгнали. Мы же были дети врагов народа! И разошлись мы — кто, куда... А тут еще война началась. А с войной пришел и холод, и голод. В годы войны я была «и баба, и мужик». Частушка такая была:

 

«Я и лошадь, я и бык,

Я и баба, и мужик.

Я и сею и пашу.

И голодная хожу».

 

Я и сеяла, и жала, и полола, и косила. Денег нам не платили, а ставили трудодни. Хлеба у нас не было. Собирали мерзлую картошку и ели драники. Мы не знали ни отдыха, ни покоя… Оглядываясь назад, я вижу, что прожила тяжелую жизнь достойно... Как только вышла на пенсию, больше не работала на производстве: уже не было сил, часто стала болеть. Хочется верить, что мы переживем все житейские невзгоды…

 

Док. 28

Киселева (в девичестве) Мария Ивановна родилась в 1914 г. в с. Морозово, Кальчугинского уезда Нынешней Кемеровской области). Рассказ записал Тюменев А. в 2001 г.

У моих родителей было 11 детей. Мы переселились сюда из Вятки в годы Столыпинской реформы. Бедняков в селе Морозово не было. А откуда им быть? Были общинные земли. Их распределяло общество по количеству едоков. Переселенцам лес на корню Царь давал безплатно. Налогов при Царе мы не платили. Нам даже семена давали безплатно. До колхозов у нас была кооперация. Ей мы были довольны, так как сами ее и сделали. Мы объединились и купили общественную механическую молотилку для обмолота зерна. Никаких бедняков или кулаков у нас не было. Были в деревне только ремесленники и крестьяне. Все мы делали сами. Семьи были большие, все работали, вот и богатели. Для повседневного ношения одежду шили из домотканой материи (лен). Но у всех была добротная праздничная одежда. У многих были швейные машинки. До колхозов крестьяне питались очень хорошо: хлеб, молоко, сало, яйца, мясо. Всего этого было вдоволь. А излишки продавали на базарах, ярмарках. В царских деревнях пьяниц не было.Пить грех! Мы это знали все. Коллективизация для нас — это грабежи, произвол. Забирали все имущество (скот, хлеб, орудия труда, иногда дома). Конфисковывали даже одежду и обувь. Кто сопротивлялся, того расстреливали или ссылали в Нарым. С собой могли взять только то, что можно унести на руках. Сведения из Нарыма поступали: они там жили в землянках, ели кору деревьев, умирали семьями. Из малолетних детей там не выжил никто. Мой отец, Киселев Иван, остался жив, так как отдал все: большой пятистенный дом, надворные постройки, 10 коров, 6 коней, 1 выездного орловского рысака, землю, молотилку. У нас забрали даже мясорубку, а это было большой ценностью. Но швейную машинку «Зингер» спрятали. Она работает до сих пор. После коллективизации всего стало очень мало. Колхозную землю обрабатывали очень плохо, так как она была чужая. Однажды старый дед вышел посмотреть, как колхозники обрабатывают землю, и ему сделалось плохо с сердцем. Он стоял и ругался, говорил, что так варварски относиться к земле нельзя. С 1929 г. в деревне был голод. Один год голод сильнее, другой — меньше. И так было и до войны и после войны. Сгубили деревню коммунисты. Метод в колхозе был один — принуждение. Не пойдешь на работу — вышлют, арестуют. Протесты были (убегали в город). Активисты колхозов присылались из города или из чужих деревень, в которых не умели работать. Председателей колхозов и бригадиров назначали. Выборы это обман колхозников. После коллективизации все продукты уходили в счет погашения продовольственных налогов. Сдавали молоко, яйца, шкуры и т.д., даже если не было кур и скота. Работали от зари до зари за палочки. Так называли трудодни. Денег нам не платили… Все чувствовали, что война будет тяжелой и кровопролитной. Несмотря на пропаганду коммунистов, в легкую победу никто не верил. Основная масса народа с войны не вернулась. Во время войны и после нее мы жили еще хуже. Личное хозяйство колхозника состояло из небольшого огорода. Скота и птицы держали мало, так как, работать на дому не было времени и сил. Да и запрещалось большое хозяйство. Люди боялись, что их объявят кулаками… Даже за тайком взятые колоски с поля сажали в тюрьму на 10–15 лет... До революции почти все дети в нашем селе учились в школе и получали начальное образование. В деревне было 4 церкви, из них одна большая каменная. Все жители деревни очень гордились этой церковью. Она была как достопримечательность. Церковь посещали все и — обязательно. В гражданскую войну на деревню периодически набегали банды красных, сжигали церкви и расстреливали священников. Каменную церковь восстанавливали много раз. Но ее все равно разрушили. Это было уже в годы коллективизации. Революцию крестьяне прозвали переворотом, тайком ненавидели Ленина и Сталина, а также партийных… Колхоз для меня — это сравнение с полным бардаком. В колхозе никто не жил справно. Даже председатель боялся власти. Все жили под страхом… В том, что деревня не может выбраться из нищеты, виновата советская власть и социализм! Сельское хозяйство может развиваться только в свободных условиях работы и продажи выращенного. В годы реформ жизнь меняется в лучшую сторону. Только — медленно. А вот в плохую сторону нашу жизнь коммунисты тогда быстро изменили.

 

И вот что собой представляет названная большевиками «Столыпинская реакция» — то есть на самом деле реформа Николая II, которая позволила русским людям выбраться из скученных районов европейской России и обзавестись хозяйством на свободных в ту пору обширных землях Сибири:

«Столыпинская аграрная реформа (1906–1911 гг.) предусматривала: свободный выход крестьян из общины; передачу земель из общинного пользования в частную собственность крестьян; переселение крестьян за счет государства в малообжитые районы страны. Безплатный лес, семена, налоговые льготы переселенцам предусматривались Столыпинской реформой» [1] (с. 123).

 

Док 29

Правада (Пестерева) Анна Константиновна родилась в 1914 г. в с. Новоселово Томской губернии. Рассказ записала Коцкова Марина в 2000 г.

До коллективизации у нас деревня была большая. Была даже своя пристань. Каждая семья имела большое хозяйство. После коллективизации многие дворы опустели, были разграблены теми, кто крестьян раскулачивал. Во время коллективизации народ начал интенсивно резать свой скот, так как власти требовали отдать все в колхоз. Люди бросали свое имущество и бежали из деревни, боясь ссылки и гибели. Я помню, как однажды ночью нас разбудил сосед и предупредил, что утром придут к нам раскулачивать. Мы собрали что-то из имущества и всей семьей бежали из деревни. Весь скот, все хозяйство осталось на произвол судьбы. Главное для отца было сохранить детей и выжить. Кулаками считались те люди, которые брали себе людей в наем. Как таковых, кулаков в деревне не было. В основном деревня состояла из середняков. От малого до великого — все работали. За счет этого вели большое хозяйство. В нашей семье тоже было огромное хозяйство: коровы, две лошади, свиньи, овцы, куры, гуси. Бедняков в деревне было несколько семей, они представляли из себя тунеядцев, пьяниц. Раскулачивание в деревне проходило с огромной жестокостью. Народ находился в панике, страхе. Имущество отбирали, семьи отсылали. Брата отца с семьей сослали на Камчатку. В первую же зиму вся семья погибла, не имея при себе жилья и средств на существование. Раскулачивали тех, у кого имелось хоть какое-то имущество. Сопротивляющихся крестьян арестовывали, ссылали в отдаленные места. Выселяли в основном на Дальний Восток, Камчатку. Разрешалось брать только личные вещи, какую-то одежду, посуду. Золото и все ценное отбиралось в колхоз. Сведения о выселенных поступали. Но мало. Происходило это через два, полтора года. В основном в виде слухов. Одна из семей вернулась в деревню и рассказала, что семья брата отца погибла. Активистом из сельских жителей стала Марья «Рябая», которая не имела своего хозяйства, летом с мужем удила рыбу, а зимой муж играл на гармони, она танцевала. Тем они и жили до колхозов. Приехали Зыряновские власти и, пройдя по дворам, выбрали ее председателем колхоза, как беднейшую. Все село к ней относилось плохо, как к бесхозяйственному человеку, тунеядке, пьянице. Как такая могла руководить людьми. Курам на смех! Голод в деревне стал существовать сразу после коллективизации. Он так от нас потом и не уходил. Отец, вернувшись в деревню через 4 года, увидев разграбленное хозяйство всей деревни, навсегда уехал в Кемерово. До колхозов у нас была кооперация рыбацкая артель. Весной ловили рыбу на реке Чулым, солили в бочки и продавали. Жили не тужили! Естественно, до коллективизации столы в семьях были богатыми. Проблем в мясе, молоке, масле не было. Одежда была хорошая, были возможности покупать ее за пределами деревни. Во время коллективизации лучшее отбиралось. Потом, живя в колхозах, люди еще долго пользовались тем, что удалось спасти от грабежа активистов… Личное хозяйство у колхозников существовало. Но были ограничения. Иметь можно было только одну корову, две свиньи. На кур ограничения не было, но счет им велся. С кур-несушек третья часть яиц отдавалась государству, с коровы отдавалась третья часть молока. Свинью забивали только на свинокомплексе, часть мяса забиралась также государством, вместе со шкурой… За всю жизнь не получилось скопить себе на смерть...

 

И к какому строю следует после цитирования этих строк 86-летней старушки, так за всю свою жизнь и не скопившей себе денег даже на свои собственные похороны, соотнести большевизм, захвативший с помощью колхозов русскую деревню?

Даже завоевателям  в качестве дани платили обычно лишь десятую часть. Здесь же работа на колхоз была вообще безплатной — то есть на уровне раба. Но рабство это от общепринятого отличалось еще и тем, что рабов этих при большевицком строе кормить не полагалось. Причем, никто не собирался кормить и их детей! И если люди, чтобы не умереть с голоду, заводили хозяйство, то ухаживать за ним, или косить сено для своего скота в местах, исключительно бросовых, они могли только ночью — у них не было даже выходных!!! Но и это еще не все: с этого неизвестно какими титаническими усилиями поднимаемого хозяйства большевики снимали третью часть!  Но даже и это было еще не все: обвиняли в каком-либо грехе перед большевизмом отца семейства, которого или убивали сразу, или угоняли на какую-нибудь из тысяч раскиданных по стране советских каторг, где либо его убивали уголовники, либо он сам со временем умирал от недоедания, болезней и непосильного труда. А его жена теперь впрягалась в такой непосильный труд, чтобы выходить умирающих от голода маленьких детей, о котором нам, даже слыша о нем рассказы очевидцев, почему-то так до конца и не верится. И не верится потому, что нам просто не понятно — как можно работать не только от зари до зари, но еще и ночью практически почти без сна…

Так что аналога такого общества, созданного еврейскими большевиками, аппарат смерти которого на всю мощность особенно жестоко работал в 30-е – 40-е гг., в мировой практике до этого момента еще не существовало. И более зверского отношения к людям, когда их грабят до нитки, а уже ограбленных разутых и раздетых принуждают работать практически без передышки годами в вечном голоде и холоде и под проливным дождем,  история просто не помнит. И хорошо бы, если такого история уже вновь не увидела впредь.

Но большевики, как это ни покажется после всего ими содеянного странным, вновь, как ни в чем не бывало, поднимают голову и с помощью финансовых вливаний Америки (троллями, работающими на большевизм сегодня переполнен весь эфир) требуют «продолжения банкета». Им, стоящим по самое горло в нашей крови, мало уже совершенного: геноцид русского народа они желают продолжать. Правда, что-то позабыли они спросить: а желаем ли этого мы???

 

Док. 30

Кирсанова Прасковья Савельевна родилась в 1915 г. в д. Покровка Чулымского района нынешней Новосибирской области. Рассказ записал внук Цицкунов Александр в 2002 г.

Семья наша состояла из 17 душ. Сыновья у деда женились, но не делились, вели общее хозяйство. Жили все очень дружно, никогда никто не ссорился и не бранился. У всех была своя работа и обязанность. Все работали и друг другу помогали. Хозяйство было большое, было все: коров всегда не меньше пяти, которые каждый год давали по молодому потомству; овец не считано; куры; гуси; свиньи; два коня — один рабочий, другой выездной; пасека, от которой было меду столько, что если не продавали, то мед прокисал. «Кулаком» мой отец не был, его можно было назвать крупным середняком. Почему не «кулак»? Так были семьи и покрепче нашей. Жили мы так, не тужили, пока однажды не подозвал меня отец и сказал: «Не будешь ты больше с нами жить, отдаю тебя в няньки, в чужую семью, в чужой город». Залилась я горючими слезами, не знала я, чем отцу не угодила. Почему так жестоко он со мной поступает? Было мне тогда 10 лет. Все мои слезы остались не услышанными. Отвез меня отец в город Новосибирск в семью инженера работать нянькой. А сейчас я понимаю, почему он так поступил. Потому, что пожалел меня, не захотел, чтобы видела я весь ужас, который происходил с нашей семьей. Как за пару лет вся семья развалилась, обнищала, растерялась. Кто куда делся во время ужаса коллективизации и раскулачивания. Да потом еще и война задавила остатки семьи. Еще при жизни моей в семье помню, как однажды на конях приехали трое мужиков в военной форме. Стали они отбирать нашего коня. Долго спорили с отцом и братьями. Старший брат — Афанасий, вцепился в коня и не отдавал его. Тогда один из военных так хватил брата бичом, что скрутило его. Упал он на землю и встать не мог, только ползал по земле и плакал. Все плакали, и я плакала, хоть и не понимала, почему коня отбирают и о чем спорит отец с теми на конях. А коня так и увели. Да он через два дня вернулся с оборванной уздечкой. За ним прискакали уже двое, а не трое. Конь их почуял и стал беситься. Тогда к нему пошел дед мой Данила и стал что-то ему говорить. Конь его только и слушался, очень уж был ретивый. Но на этот раз конь и его не стал слушаться, все бесился и ржал. Все опять плакали. Тогда дед размахнулся и сильно ударил коня промеж глаз. Конь тут же и помер. Разозлились военные, долго бранили деда. Да делать нечего. Так и ускакали восвояси. Когда началась коллективизация, оказалось, что у нас слишком много добра на одну семью. Тогда собрал отец всех братьев и сказал: «Чтобы все не потерять, разделим мы всем семьям поровну». Не хотели братья расходиться в разные стороны, так ведь другого выхода не было. Разделилась наша семья на шесть семей: отец с матерью, пятеро братьев с женами и детьми. Хозяйство поделили между всеми поровну. Каждому досталось по чуть-чуть, а меня — в няньки. В семье инженера жилось мне хорошо, хозяин меня любил, так как была я исполнительная и трудолюбивая. Работа моя заключалась в том, что я нянчила двух девочек-двойняшек. Так жила я целых два года, думала, что забыл уже отец про меня. Но вот наступил долгожданный день, приехал за мной отец. А хозяин стал уговаривать отца, чтобы оставил он меня у них еще пожить и говорил: «Оставь нам эту умницу, мы ее в школу учиться отправим». Кстати, за эти два года научилась я читать, писать и считать. Не оставил отец меня, да сама я рада — не рада, что домой поеду, всю семью увижу. Когда мы ехали домой, вижу я, что со всем не в нашу деревню, а гораздо дальше. Спрашиваю отца: «Куда мы едем?», а он отвечает: «Дома все узнаешь». Приехали мы на станцию Раскатиха. Зашли в маленький домик. Там встретила меня мать и дед Данила. В первый же день я поняла, что все не так, как прежде: хозяйство маленькое, а на столе вообще ничего нет, как будто и хозяйства нет. Работать приходилось с утра до ночи, чтобы хотя бы не умереть с голоду. А случилось вот что. После того, как разделилась вся наша семья, у всех всего оказалось не очень много. Думали, оставят нас в покое. Но не оставили. Приходилось отдавать государству почти последнее. Если была корова, ее не отбирали, зато молока мы все равно не пили, а пили «обрат», то есть то, что оставалось после перегонки в масло (сепарированное). Потому как каждый день нужно было отдавать сметану (не помню сколько). Не забирали только то, что нужно было, чтобы с голоду не умереть. В таком положении оказались все наши семь семей, которые раньше жили вместе и горя не знали. Ели, сколько хотели. Да разве только наши семьи. Все семья, которые мы знали, жили также бедно, как мы. И не имело значение, были ли они раньше богаты или бедны. А раньше-то бедны были только пьяницы, да бездельники. А все остальные имели все, что хотели. Только работай справно. А тут все вкалывали с утра до ночи и были нищими. Вот что натворила коллективизация. Нет ни богатых, ни бедных! Все равны, все голодранцы! Хоть и не видела я, как за два года обнищали все, кого раньше видела холенными и радостными, все равно вижу перед глазами весь этот ужас сейчас. В итоге вся наша крепкая, дружная семья исчезла, пропала. Как и не было ее вовсе.

 

 

 

 

 

 

 

«Раскулачивание» док. №№ 31–38

 

 

 

Док. 31

Марковская Вера Григорьевна родилась в 1915 г. в д. Карбелкино Промышленновского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал правнук Марковский Александр в 1999 г. (г. Белово)

Семья родителей состояла из 9 чел. Моя собственная семья только из 4 чел. В колхоз родители вступили сами. Тогда крестьян хорошо агитировали. Говорили, что в колхозе будут машины, а, значит, и хорошие урожаи. Всем, мол, легче станет. Желание объединиться образовалось у многих. Провели собрание и решили создать колхоз. Наобещали нам горы золотые. А получили шиш! Только скотину отобрали. Да сгубили ее. Наша семья была середняцкая. Мы имели хороший дом, коров, лошадей, свиней. Но, конечно, поменьше, чем у кулаков. Бедняки же ничего этого не имели. Они и не хотели его иметь, не умели вести свое собственное хозяйство. Чаще всего ходили работать в наем. До коллективизации каждый крестьянин мог иметь хорошее хозяйство. Ведь земля и покосы выдавались на каждого члена семьи. А потом всю землю забрали в колхоз. Колхозникам же оставили только землю под огороды. Разве ж это земля? С нее не прокормишься. Когда вступали в колхоз, то обещали, что мы будем в нем получать все для жизни. А получать-то стало нечего. В колхозе все было не организованно. Потому и урожая не было, зерна не было, и скотина дохла. При проведении коллективизации раскулачивали кулаков и середняков. Ничего лишнего брать с собой не разрешали. Только одежду, которая была на людях одета. Поэтому люди старались, как можно больше надеть одежды на себя. Можно сказать, в чем люди были, в том их и отправляли. В сани разрешали сажать только детей. Никаких вещей брать нельзя. Нельзя было взять даже еду. Люди оставляли все нажитое: и дом, и хозяйство, и технику. Как-то сразу изменилась жизнь. Раньше в деревне все жили дружно и вредности друг другу не устраивали. Бывало иногда, что один другого шутейно подкалывал. Но отношения между людьми оставались хорошими. А во время коллективизации начались доносы. Какая уж тут дружба! Раскулаченных из нашей деревни отправляли в Томскую область, в глухую тайгу, на голое место. Заставили работать на лесоповале. Выселенные обустраивались сами. Кто как мог. Рыли землянки или строили домишки. Почему-то никуда не сбегали. Да и куда ты побежишь? Некуда было бежать. А вместе и выжить легче. В деревне об их жизни знали. Была переписка, да и родственники иногда к ним ездили. Правда, все это стало потом, когда власти разрешили. Сколько же они, бедные, пережили! Кругом дичь по тайге бегала, а им охотиться нельзя. Да и чем охотиться? Ружей-то держать не разрешали. Им даже рыбу ловить запрещали. Только тайно ставили капканы на зайцев. Никто против коллективизации не протестовал. Что же, к примеру, я буду протестовать? Земли ведь нет. А жить надо. Значит, и я вынуждена идти в колхоз. Если будешь выступать, то тебя отправят куда надо. Народ был запуган. Куда начальство пошлет, туда и ехали, туда и шли. С активистами, которые внедряли идеи коммунизма, крестьяне были тише воды, ниже травы. Боялись их! Угождали им! Снимали шапочку перед ними. Одно сказать, каких людей тогда сгубили! Весь передовой класс был тогда посажен и убит! Жизнь колхозника не приведи Господи! С весны до осени работали от рассвета до заката. Никаких выходных не полагалось. Обещанных машин не было. Работали вручную: сеяли, пололи, жали. Не хватало лошадей, пахали на коровах. Часто сеять было нечем… В своем личном хозяйстве работали только по ночам, после работы в колхозе. Обрабатывали свои небольшие огороды, ухаживали за скотиной. Многое здесь делали дети и старики. Зимой, конечно, на свое хозяйство уходило больше времени. Но налоги были большими. Брали яйцами шерстью, молоком, мясом, картошкой. Денег за работу не давали. Считали по трудодням. Мы получали по ним 150–200 гр. зерна, которое сами и мололи. Разве можно было прожить на эти граммы? До коллективизации на наших столах было все. Никто не голодал. А теперь еда стала бедная. Кроме овощей, грибов и ягод ничего больше и не видели. Жили только с огорода. Про мясо вообще забыли. Мололи боярку, черемуху, пекли из них лепешки. Муки не было. Собирали травы, корешки. Конечно, это был голод. Перед самой войной стол стал немного побогаче. Но все равно, это не то, что до колхозов. Мы даже во время войны не голодали так сильно, как в 30-е годы. С одеждой тоже было плохо. Из льна и шерсти пряли пряжу, вязали, ткали. Покупных вещей мы, считай, и не носили. Один ребенок подрос, передавали другому. И так до тех пор, пока не дойдет до последнего. Конечно, некоторые потихоньку приворовывали в колхозе. Но не друг у друга. Боже избавь, взять чужое, соседское! Это стыдно! Был закон «о колосках». По нему было так: подберешь колхозный колосок, за него ответишь. За 1 кг зерна давали пять лет. У нас одну женщину судили за то, что она насыпала в карман горстку зерна. О! С этим было очень строго.

 

Док. 32

Ленцева Мария Наумовна родилась в 1915 г. в д. Подъяково нынешней Кемеровской области. Жук Ольга Григорьевна родилась в 1916 г. в Белоруссии. Беседу записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (п. Щегловский)

Жук: Я родилась в Белоруссии. В Сибирь мы сбежали от коллективизации. Родители никак не хотели вступать в колхоз. Как-то вечером отца пришли арестовывать, но не нашли. Он сидел в подполье. Накануне добрые люди предупредили его, и он спрятался. А ночью мы уехали из деревни. Подались в Сибирь. Здесь жила мамина сестра. С тех пор здесь и живем.

Ленцева: А я родилась в Подъяково. В единоличниках наша семья жила небогато: было всего 2–3 лошади, корова, овечки, косилка, плуг. Я помню, что мы только-только начали разживаться, как колхозы разграбили нас. Мы голые и босые остались. Ох и жалко было отдавать нажитое. Но отец сказал твердо: «Дети, нам надо заходить в колхоз. Иначе нас до корня разорят». В колхоз мы зашли. Лошадей, овечек, машины, плуги, — все-все отдали. Сколько же мы работали в том колхозе! Я и пахала, и боронила, и мешки таскала, и на лесозаготовки зимой ездила, и на лесосплаве весной была. Куда пошлют, что заставят — все делала. За работу нам палочки писали трудодни. А получали мы на эти трудодни фигу. Первые два года хоть мало, но все-таки давали хлеб, а потом перестали. Все сдавали государству. А вы, колхозники, живите, как знаете. Так и жили. Питались очень плохо: где тошнотики из мерзлой картошки съедим, где саранки выручали. Ягода, грибы. На колхозном поле была общая кухня. Но что там варили! Сварят противного киселя из овсянки, и питайся этим варевом. Животы болели. Ни в какой декрет по рождению детей мы сроду не ходили. Кто его нам даст? Если бы были декреты, какая нормальная баба стала рожать в поле? Ей о дите надо думать, а не о работе. А когда из Подъяково всех мужиков на войну забрали, мы, женщины, всю работу делали: сами сено косили, сами метали, сами пахали и сеяли. Там, где кони на севе пройти не могли, мы мешки на плечи взваливали и давай. Мало кто вернулся с войны. Реву-то сколько было! После войны мне повезло. Как с мужиком своим сошлась, в колхозе больше не работала. Муж работал в Щегловском подсобном хозяйстве и в колхоз меня больше не пустил. Он сказал мне: «Ты вот год работаешь, а тебе ни грамма хлеба не дают, ни деньгами не платят. Зачем работать? Сиди дома и расти детей». Ведь это правда! Нам ничего не платили.

Жук: А ведь, скажи, как ни трудно было работать, мы песни пели. Пели по дороге и на работу, и с работы.

Ленцева: Да, подруга, пели. В войну так трудно было, и то мы песни пели и играли. И вот что интересно! Мы самогонку гнали, а пили не сильно. Всей деревней праздновали Рождество, Масленку, Пасху, Троицу. Если праздновали, то гуляли неделю. Ходили толпой из дома в дом. Но это было до колхозов. Гуляли, пока Советская власть не запретила. Кончились наши праздники. В Бога мы все верили! Молились. С верой в Бога жили и наши родители, и их родители жили. Но Бог чем-то помешал советской власти. Заставили от него отказаться. Мы как чокнутые стали. Работали и работали. Знали одну только работу. Жили, как не знаю кто! Как лето, — все дети, как мураши, на поле работают, траву дергают. Никто их сильно не насиловал, как нас, но работать заставляли. Ребятня вся работала. У нас даже ни паспортов, ни справок, ни метрик не было. Нам эти паспорта не давали, чтобы мы не разбежались. Сюда вот в Щегловку к мужу переехала, так насилу паспорт выправила. Но и без документов люди как-то умудрялись убежать из колхоза.

Жук: Советскую власть трудно обмануть… Мы власть уважали!

Ленцева: А то как же! Попробуй, не уважь! Если останешься дома, не пойдешь на работу, за тобой тут же прибегут и выгонят в поле. Собирайся, кричат, сейчас же! А работали мы день и ночь. Днем косили, жали, а ночью скирдовали или молотили. У нас тогда с этим строго было. Я как-то сильно заболела. Не смогла идти на лесозаготовку. Мы, колхозники, обязаны были не только хлеб растить, но и «кубатуру гнать», дорогу строить. Мы многое, что обязаны были делать. И ничего за это не платили — ни нам, ни даже колхозу. Обязаны — и все! Не вышла я как-то на работу из-за болезни. Фельдшер выписал мне справку об освобождении. Эту справку я отдала своему председателю. А он заматерился и сказал, что эта бумажка ему только в уборной может пригодиться. Наш бригадир Висильчук тут же написал на меня бумагу в органы. Там было написано, что я — такая-сякая, перебегаю из бригады в бригаду, ему, мол, не подчиняюсь. Такая бумага тогда была все одно, что приговор. Вызвали меня куда надо. Ой, как же я боялась идти. Внутри у меня все дрожало! Шла и думала, что же со мной теперь сделают?! Что сейчас будет?! Меня там спросили: «Сколько ты выработала трудодней?» А я, сдуру: «Я их не считала. Зачем они мне, палочки да палочки!» Меня арестовали, посадили в Барзаскую тюрьму. Оказывается, я что-то лишнее сболтнула. Четверо суток и просидела. После тюрьмы да болезни оклемалась немного, и меня отправили на всю зиму на лесозаготовки «кубатуру гнать». Когда была на лесозаготовках, узнала, что председатель, из-за которого я в тюрьму попала (Захаркин его фамилия), выстрелил в одного мужика. Тогда подписывали на заем. Каждый колхозник должен был купить облигацию за 1000 рублей! Это вроде как государство у нас занимает, а потом отдаст. Деньги огромные! Где их взять? На трудодни ведь нам копейки приходились. Мужичок этот и говорит председателю: «Дайте мне коней, я солому отвезу, продам и заем выплачу». А председатель стал орать, выхватил наган, стрельнул. Арестовали того Захаркина. Говорят, в тюрьме его шибко лупасили. Жена его кровавые рубахи из тюрьмы приносила. Потом, когда председателя выпустили, кто-то убил его уже на свободе. Вот так Бог покарал за издевательство над людьми. Вообще-то председатели у нас были разные. Я всех уже не упомню.

Жук: Я-то в колхозе не работала. Коллективизация в Белоруссии раньше, чем в Сибири, началась. Мы сюда приехали, уже зная, что это такое. У отца брат был коммунистом. Он сказал отцу: «Никифор, поедешь в Сибирь, не вздумай единолично устраиваться. Колхозы и до Сибири дойдут». Мы приехали в Сибирь. Здесь, в Сутункином Логу, жила мамина сестра. Она нас и приняла. Мы поселились в тайге, где уже жило семь семей. Стали корчевать. Посадили картошку, просо, дом поставили. Таежная земля не пригодна для посадок, и все замерзало. Решили бросить. Отец подался в Кемерово на шахту «Бутовку», устроился на работу. Нам коллективизация стала уже не страшна. Сама же я перебралась в Щегловский совхоз, работала на свиноферме. Утром приду, свиней накормлю, уберу и — домой. После обеда опять хрюшек иду кормить. Свинарник рядом с домом был. У нас не то, что в колхозе — никого на работу не гоняли, платили деньгами, а не палочками, доставалось — по рублю в день. На лесозаготовки не посылали. Послушаю, как в колхозе жили, так не приведи, Господи! Как же людей мучили-то! Ты думаешь только в вашем колхозе так? Моя тетка в Балахоновском колхозе работала, это 4 км от Подъяково, над ними там также издевались! Ой-ей- ей! Мужа у нее забрали, она с двумя детьми малыми осталась. Свекра за что-то расстреляли. Отца сослали на 10 лет.

Ленцева: Я, вот, тебе и говорю, что ты жизни не знаешь, поскольку в колхозе не работала. Жила, как у Христа за пазухой! Ой, не приведи, Господь, никому такой жизни, как у колхозника! Из-за работы я света белого не видела. Голодные ходили, холодные. И так, без конца! Знаешь, какая норма у нас была на покосе? Тридцать соток  на женщину! Мы косили группой из 3–4 женщин. Подсчитала, какой величины для нас было дневное поле? Поработаем, сядем под березку, посидим-посидим, наплачемся. И опять идем косить. Плакали от такой жизни! А налоги! Отцу пришлось корову за налоги сдать. Сдавали молоко, масло, яйца, шерсть. Вырастишь скотину, а сам ею не пользуешься.

Жук: И кто только нам такую жизнь устроил?!

Ленцева: Кто его знает! По-русски сказать... Начальство! И откуда только на нашу голову такие начальники брались?! В войну я конюхом работала. Как-то из Барзаса приехало начальство ночью проверять — работают ли колхозники ночью или спят. Зашли ко мне, увидели, что не сплю, за конями хожу. Поехали на свинарник, а там все спят. Долго потом разбирались. Строжились. И что было строжиться? Плохо ли работаешь, хорошо ли, — все равно все одинаково получали… Дядька мой еще до колхозов дом хороший построил. А мой отец ему и говорит: «Заходи в колхоз, заходи. Разорят тебя с таким домом!» Не послушал дядька. Забрали у него дом, всю скотину. И самого забрали. Без вести сгинул. За что спрашивается? За то, что хотел, чтоб его семья жила в добротном доме и в достатке? Он ведь этот дом своим потом заработал. Когда начались колхозы, мы с подругой на сушилке работали. Знаешь, сколько вот этими руками я таких домов сожгла? Ох, и напилились мы тогда с подругой! Привезут хороший дом, в нем бы жить да жить. Или стайку, какую. Ты в ней хоть сейчас скотину держи! А мы ее на дрова пускаем, зерно сушим. Рука не поднималась такое добро изводить. Мы знали, что все это конфискованные кулацкие дома и догадывались, где теперь их хозяева. И кому все это с нами надо было сделать?!

Жук: И сейчас хорошего мало. Но жить можно.

Ленцева: Главное колхозов нет! Нам деньги по пенсии дают. Мы едим, лежим, гуляем. На работу нас не гоняют.

 

Эта беседа была опубликована: “Колхознички-канареечки, поработай год без копеечки” — “С тобой” (областная газета) — 1999, 19 дек.; “Заря” (газета Кемеровоского района) 1999, 18 дек. Публикация вызвала полемику: Степан Анищенко «Правда ваша, но не вся» // Заря. 2000. 15 апр.; Наталия Лопатина «Чтобы пышно жить!» // Заря. 2000. 29 апр.); Матрена Савинцева. “Не надо хаять колхозы” //Заря. 2000, 27 мая.

 

 

Док. 33

Кузьмина Анна Васильевна родилась в 1916 г. д. Свидировка Тяжинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Кулемина Наталья в 1999 г. (с. Сандайское Тяжинского района Кемеровской области)

У бати с матушкой нас было шестеро горемычных. Жили в середняках, пока батя не умер. Самому старшему из нас было 14 лет. Постепенно распродали коней, коров. Стали жить бедно. Сварит мать чугунок картошки, высыплет на стол... Вот и радуйся, благодари Боженьку за обед. Репу ели пареную, капусту квашеную, молоко кислое и свежее. Это вы сейчас нос воротите от такой пищи. Не знаю, чего и хотите-то. А тогда все это ели за милую душу, не брезговали. Одевались очень и очень просто: чуни одни на двоих, холщовые домотканные рубахи. А о выходной одежде и не слыхивали. Когда коллективизация началась, я еще в девках была. Много ли понимала? Сидели мы с подружками как-то вечерком на лавочке. Подъехала машина с работниками НКВД. Прогнали нас и стали одну семью «кулачить». Они богато жили! Забрали всех: и стариков, и молодых, и даже ребенка. Увезли их куда-то. Потом приехали за добром. А вот Авдоньиных раскулачили (они за речкой жили) по-другому: забрали только добро, а самих оставили. Мы радовались, что нас не тронули. Да, мы, слава Богу, и не кулаки были. Думали, что так и надо. А зачем надо? Мы вообще ничего не знали. Главное, чтоб меня не тронули. В колхозе работали с утра до ноченьки. Все делали вручную: жали серпами, косили косами, собирали в снопы. Работа очень тяжелая, непосильная. Получали крошки: 300 грамм ржи за трудодень. Мы трудодни палочками называли. Особенно трудно было нам, женщинам. Никого не интересовало, что ты тяжела ходишь, родишь скоро. Не интересовало заболела ли ты, дитя ли у тебя малое занедужило. Все идут на работу, и ты идешь, хоть и беременная. Приучили нас старики любить землю. Не можем мы без нее. Вот и сейчас стара стала, а все в земельке повозиться охота. Так вот в поле и тянет. Давно, правда, я поля со спелой пшеницей не видела.

 

Док. 34

N Мария Александровна (фамилию просила не называть) родилась в 1916 г. в с. Красный бор Кемеровской области. Рассказ записала Циммерман Оксана в 2000 г.

Нашу семью можно было отнести к середнякам, то есть, жили не то чтобы богато, но и не бедно. Наемным трудом не пользовались, всю тяжелую крестьянскую работу выполняли своими собственными руками. Отношение к беднякам было разное. С одной стороны, их было жалко. Ведь многие из них стали такими из-за засухи, неурожаев и других стихийных бедствий. Но, с другой стороны, многие из них были людьми, любившими выпить, ленивыми. Кулаками считали людей, имевших большое хозяйство, лошадей, нанимавших батраков. Односельчане кулаков не любили, завидовали их жизни. С ними власти разбирались очень быстро: приходило несколько человек, отнимали все имущество, скотину, технику. А семью выселяли из деревни, как говорили, на Колыму или на Север. С собой они почти ничего не могли взять. Разве что кое-какую одежду. И что-нибудь из еды. О них в деревне больше никто ничего не слышал. Никаких вестей или писем от них в деревню не поступало. Родители рассказывали, что из города приезжали коммунисты, собирали их на собрания и обещали хорошую жизнь в колхозах. К тем, кто особо противился колхозам, применялось запугивание, угрожали ссылкой, тюрьмой, лагерями. Охотно в колхоз шли в основном бедняцкие семьи. Ведь у них же ничего своего не было. Им терять было нечего. Середняки уже шли более неохотно. Им приходилось сдавать в колхоз лошадей, коров, свиней, нередко даже домашнюю птицу, часть собранного урожая, сено. Конечно, не всем нравились новые порядки… Рабочий день у колхозника на ферме или в поле начинался рано... Оплата велась по трудодням или, как у нас говорили, по «палочкам»… Оплаты деньгами не было. Давали зерно, муку, корм для скотины и т.д. Но очень мало. Прожить на это нельзя… В эти времена трудно приходилось крестьянам, так как они почти все сдавали государству по налогам… Без боли не могу вспоминать время, когда вовсе есть нечего было. Приходилось питаться тем, что найдешь в лесу: грибы, ягоды, орехи. В хлеб добавляли гнилую картошку и отруби.

 

Док. 35

Дубская Елизавета Михайловна родилась в 1916 г. в д. Журавли (нынешнего Кемеровского района). Рассказ записала Устинова Александра в 2001 г. (г. Кемерово)

Коллективизацию я воспринимаю как вредительство против народа. Ничего мы поделать не могли против власти. Раскулачивали более зажиточных, самых работящих. Забирали тех, кто жил хорошо, имел хозяйство. Власть относилась к кулакам плохо. Их нигде не принимали. Даже их дети считались врагами народа, и им не разрешалось учиться в учебных заведениях. Кулаков с семьями стали ссылать в Нарым. Все отбирали. В деревнях всех мужчин забирали, а оставшихся расстреливали. Нашу семью тоже хотели сослать в Нарым. Но отвезли в Ягуновку. Здесь расстреливали. Люди сами себе выкопали яму. Их расстреляли и закопали в этой яме. В числе этих людей был и мой отец. В Нарыме почти все угнанные из нашей деревни умерли. В живых остались только немногие... Через несколько лет после раскулачивания стали искать врагов народа. Напишут на соседа заявление, и человека сажали. Брата так посадили. За связь с Америкой. А он даже не знал, что такое Америка. 10 лет и просидел. Его допрашивали, пытали, ставили коленями на соль. Стоял, пока не падал без сознания. Однажды так очнулся, а ему зачитали приговор. Брат остался живой, вышел. До коллективизации мы питались хорошо. Одевались тоже неплохо: холщевье было, тулупы, дохи, шубы. Хозяйство было хорошее: 5 коров, 10 лошадей, овцы, куры, гуси, утки. Хлеб сами выращивали, продукты все были свои. Во время коллективизации жили плохо. Лучше и не вспоминать! Были сильные голоды. После колхозов власть все зерно попрятала. Все сгноили, людям ничего не дали. И питались люди лебедой, гнилую картошку собирали. Когда началась война, все мужики пошли воевать. В деревню привезли радио, повесили. Весь народ собрался. Все послушали, а утром отправили мужиков, собрав им на подводы поесть. До города шли пешком. Немного их вернулось с войны. Почти в каждой семье были похоронки. Больше погибли первые. Остались живыми только те, которые ушли на фронт позже. Брали на фронт до 50 лет. У колхозников было свое хозяйство, за счет которого и выживали. Скотина была (корова, поросенок, овцы), но лошадей не было. Разрешалось держать только одну корову в одном дворе. Налоги были высокие, особенно в годы войны. В войну даже лишней рукавицы не свяжешь. Времени уходило много на содержание хозяйства: корову подоить, покормить скотину. Все успевали делать. Ты спрашиваешь, кто в колхозе жил «справно». Палачи и жили. Сами не работали, а жили хорошо. Люди на них батрачили.

 

«В д. Ягуново действительно был лагерь, в котором расстреливали. Видимо, это был первый лагерь уничтожения. Из него не вышел ни один заключенный. Последнюю партию заключенных, по свидетельству очевидцев, сожгли в заколоченном бараке. На этом месте в 90-е годы поставили обелиск» [1] (с. 144).

 

Док. 36

Чечевский Николай Остапович и Чечевская (Боброва) Ефросинья Федоровна родились в 1917 г. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедция фонда «Исторические исследования»), (п. Щегловский Кемеровской области)

Николай Остапович: В семь лет я остался сиротой и жил у кулаков (плачет). Хозяев я называл «тетька», «дядька». У них все делал: полы мыл, с детьми водился. За это они меня кормили, одевали... Меня взял другой мужик — Чувим Иван Полисандрович... Я у него три года прожил. Он в тайге жил, шишкарил, рыбу мешками домой возил, хозяйство держал. Когда колхозы пошли, он мне говорит: «Иди, Коля, в колхоз, и я пойду». Я ведь у него как в батраках ходил, и его из-за меня могли раскулачить и сослать… Я в колхозе работал с двенадцати лет. Поскольку жить было негде, квартировался у старичка. Он меня на коня посадит, хлеба, сала даст и отправит боронить колхозные поля. У нас были бригадиры, молодые ребята, здоровенные. Хорошие, не из кулаков. Они — начальство! Что нам прикажут, то мы и делаем. Вот, мы парнишек десять работаем, а они за нами наблюдают. На ночь они уезжают домой, а нам не разрешали, мы жили на пашне в избушке. Помню, как раскулачивали. Собраний бедноты не было. Покажут на кого-нибудь, что он кулак, что держит работника, вот и все. И необязательно собираться. Слово бедняка вес имело, а кулака никто не слушал. Их выселяли вместе с ребятишками малыми и брать ничего не разрешали. Подгонят к дому кулака телегу или сани, имущество кулаков туда погрузят и увозят, скот в колхоз передавали. А их без всего увозили в тайгу, где чуть небо видать, в Нарым. Люди плакали, причитали. У нас в деревне мельник жил. Он коня, коров, свиней держал. Дом большой круглый. Когда его раскулачивали, народу, как всегда, собралось. Скот уже угнали, их вот-вот повезут. А их сын (мы с ним вместе бегали) залез на забор и причитает: «Ой, маменька, зачем ты меня родила? Лучше бы в зыбке удавила». Их увезли, мельницу передали в колхоз. Я одно время жил у председателя колхоза. Вот тогда я хорошо питался, не голодал, хотя в деревне голодно было. Председатель отправлял меня на колхозный склад за продуктами. Своих детей не посылал, чтобы «не светиться». Мне кладовщик положит в сани муки, мяса еще чего-нибудь. Я это привезу домой к председателю. Они всей семьей едят и меня кормят. Потом в колхозе мука закончилась. Тогда председатель стал посылать на мельницу своих ребят. На мельнице был кассовый сбор — за центнер намолоченной муки надо было отдать 5–6 кг. Вот мельник и отдавал им какую-то часть того кассового сбора. И тут-то меня перестали кормить. Говорили: «С колхоза бери». А в колхозе был только жмых. Женщины жмых намнут, смешают с рожью, которую брали из другого колхоза, и пекли лепешки. Мне давали в колхозе полкило подсолнухами и литр молока. Я тогда в колхозе пас свиней с одним богачом (по моим понятиям), он на обед сало ест, а я — молоко. В Щегловку я попал в 1932 г. Здесь в 1931 г. стали строить совхоз. Вот наши ребята и подались сюда. Убежали от голода… Женился я после войны. Жена учила ребятишек, и мы жили в школе. Детки ходили через нашу кухню в свой учебный класс. Это не совсем школа была. Это было строение, крытое соломой, без света. В нем во время дождя невозможно было находиться. Как дождь, мы под столом прятались, так как он воду не пропускал. Мы в этой школе жили до 50-х годов…

Ефросинья Федоровна: Вы спрашиваете, какая у нас была свадьба. Что Вы, какая свадьба? Жрать нечего было! Я с мамой жила. Николай с друзьями приехал, мы сошлись — и все! Друзья уехали, а он остался. Я работала учительницей младших классов. Закончила в городе 10-месячные курсы. Нас с подружкой распределили по окончании курсов в Щегловский совхоз. Мы сюда приехали, увидели здешнюю жизнь, ужаснулись. Давай плакать! Пришли в контору, стали упрашивать, чтобы нам выдали документы. Но нам их не отдали. Так я здесь и осталась. Человек ко всему привыкает.

Николай Остапович: Я не жил, а существовал! Вся жизнь — борьба за элементарное существование.

 

Так что не только дети «кулаков» большевикам были без надобности, а потому миллионами зверски уничтожались голодом и холодом в пересылочных холодных вагонах для скота и брошенные на смерть без жилья, одежды и пропитания в необитаемых северных районах Сибири, но и дети бедняков. Большевикам, судя по всему, вообще русские дети не требовались. Потому хоть теперь, когда половина России уже отдана под перезаселение инородцами, наконец становится куда как более понятной направленность политики советских партии и правительства. Эта направленность именуется лишь единственным термином: геноцид.

 

 

 

Док. 37

Петрова Татьяна Петровна родилась в 1916 г. в Калининской области. Рассказ записала внучка Долгих Татьяна в 1998 г. (г. Прокопьевск)

В число раскулаченных мы как бы не попали. Но в то же время и попали. Мы просто не стали дожидаться этого бедствия. Мы сбежали от коллективизации. Когда от соседей мы прослышали о раскулачивании, то поняли, что нашей семье не избежать этой участи. Добежали аж до Сибири. Нам нужно было поосновательнее спрятаться. Попали мы в небольшой поселок Усяты. Потом на этом месте город Прокопьевск образовался. А тогда это было глухое место. Шахты только строились. Отец наш и устроился на шахту им. Сталина. Мама туда же пошла работать мотористкой. А я осталась присматривать за хозяйством. Справедливо ли было забирать у кулаков скот и инвентарь? Ты, доченька, лучше и не спрашивай. Что ты! Мы трудились. Всего добивались сами. А эти идолы захотели все у нас забрать. Разве это по-человечески, по-христиански? Сколько добра пришлось нам оставить в своей деревне! Конечно, что могли, то унесли с собой. Но много ли унесешь вшестером? Тем более что сестренка была маленькая, брату — чуть больше. Ехали на лошадях, товарняках, потом опять на лошадях. Ехали безконечно долго: Псков, Великие Луки, еще какие-то станции. Я уже и не замечала дороги. Мы очень вымотались. Ели то, что взяли с собой: картошку, свеклу, морковку, сало. Никакие мы были не эксплуататоры! Работников мы никогда не держали. Работали только сами. Я не знаю, что забирали при раскулачивании. Мы же сбежали от этого. Но люди тогда говаривали, что забирали все: и скотину, и зерно, и одежду, и даже посуду. Помню, с каким страхом родители и соседи говорили об этом… Так страшно было! Мы знали, что нас ждало такое же горе… Мне тогда все думалось, что кончилась моя молодость, мое счастье! Я очень твоего деда любила. Думала, мы убежим, а он останется. Но он поехал с нами. В Усятах мы и повенчались. А через год и дети пошли. У меня все время страх за детей был. Что с ними будет? Какое у них будущее? Все время одолевали думы — как жить дальше? Все время была неопределенность. Местные усятские жители встретили нас с пониманием. Спасибо им! Нас приютили в одном бараке, накормили тем, что было у них. А было, надо сказать, у них у самих мало. Но люди тогда совестливые были.  Сначала мы жили в бараке на «Голубевке». Это был рабочий поселок рядом с шахтой. Затем переселились в дом, за который потом выплачивали шахте ссуду. У меня тогда уже шестеро детей было. Все мои сестры постепенно разъехались из Прокопьевска. Всем хотелось получше свою жизнь устроить. Но мы не могли сорваться с места из-за недостатка средств. А в 1953 г. деда твоего в шахте убило. Горе-то какое! Тут уж и речи не могло быть о переезде. Когда мы жили в своей деревне, то не знали, что такое голод. Вообще как-то не ощущалась еда. Она была — и все. А вот как приехали в Прокопьевск, тут и началось. Я уж не говорю про войну. Тут уж мы поголодали. Но ничего, перебились. Сажали картошку. Но ее часто воровали. Голод — это страшно! Это не просто есть хочется, кушать охота. Это ощущение своего безсилия. Ни я, ни твой дед ничего сделать не могли. Голодали сильно! Потом жизнь как-то налаживаться стала… У нас на шахте, говорят, были те, кто побывал в лагерях. Но они никогда, ничего не рассказывали. Оно и понятно! Если бы они пошли против партии и говорили про нее плохое, им бы не сдобровать. А так… никто, ничего не знал. Все любили партию и Сталина… Было ощущение, что Сталин не знал о всех наших бедах. А если бы узнал, то сразу бы нам помог.

 

То есть правитель ничего не знал, что творится в его стране??? Что людей у него под носом не просто убивают, но зверски убивают вместе с малыми грудными детьми и беременными женщинами десятками миллионов он не знал и не ведал?

Вот она — эта странная логика, откуда как черпал раньше, так и продолжает черпать сегодня свое оправдание на право убийств миллионов ни в чем неповинных людей и сегодня подпитывающийся Америкой пытающийся вернуться к власти нынешний неосталинизм. И пока он не будет осужден судом международного трибунала, как фашизм, — он будет вновь пытаться захватить власть и продолжить массовые убийства в стране этих недотеп — русских, которые из произошедшего не только так ничего и не извлекли, но и не желают ничего для себя уяснить. А потому сильно рискуют вновь наступить все на те же так и не отставленные в стороночку грабли истории.

 

 

 

 

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 38–46

 

 

Док. 38

Сердюк Федор Иванович родился на Волге в 1917 г. Рассказ записала правнучка Бауэр Татьяна в 1999 г.

Отец считался кулаком, а кулаков надобно было власти раскулачивать. Все добро, таким трудом нажитое, отец не хотел отдавать. За это и за то, что людям раздавал молитвы, отец был репрессирован тройкой УНКВД 11.03.38 г. по ст.58-2-8-9-1 УК РСФСФ 1, приговорен к расстрелу. Расстрелян был 25.03.38 г. О расстреле мама знала, только не хотела верить, ждала отца. В день расстрела пролежала на печи весь день (ноги не шли и сердце тревожно билось). Тогда она поняла, что ее Иван больше не будет лежать с ней на печи. Нас отправили на большом корабле по Волге (было выселение). Когда в очередной раз корабль остановился «отдохнуть», кто-то нехороший украл Вареньку, самую младшую доченьку-куколку. Мама всю дорогу не отпускала от себя ее, а тут отвлеклась, не усмотрела. Плакать не было сил. Одно горюшко за другим! Седина посеребрила черные волосы сорокалетней женщины. Высадили нас в незнакомой стороне. Оказалось, что это село Дубровино Завьяловского района Алтайского края. Все приходилось начинать сначала… началась война. Жить стало тяжело, в поле собирали гнилую мелкую картошку, рвали крапиву и варили похлебку. Мария и Евдокия работали медицинскими сестрами на фронте. Мужики воевали. С войны вернулся только я.

 

 

Вот она где объявленная большевиками «свобода совести»: отца многодетной семьи большевики расстреляли за то, что он переписывал от руки и раздавал людям молитвы. Причем, как свидетельствует протоиерей Михаил Труханов, и сам попавший в ГУЛАГ лишь за чтение Библии, очень многие оказывались здесь именно за веру. И вот какая дикая смертность была в лагерях. В Унжлаге:

«В конце 1941 г. на 123-м лагпункте — и весь 1942 г. до марта 1943 г. на 18-м лагпункте — умирало не меньше 60 человек в сутки, а в отдельные дни умирало до 90 человек» [29] (с. 122).

А таких лагерей по стране?

Сотни. То есть если один такой лагерь в год по 60–80 тысяч человек «сжирал», то по всем лагерям советской страны в этот год умерли миллионы мужчин! И все это не военные потери — это большевицкий удар в спину нашим сражающимся на фронте армиям! Кто еще и здесь занимался вредительствами и ответил ли он впоследствии за свои преступления?

И вот как достигались эти страшные потери. Изголодалых, замученных непосильной работой людей, имеющих на теле гнойные нарывы и вспухшие от водянки ноги, в санчасть бросали вовсе не лечиться, но исключительно умирать. Отец Михаил Труханов свидетельствует:

«нас ничем не лечили» [29] (124).

Но ведь и нечем было: людей сюда не работать присылали, а сгноить до смерти — ведь у лагерных врачей для лечения больных не было не только вообще никаких лекарств, ваты, бинтов, но даже йода…

У людей гноились раны, и они умирали: по 60–90 человек в день.

Но все когда-то заканчивается. Закончилась и война. И что же? На волне эйфории победы произошло ли узникам советских лагерей смерти хоть какое-либо послабление?

Фридман Ю.А., работавший до своего ареста в Наркоминделе и прекрасно разбирающийся в стратегии политики большевиков, вот что сказал в тот момент своим сокамерникам, тщетно надеющимся, что с концом войны придет и конец их жесточайших мучений:

«Ничего не изменилось. Все будет впредь, как нынче есть. Изменения в стране бывают, когда в правительство приходят новые люди с новыми взглядами. У нас этого нет. Наше правительство — коммунистическая партия пролетарского авангарда. Если мы, по ее классификации, отнесены к врагам, то нам и впредь нечего ждать перемен в нашей участи. Врагов надо уничтожать, физически уничтожать! При этом извлекать максимум пользы из труда врагов народа — до их полного физического истребления» [29] (с. 147).

То есть уничтожение десятков миллионов людей в советских концлагерях — это вовсе не чьи-то перегибы на местах — это всеобщая стратегия партии и правительства в отношении людей, заподозренных во враждебности к человеконенавистническим канонам большевизма. Большевики объявили этих людей своими врагами, а потому столь жестоко и истребляли теперь. И даже тогда, когда столь напряженно ведущаяся война закончилась победой.

Причем, в еще худшем положении оказывались те люди, чудом выжившие в лагерях, которых, наконец, освобождали от подневольного труда. Их определяли на поселения в Сибири. Причем, работа предоставлялась им только такая, которой, оставив свое здоровье в заключении, они здесь, вроде бы как уже и на свободе, просто не выдержали бы. А потому, предоставленные самим себе, но оставшись безработными, обязаны были теперь умереть от голода и холода на свободе. Об этом сообщает протоиерей Михаил Труханов, который попал вот в такое же положение после своего освобождения. У него был период, когда средств к существованию просто не оставалось никаких. Но и не только у него у одного:

«Как-то две женщины пришли к коменданту и стали ему жаловаться: “Вот, мы обезсилели и работать в леспромхозе уже не можем, а по нашим силам работы здесь нет. В лагере мы имели крышу над головой, пайку хлеба и баланду ежедневно. А здесь за угол хозяйский платить надо, а денег нет. Заберите нас, просим вас, отправьте опять в лагерь; там мы можем хотя бы дневальными в бараках работать. Нам по 53 года. Мы ходим с отеками на ногах”» [29] (с. 242–243).

Чекисты же им могли ответить только то, что они враги. А врагов по большевистским меркам требуется уничтожать. Сколько миллионов русских людей погибли еще и здесь, вроде бы уже и получив эту столь долгожданную свободу?

 

Док. 39

Валова Елизавета Васильевна родилась в 1917 г. в д. Андреевка Щегловского района нынешней Кемеровской области Рассказ записала Пикунова Наталья в 1999 г. (г. Березовский)

Семья наша состояла из девяти человек: тятя, мама, четыре сестры и три брата. Отец умер рано. Мы росли сиротами. Потом братья поженились, а сестры повыходили замуж. Остались мы с младшим братом и мамой. Но не голодали. И деньги у нас с мамой водились: выращивали поросят, возили их на Кемеровский рудник. Продашь, и себе что-то купишь. Не сказать, что всего вдоволь было. Но мы были и обуты, и одеты. Хозяйство наше было не хуже, чем у других. А потом наступил 1931 г. Начались колхозы. Тогда у людей все отбирали, их хозяйства разоряли, а самих отсылали в Нарым. Ни один из них не вернулся. Даже писем от них не было. Разорили и наше хозяйство. Оставили нам лошадь, корову, штуки две овечки, несколько куриц. Нас не спрашивали, хотим мы или не хотим в колхоз. Иди, и все! Никто не протестовал. Деваться было некуда. Если не хочешь заходить в колхоз, значит, ты идешь против власти, и тебя ссылают. В нашей Андреевке еще до колхозов коммуна образовалась. Тогда нашли 7 кулаков и сослали в Нарым. Но наши деревенские их кулаками не считали. Почитали их как самыми честными тружениками. Они работали, не покладая рук. Их выслали, а из их хозяйств коммуну образовали. При коллективизации эту коммуну к колхозу присоединили. Первого председателя нашего колхоза прислали из города. Я даже фамилию его запомнила Панарин. Его сразу незалюбили. В деревенском хозяйстве он ничего не понимал. Как он начал ездить на коне по паханому полю! Сердце кровью обливалось. Коня было жалко! Одного коня запалил. Второго запалил. Много пил. Осень подошла, собрали урожай, продали. Он все наши деньжонки забрал и уехал. Никто его больше не видел. Все, что на трудодни нам приходилось, увез с собой. И оставил нас на целый год ни с чем. А ведь партийный был! Потом нам из города в председатели стали предлагать других. Но мы стояли на своем. Говорили, что никто нам не нужен, лучше поставим своего рядового колхозника. Так и сделали. Вот тогда нам легче стало жить. В колхозе мы работали с братом вдвоем. Оба несовершеннолетние. Мама уже старая была. Но пенсию, конечно, не получала. В колхозе не было пенсионеров. Рабочий день у нас был ненормированный. Работали с утра до позднего вечера, пока солнце не сядет или пока работу не закончим. Например, на сенокосе не отпускали до тех пор, пока не только сено сгребем, но и в стог его не смечем, и не укроем, как следует. Только тогда запрягали лошадей и везли нас в деревню. За работу нам ставили трудодни. Но с нас часто высчитывали столько, что к концу отчетного года и получать нечего. Осенью на трудодни хлеб выдавали. Его нам едва хватало до Нового года. Да и какой это хлеб! Первоклассный государству сдавали, а нам хлеб второго и третьего сорта доставался. Мясо у нас свое было, а вот хлебушка всегда не хватало. Наш председатель давал нам, женщинам, лошадь, и мы ездили за ним в магазин на рудник. Он от нас был недалеко километров шесть. В магазине хлеба давали только по две булки в руки. Стояли в очереди весь день. Какие копейки с продажи мяса заработаем, у нас их все по налогу забирали. Рудник был рядом. Мы могли бы уехать. Но не было паспортов. Справки, которые мы просили у председателя, нам не давали. Могли бы воровать колхозное добро. Но с этим строго было. Обнаружат в кармане зерно, дадут пять, а то и десять лет. Но друг у друга не воровали. Это было позорно! Даже замков не было. Двери на палочку закрывали, чтобы люди видели, что дома никого нет. Не то, что сейчас. Был у нас в селе только один разъединственный пьяница Шипицын Андрей. Но он тоже работал в колхозе, как все. Школа у нас была только до 4 классов. Я ее и окончила. Открыли вечернюю школу. В нее очень много ходило взрослых. Но это еще до колхозов. А потом, когда в колхоз загнали, учиться ни ребятишкам, ни взрослым уже некогда было. Церковь была в Промышленке. Ходили в нее как на праздник. Бывало, мама настряпает на Пасху, мы с братом пойдем в церковь, стоим всю ночь. Но ее разрушили. Куда иконы делись, не знаю. А из церкви сделали амбар, куда хлеб ссыпали. В колхозе никто не жил справно. Все жили плохо. Даже на ноги обуть нечего было. Нищета была. Мне нечего больше сказать. Да и вспоминать не хочется о такой тяжелой жизни!

 

Док. 40

Мазурина Матрена Тимофеевна родилась в 1917 г. в д. Демидово-Карповка Мариинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Луконина Светлана в 1999 г. (д. Сокольники)

Во время коллективизации церкви закрывались. У нас в деревне была своя маленькая церквушка. Ее не стало. Сняли колокола и кресты, но саму не разрушили. Церкви использовали под склады, куда ссыпали зерно. Священников ссылали… Рабочий день колхозника был ненормированным. Во время страды работали от темна до темна… Кто опаздывал или не выходил на работу по неуважительной причине, с того снималось сразу пять трудодней. За воровство колхозного добра, за «горсть гороха», судили и давали пять лет тюремного заключения… Кто такие пенсионеры, колхозники и «слыхом не слыхивали». Они даже не знали про такое… Колхозники были в основном неграмотными. Грамотными считались те, у кого было 4 класса образования. А те, кто закончил 7 классов, работали учителями в сельских школах…

 

Док. 41

Захарова Любовь Григорьевна родилась в 1917 г. в с. Луговом Алтайского края. Рассказ записала Силина Наталья в 1999 г. (г. Прокопьевск)

Мужики работали от зари до зари в поле. Отец был трактористом. Колхозное добро, безусловно, воровали. Сено, скотину. В народе это не считалось воровством. Если, например, своровали зерно или другое что-нибудь, то за это могли расстрелять. До коллективизации все в деревне жили в достатке, все работали. С коллективизацией хозяйство приходило в упадок, жить стало хуже. Стали много воровать, поэтому дома стали закрывать на замок… Моих детей в деревне не осталось, там трудно жить, поэтому почти все поразъехались. В сегодняшней нищете виновата власть и сами крестьяне. Все хотят хорошо жить, но никто не хочет работать… Сейчас, во всяком случае, хуже не стало. Было, конечно, и то, что взамен старых порядков приходили чуть измененные новые. Жили помаленьку. Живем и в годы реформ. Будем жить и после них. Все пережили, все стерпели! Нам не привыкать!

 

Док 42

Иванова Евдокия Гавриловна родилась в д. Игратовка на Украине в 1917. Рассказ записала Соломыкина Александра в 2001 г. (г. Кемерово)

Когда началась коллективизация, мне двенадцатый год шел. Помню, крик, плач. Всех из дома выгоняли. Ничего взять с собою не давали, кроме того, что на себе было. Сажали на подводы и куда-то увозили. Говорили, что в Сибирь везут. Семья у соседей большая была. Страшно было, когда их увозили. После раскулачивания в деревне сразу тихо стало. Одни собаки выли. Мы все по домам сидели. И никаких вестей от них не было. Никогда, никто их не вспоминал, боялись. И до сих пор никто не знает, что с ними стало. Мы-то бедные были, нас не тронули. Отец добровольно в колхоз пошел. Собирали, говорили, что будет очень хорошо. Ни в чем, мол, не будем нуждаться, ни бедных, ни богатых не будет. Работали мы от зари до зари. Тяжело было, голодно… Тыквы в печке сушили, толкли, пекли лепешки из отрубей. У нас не было даже обыкновенной сковороды. Ничего у нас не было. Буряков натушим, наварим, вот и вся еда. Потом в 33-м году голод стал везде. Пошла я раз в райцентр, в столовой детей беспризорных кормили. Дядька говорит: «Ты что здесь, пойдем еды возьмем». Дали мне манной каши, хлеба кусочек. А он отобрал у меня, и съел, сукин сын. А я стою, смотрю, молчу, плачу. А что скажешь-то? А в 19 лет я замуж вышла. Какая там мебель! Переодеться-то и то не во что было. Радио включили, мы и рады были. Каганец (железная крышечка и жир) коптит весь наш свет. А молодежь-то все равно собиралась веселиться. Вечерки были. Ах, какие были игры, танцы какие были! (смеется). Нет, раньше много не пили, время знали. Вот праздник какой-нибудь отгуляют, неделю гуляют. А как рабочая пора настала, все прекращают. И все лето не пьют, не гуляют. Разве когда зимой выпьют, да осенью, когда свадьбы играют. Церковь у нас не разбили сразу. И то! Ведь помолишься, чище станет. Разобрали ее уже позже, амбар из нее сделали. В школу я ходила недельки две, потом дочка родилась. Читать так я и не научилась, писать только простые слова. А те, кто 3 класса имел, это уже шибко хорошо было. Такие чинами работали уже. Ох, и врагов народа помню. Уже дети у меня были. Пришел как-то сосед с работы. Подошел «воронок» и забрал его. Взяли — и с концами. И с тех пор его не видали. Приписали ему злодейство. Дескать, клади сжег. Во всех деревнях сажали людей. А уехать никуда нельзя было, документов не было. Человеку справку давали. А когда война началась, ох, ох! У нас уже в августе был немец и три года толокся. А ведь мы работали на него. И вот теперь справку взять не могу о работе во время войны. Не знаю где взять. Пишу, все молчат. А после войны жить не лучше стало. А налоги какие большие были! На корову налог сдать теленка, 4 кг масла, 400 л молока. Потом пошли эти облигации. Деньги с нас выжимали. А сколько детей в войну погибло! В 14 лет всех увозили. Куда? А Бог их знает. Кого в Германию. Кого на Урал или Сибирь. Уж и не знаю, куда лучше. Тяжелая судьба была у всех. У нас два брата на фронте убило, один умер. Сестра (ей 80 лет) на Украине осталась. Что с ней? Как она? Поехать — не поедешь, и писем нет. Вот так и живем.

 

Док. 43

Дряхлова Клавдия Дмитриевна родилась в 1917 г. в с. Бондари Тамбовской области Рассказ записал Юрлов Василий в 2001 г. (г. Кемерово)

Из хозяйства у нас имелись только куры и огород, с которого и питались. Мать нанималась еще работницей в зажиточную семью. Наша семья вступила в колхоз сразу же при его образовании, где-то в 1929 или 1930 г. Помню лишь одну зажиточную семью, которую раскулачили. Глава той семьи был очень грамотным человеком. Семья у него была большая, человек 15. Очень трудолюбивая… Говорили, что их увезли в Соловки… Ждали все время лучшего. Но, по правде, мало что изменилось в нашей семье и в других семьях после коллективизации. Хотя колхоз был мощный. Хорошо помнится день, когда пришел первый трактор. Высыпала вся деревня. Удивлялись, как можно пахать без лошади?! Удивления и радости не было конца. Активисты колхозов были из бедняков. Из бедняков был и председатель Михаил... Он был очень справедливый и проявил себя умелым руководителем… А если хороший хозяин, то и колхоз хороший… Люди, которых забирали, как врагов народа, у нас были… В одну ночь забрали сразу 30 человек, словно, по разнарядке. Забрали и председателя сельсовета Селиванова, очень хорошего, культурного человека. Его жену отправили в другое село. Очень мы голодали в 1933 г., питались только супчиком из гречневой крупы. Но семья осталась жива. В 1941–46 гг. тоже очень голодно было, хлеба давали 200–300 г по карточкам на человека в день… Все купленные вещи накапливались годами. Первый холодильник «Саратов» купила в 1975 г., второй — в 1989 г…

 

«Саратов» — это был очень маленький холодильничек. И даже он — приобретен лишь в 1975 г. Вот так жила в самые лучшие времена Советского Союза приговоренная большевиками к разорению русская  деревня…

 

Док. 44

Бырбина (Салютина) Аксинья Фоминична родилась в Курской области в 1917 г. Рассказ записала Станкус Наталья в 2001 г. (Кемерово)

У моих родителей было 14 детей. В живых осталось только четверо: Илларион, Арина, Наталья и Аксинья. Коллективизация у меня ассоциируется с нищетой и грабежами. Семья наша имела 14 коров, много лошадей, овец, кур. Все было нажито собственным трудом членов семьи. Во время коллективизации отобрали скот, забрали из дома все съедобное. Кулаки — это трудовики, а бедняки, в основном, лентяи. После раскулачивания семью отправили в Алтайский край в село Просладуха. С собой разрешили взять только кое-какую одежду. В дороге умерло трое детей. Отношение односельчан к раскулачиванию было различным. Кого раскулачили, те плакали, а некоторые даже кончали жизнь самоубийством... Когда приехали в Сибирь, вырыли землянку и несколько лет жили в ней. Но и здесь людей стали сгонять в колхозы. Мы к тому времени уже имели корову, лошадь, теленка, амбар с зерном, землю. Все отдали в колхоз. Мы уже знали, что может быть, если не сдашь добровольно… Люди во все времена живут по-разному. Но лично мы одевались и жили лучше до коллективизации. Тут и говорить нечего. В наше время трудно было тем, кто считал себя по-настоящему хозяином земли. Человек привыкает ко всему. Прошли годы. Люди постепенно привыкали к новому образу жизни. Но крестьянам и колхозникам трудно было всегда. Рабочий день колхозника весь световой день. Оплата их труда исчислялась трудоднями. По трудодням колхозники получали зерно, которого не хватало для того, чтобы прокормить семью. Поэтому были случаи, когда воровали колхозное добро (сено, зерно, поросят). Я была дояркой. Бригадир следил, чтобы доярки не пили молоко. А мы пили, так как были всегда голодны. Колхозники это не считали воровством. В доколхозной деревне крестьяне жили намного лучше. И, кроме того, они все время верили в Бога и помнили заповедь «не укради». Поэтому и замков на домах в доколхозной деревне не было… В деревне врагами народа считались люди, которые были не согласны с колхозным строем. Это люди были смелые, не боявшиеся того сурового времени 30-х годов. В то время достаточно было только ложного доноса, чтобы человека забрали как «врага народа». Я помню, как забрали нашего соседа Анисимова Егора. В стране в 30-х годах был голод и очень сильный. У колхозников забирали буквально все, что можно было есть. Люди пухли от голода, ели лебеду. Мой отец, Фома Романович, в 1933 г. умер от голода. Этот страх голода я пронесла через всю жизнь. Если сейчас в доме вдруг кончается хлеб, я тут же посылаю кого-то из домочадцев за хлебом. И на стол я первым всегда ставлю хлеб. В сороковых годах тоже было голодно. Мужчины ушли на войну. Многие погибли. Полстраны было в руинах. Украина, Белоруссия заняты фашистами, да еще и неурожай. Все это сказалось на нехватке продуктов питания. Но голод 31–33 годов был намного страшнее… Колхозникам разрешалось иметь свое подобное хозяйство, но оно облагалось большими налогами. Если колхозник держал кур, нужно было сдать определенное количество яиц. Держал корову — сдавал молоко, держали овец сдавали шерсть… В деревнях с начала века были построены церкви. Но коммунисты превратили их в зернохранилища и школы. Однако люди не утратили веру в Бога. В 30–40-х годах люди были до того напуганы политикой партии, что о Сталине говорили только хорошее. А если что-то не нравилось, говорить об этом было опасно. Иначе можно было прослыть «врагом народа», а это значит, — сталинские лагеря на многие годы. В том, что деревня до сих пор не может выбраться из нищеты виновато правительство, советская власть. За свою почти 50 летнюю трудовую жизнь я ни разу не была на курорте. Холодильник купила через 40 лет после свадьбы.

 

То есть это, как минимум, 1975 г.! Вот только к какому времени русский человек смог покуситься на такую неслыханную в русской деревне страны социализма «роскошь» — холодильник…

Причем, что люди три года в советской стране еще задолго до войны жили в землянке —  вовсе не является каким-то исключением:

Даже в 1933 г., то есть через 4 года после начала великой стройки, 57% строителей Кузнецкого металлургического комбината жили в землянках [32] (с. 279).

Такой вот большевики устроили в своей стране «рай»…

 

Приложение (архивные документы):

«Выписка из постановления Объединенного заседания Киселевского РК ВКП(б) и Райсполкома “Об обязательной поставке яиц государству колхозами, колхозниками и единоличниками” 29 марта 1941 г. г. Киселевск. В соответствии с постановлением Обкома КПСС и Облисполкома от 25 марта 1941 года “Об обязательной поставке яиц государству” Райком ВКП(б) и Райисполком постанавливают: Установить для всех колхозов района одинаковую норму обязательной поставке яиц государству по 7 штук с одного гектара пашни. Установить средне-годовые нормы обязательной поставке яиц государству колхозами в 1941 году в размере 70% от нормы, установленных настоящим постановлением с тем, чтобы начиная с 1942 года применялись нормы установленные в пункте 1 настоящего постановления одинаковые для всех колхозов. Установить начиная с 1941 года для всех колхозников и единоличников района годовые нормы обязательной поставке яиц государству колхозными дворами 100 штук и единоличными хозяйствами 130 штук. Обязать зав. райно тов. Горбач и всех представителей колхозов полностью укомплектовать птицефермы в соответствии с утвержденным планом с таким расчетом, чтобы план яицпоставок каждым колхозом был выполнен в установленные правительством сроки. Рекомендовать правлением колхозов сдавать в счет яйцепоставок уже имеющие яйца в порядке аванса. Секретарь Киселевского Райкома ВКП(б) подпись П. Смирнов. ГАКО. Ф. П-208. Оп. 1. Д. 4. Л. 116.

Подлинник.

Машинопись. Лексика и орфография документа даны без изменения» [532] (с. 169–170).

 

Док. 45

Ляшенко Полина Степановна родилась в 1918 г. в с. Васильки на Украине. Рассказ записала внучка Курбатова Евгения в 1999 г.

Семья наша была большая… Нравы в семье были строгие, с самого детства девочки много работали, помогая по дому и в поле. Жили не бедно, но и не в роскоши. Имели несколько лошадей, коров, овец, свиней, домашнюю птицу. Дом у нас был большой и справный. Работы в таком хозяйстве хватало всем. Мне было лет семь, когда отец стал меня будить рано утром, чтобы я подоила коров. Село наше было большое. В нем жили разные люди — и богатые, и бедные. Я хорошо помню, что деревенская беднота чаще не богатела именно потому, что предпочитала работе пьянку да болтовню. А работящие — кулаки да середняки — им были не по нутру. Позже, когда в селе организовали колхоз, мой отец, Степан Ляшенко не пожелал в него войти. Он был середняком и не хотел гнуть спину на кого-либо, кроме себя и своей семьи. Потому и пострадал. Сначала раскулачивали самых богатых людей села кулаков. Оставляли им только чуть-чуть еды да кое-что из одежды. Сажали в вагоны и куда-то отвозили. Потом беда пришла и за середняками. Семья Ляшенко оказалась в их числе. Летом 1930 г. к нам во двор пришли какие-то военные во главе с председателем колхоза. Имущество описали до самого последнего гвоздя. Сказали, что нам предстоит дальняя дорога и разрешили взять немного одежды да хлеба. Мне тогда было 12 лет. А самой младшей из сестер, Верочке, — 2 года. Отца моего отправили в лагерь на Север. А нас с мамой куда-то долго везли в товарном вагоне. Это была страшная дорога. Нам практически не давали ни еды, ни воды. Маленькая Вера заболела дизентерией и умерла. Остальные доехали до маленького шахтерского поселка, который в 1936 г. стал городом Киселевском. Сначала об отце мы долгое время ничего не слышали. Лишь в конце тридцатых годов он приехал к нам в Киселевск весь больной. К тому времени мама умерла, заболев скоротечной формой туберкулеза. Мы остались одни в чужом городе, без родни, без друзей. Старшие пошли работать, добывать младшим кусок хлеба. Я сначала нянчила детей, убирала в домах за гроши или какую-нибудь еду... Когда мне исполнилось 16 лет, пошла работать на шахту. Работала много. Стала получать кое-какие деньги… Работая на шахте, училась на вечерних курсах бухгалтеров, закончила их с прекрасными результатами. Стала работать в бухгалтерии своей же шахты — сначала младшим бухгалтером, потом доросла до начальника отдела. За это время, конечно, произошло и множество других событий, одно из самых страшных — это война. Мой друг, Яша, с которым мы стали встречаться незадолго до войны, одним из первых добровольцем ушел на фронт. До сих пор сохранились несколько фронтовых треугольничков от того молодого парнишки, который потом стал отцом твоей мамы и твоим дедом. В войну пришлось несладко. Помимо работы в бухгалтерии, работала на заводе, делала снаряды для фронта. А после работы еще ходила дежурить в госпиталь. Спать практически не приходилось. Домой не приходила неделями, прибегала только, чтоб вынуть из почтового ящика весточки от Яши. Муж моей старшей сестры Марии тоже воевал. Ему посчастливилось вернуться домой. Также как и моему Яше. Скромную свадьбу сыграли сразу же после войны. В 1946 г. родилась дочь Александра, в 1948 г. дочь Татьяна, твоя мама. Жить было трудно, но всегда была вера в лучшее: война кончилась, все должно быть хорошо, будет людям счастье на века! Хотя после войны еще долго получали хлеб по карточкам. А одежда стоила огромные деньги. И после войны приходилось очень много работать… Сначала жили в коммуналке, потом заняли эту же двухкомнатную квартиру целиком. Причем, обе наши дочери с семьями жили с нами, так как не могли получить собственные квартиры. Однако детям мы постарались дать образование, закончить институты. На курортах отдыхала, но очень редко. Теперь вот за раскулачивание, постигнувшее нашу семью, я получила прибавку к пенсии. Там еще какие-то льготы. Это государство таким образом пытается загладить вину перед нами. Но разве этого достаточно за разбитое детство, погибших близких, нечеловеческий труд и слезы?!

 

И сколько же загублено еврейскими большевиками маленьких русских детей, которых неделями не только не кормили, но даже и не поили, брошенных в холоде умирать раздетыми в вагоны для перевозки скота?! И сколько матерей поседело от безсилия чем-либо помочь своим умирающим малюткам (дети ясельного возраста погибали практически все)?!

И после всего вытворяемого большевики, набравшись наглости, нас баснями еще кормят про детские пионерские лагеря, дома отдыха и санатории! Какая же подлость содержится в этом страшном человеконенавистническом режиме, так нагло вравшем нам всю нашу жизнь! Ведь только сегодня обнаруживается, что люди молчали о тех страшных временах вовсе не потому, что времена были радостными и радужными, в созвучии бравурных маршей, передаваемых по радио и тиражируемых в кино. А потому что лишь за нечаянно оброненное слово о творящемся в то время в стране чекистском безпределе людей забирали в неизвестность, откуда они уже никогда не возвращались. Причем, уже и в 60-е и вплоть до конца 80-х эти массовые убийства «говорунов» так и продолжались. Но чтобы сделать это незаметнее, ГУЛАГ и расстрелы заменили дурками, где людей закалывали насмерть или делали из них идиотов. Потому-то говорить о том, что здесь творилось в эпоху большевизма, все боялись, вплоть аж до середины 90-х годов! Но ведь и сказано было тогда в средствах массовой информации только о евреях, то есть о палачах, погибших в 37-м. О многомилионных потерях русских людей пропаганда предпочла отмолчаться и тогда: Коротичи надсадно выли о разнесчастных детях Арбата, то есть о переселившихся в Москву из западных малорусских местечек евреях. О детях тех самых изуверов, у которых руки по локоть были в русской крови...

 

 

Док. 46

Дубровская Анна Александровна родилась в 1918 г. в д. Барановке Щегловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Барановка)

В колхозе я работала с 10 лет. Работала за взрослого от зари до темна. Чистила вручную колхозные поля от сорняков. В 13 лет я уже косила литовкой. Мы с подругами выкашивали лога, где конные сенокосилки не могли пройти. С 14 лет пошла работать дояркой. И 21 год своей жизни я вручную доила колхозных коров. Теперь от того у меня руки ноют и не поднимаются. На дойку ходили за 14 км от деревни. Дойка была трехразовая. На каждую доярку приходилось по 16—20 коров. Вот и работали мы с коровами и днем, и ночью. Мы не только доярили, но и сами сено косили, силосовали. Ой, и досталось нам!.. В колхозе за работу нам записывали трудодни. Я дояркой вырабатывала 500–600 трудодней, этого мне хватало. А вот на колхозном поле люди, работая от зари до темна, получали всего по 150–200. Этих трудодней им едва хватало отчитаться по норме. Если меньше нормы выполнишь, могли и засудить. За трудодни давали хлеб. Но только всего один год на трудодни нам дали достаточно хлеба. А потом вообще ничего не давали. Задаром работали. Все выращенное сдавали государству. Как-то наш председатель пожалел колхозников и выдал нам хлеб без разрешения властей. Его судили. Бабы его сильно жалели… Помимо сельхозработ колхозники должны были лес заготавливать и сплавлять его. Для кого эти заготовки мы делали, не знаю. Сказали делать, мы и делали. Тогда лишнего люди не спрашивали. Опасно было вопросы задавать. На лесозаготовках я попала под лесину, чуть не покалечилась. Но зато потом от лесозаготовок я уже освобождалась. У меня общий стаж работы в колхозе 40 лет. На курорте я никогда не была. Детей рожала и то ни разу в декрет не ходила. После родов две недели отдохну и на работу выхожу. За пределы Кемеровской области не выезжала никогда. Всю жизнь только работала да работала, ничего интересного в жизни не видела. Добра не нажила... Из нашей деревни до войны угнали много мужиков. Сказали, что они были кулаками, а потом уже из колхозников взялись враги народа. Забирали самых работящих крестьян, которые трудились много и жили хорошо. А лодырей не тронули. У нас два брата Голева жили. Один — трутень, другой — работяга. Трутень в деревне остался, а работягу забрали и, говорят, убили. Как тут понять?! Трутень спит до обеда, на своих полях не работает, а работяга на поле с 5 утра вкалывает. Один — бедняк, другой кулак. Один хороший, другой плохой. Как это понять?! Я не знаю. И ведь люди ничего на то не говорили. Боялись! У моего папы всех братьев забрали. Сначала они шесть братьев со своими семьями вместе жили, а потом разделились. Хозяйства у всех были добротные. Их посчитали врагами народа. Хорошо хоть жен с детьми оставили в деревне. А ведь в колхозе они работали не хуже других. И таких семей у нас было много. Из шестерых братьев отца только один и вернулся. Остальные погибли. Он рассказывал, как они построили домик в тайге на лесоповале. Но пришли люди, уполномоченные властью, и выбросили их на улицу — живите, где хотите. Рассказывал, как на лесоповале работали, как люди умирали от тяжелого труда и голода. Рассказывал, как издевались над ними. Однажды им привезли много еды. Сказали, что они есть могут, сколько душе угодно. После долгого голода люди набросились на еду. А наутро в живых осталось только три человека. Это сейчас каждый школьник знает, что после голода нельзя много есть. А тогда люди этого не знали. Мой дядя конюхом работал, питался вместе с конями, наверное, поэтому и выжил. Вот так мы работали и жили. Мужиков от нас отнимали и угоняли непонятно куда и непонятно зачем. А мы, бабы, работали и за себя, и за мужиков. Слава Богу! Моего мужика не забрали.

 

Как такое должно квалифицироваться? Обыкновенный фашизм?

Да уж нет — это уже какой-то совсем извращенный фашизм — здесь зверье много кровожаднее фашистов будет: просто так собирали мужиков и ни за что ни про что — угоняли в неизвестном направлении!!! И никто из них назад не возвращался! Не надо было большевикам свидетелей их произвола в живых оставлять — это в их планы вовсе не входило. А потому только один, может на многие тысячи таким вот образом ни за что и ни про что угнанных, и то по чистой случайности, уцелел. Но только по той причине, что вместе с конями, чтобы с голоду не умереть, лошадиной едой  питался… Вот где роги Бафомета торчат у лютого большевицкого социализма. Мало того, из этого откровения старожила мы узнаем, что детей насильно заставляли трудиться с 10 лет! И после этого большевицкая пропаганда пытается нас уверить, что якобы именно они и отменили детский труд, якобы существовавший только в Царской России!

 

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 47–54

 

Док. 47

Федорина Александра Константиновна родилась в 1918 г. в д. Абашево нынешней Кемеровской области. Рассказ записан Тюпиной Ольгой в 1999 г. (п. Абашево)

Моя мать, Вахромеева Прасковья Дмитриевна, и отец, Трушкин Константин Акимович, оба из деревни Бутовой-Степной. И тот и другой жили в работниках. Мы, дети, никогда не слышали, чтобы они промеж собой скандалили. Изба у нас была одностеночка, деревянная. А у некоторых были и мазанки. На столе салатов, как сейчас, конечно, не было. Но поесть всегда можно. Особенно на праздники. После коллективизации все, конечно, изменилось. Голод стал. Хлеба не было. Кисели всякие варили. Лебеду ели. В войну потом это повторилось. Хорошо хоть картошка была. Из нее все пекли. И хлеб тоже. Мама умерла рано, еще до колхозов. Осталось нас шестеро детей, самому младшему, из которых четыре года. Я тоже маленькая была. Пришлось по миру ходить, то есть, в побирушках. Я долго ходила, пока меня не отдали в няньки, в Денисовку. В мои обязанности входило только за ребенком смотреть. Делать ничего не заставляли, не обижали. Но чужое, оно чужое и есть. Все вместе жили, а я одна. Очень тянуло домой. Однажды собралась и ушла: сама ребенок еще. Мне было лет двенадцать, когда наши уехали в Новостройку на заработки. Оставили нас вдвоем с младшим братом, чтобы мы огород поливали, да за домом присматривали. Есть нечего было. Пойду в д. Гагаркино, где отцовы братовья жили. Пока иду по деревне, побираюсь где хлеба буханку дадут, где накормят. Да братья еще чего дадут. Им же неудобно, что племянница побирается. Вот и живем с братом неделю. Потом опять иду к дядькам «в гости». К беднякам люди относились по-всякому. К нам плохо не относились. Помогали кто чем мог. К богачам так же, к одним хорошо, к другим плохо. Это от человека зависит. Когда открыли школу, то в нее принимали только по одному человеку из семьи. Брата вот старшего взяли, а меня нет: рассаживать детей некуда было. Но потом и меня взяли. Училась охотно. Но вскоре родители перестали пускать меня в школу. Как и большинство других. Семьи большие, их кормить надо. Это потом по городам учиться стали, а в деревнях не до того было. Я потом в вечернюю школу ходила. Вот теперь только расписываться и умею… С 1932 г. я стала работать в колхозе. Детворы тогда много в колхозе работало. Пололи хлеба. Баловались, конечно, много вытаптывали. Тут уже я какой-никакой хлеб стала получать, да по пять копеек за трудодень. После уборки на полях что-то оставалось. Мы собирали. За это судили. Все равно ведь пропадало. Но нельзя было, и все тут. Боялись, но собирали. А что делать было? Голодно. Работали много. Но — ни обуться, ни одеться. И на работе и дома ходила босиком. Замуж вышла. Платье у меня всего одно было. От матери досталось. Вещь дорогая. Одевала только по большим праздникам. Родила дочь, завернуть не во что было. Она у меня целый месяц нагишом лежала. Никакой свадьбы у нас с мужем не было. Сошлись — и все. Свекровь ушла, оставила нам одно ведро, две ложки да чашку. Вот и все хозяйство. А то, что имеем сейчас: дом, корову — это мы уж после войны заимели. Как проходила коллективизация и раскулачивание, я как-то не запомнила. Вроде загоняли в колхозы. Скотину и машины, — все забирали. Но мне, кажется, как только советская власть началась, так и стала поджимать богатеньких. Кто-то успел сбежать. Продал добро, и больше его не видели. Другие пострадали за свое же добро. Ссылали тех, на кого кто-то заявление написал. Некоторые потом вернулись. Зло, например, я на тебя стану держать, напишу заявление, тебя и заберут. И все! Потом так делалось в 1937 г. Одного из моих дядек так забрали. Он в колхозе за жеребцами ходил. На него кто-то за что-то донес и забрали его, как тогда говорили, «по линии НВКВД», как «врага народа». А какой он враг? Он труженик был. Как все… После войны тяжело жили. Налогами нас давили очень даже хорошо. Держишь свинью — отдай 500 руб. налогу, поросенка 500 руб., корову 500 руб. Но и тех нельзя было держать, сколько хочешь. Корову, например, можно было держать только одну. Лошадь держать совсем не разрешалось. А тут еще кроме денег надо было налоги продуктами сдавать: молоко сдай, шерсть сдай, яйца сдай, мясо сдай, овчину — сдай. Себе ничего не оставалось. Вот уж когда Маленков все отменил, тогда, конечно, мы стали получше жить. Нам дали паспорта, ввели выдачу аванса деньгами (один раз в квартал), отменили налоги на тех крестьян, которые хозяйства не имели, повысили закупочные цены на сельскохозяйственные товары.

 

Вот так: наибеднейшие люди — и те сообщают, что до коллективизации они жили много лучше. А при колхозах — даже новорожденного ребенка завернуть не во что было! Месяц голым в люльке лежал — как не умер — не понятно: так-то вот большевицкая власть обставляла своей «заботой» материнство! И это не в лживых большевицких агитках, но то, что творилось по России на самом деле!

 

Док. 48

Бабушка Аня N (фамилию и деревню просила не называть) родилась в 1918 г. в Тисульском районе нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Касьянова Екатерина в 1998 г. (г. Кемерово)

Раскулачивание я видела собственными глазами. Наша семья попала в число раскулаченных. Мы имели две лошади и веялку. Никакими эксплуататорами мы не были, как про таких, как мы, писали. Мы работали днями и ночами. И забирать у нас хлеб, скотину и инвентарь было несправедливо. Мы, также как и другие, были простыми людьми и всего добились своим трудом. Тем более обидно, что наш скот, согнанный в колхоз, вскоре покрылся чесоткой и стал вымирать. За ним плохо ухаживали. Раскулачивали свои же, деревенские. Но были случаи, что приезжали и из города. Забирали в основном скот и хлеб. Все плакали. Я считаю, что в книгах и кино про коллективизацию то время показали не совсем правильно. Они не показали того страха, что мы испытывали. Было всем страшно! Завтра и тебя могли раскулачить. Сильно, очень сильно переживали. Мы были все слезно обижены. Пока в 1929 г. не сделали коммуну, а потом колхоз, мы питались хорошо. Хлеб и мясо ели всегда вволю. И не только в нашей семье. После раскулачивания мы питались как попало, как могли. Нас раскулачили, но из деревни не выселили. Мы сами уехали в город Щегловск. Выехали в апреле во время таяния снега. Наша речка сильно разлилась и затопила мост. Люди сами сколачивали плоты и переправлялись. Многие из нас тогда утонули. До Щегловска добирались сначала на поезде, а потом на лошади. Ели что придется. В Щегловске оказалось много таких, как мы. Милиция гнала нас обратно. Поселились в коммунальной квартире, где до нас уже жили семь человек. Родители устроились на работу. Я пошла в школу. В школе я была отличницей. В 1937 г. поступила в медицинское училище, через два года закончила с отличием и стала работать в местной больнице. На весь Щегловск была одна скорая помощь. Да и та на лошади. Проработала до начала войны. Потом меня взяли на войну. Замужем я не была, детей у меня нет. Надорвалась на войне. Конечно, парни у меня были, но замуж выйти не пришлось. В 1965 г. получила однокомнатную квартиру и обзавелась обстановкой. На курортах была много раз. Ездила по турпутевкам.

 

То есть вот вариант, когда с огромнейшими потугами, но люди вырвались из деревни в город. А потому человек обзавелся всем тем, чем колхозники обзаведутся лишь четверть века спустя, уже в 60-е.

 

Док. 49

Лапина (Маслова) Федосия Кузьминична родилась в 1918 г. в с. Яя-Борик Яйского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Бойко Наталья в 1999 г. (п. Яя)

По рассказам родителей наше село образовалось в 80–90-е годы прошлого века. Сюда приехали в основном выходцы из Курской губернии. За освоение новых земель они были освобождены царем от всех податей на 20 лет. Потом этот срок продлили еще на 10 лет. А потом была революция… Время коллективизации помню хорошо. В 1929 г. в нашем селе образовалась коммуна. У крестьян отобрали все, даже кур. Коров, лошадей, овец, конечно, тоже. Люди плакали. Никому не хотелось отдавать свое добро. Но сделать ничего было нельзя… С коммуной ничего не получилось. Она просуществовала всего один год и развалилась. Скотина стала дохнуть, ее раздали хозяевам. Но не всю. Коров вернули только по одной на двор, лошадей вообще не возвращали. А в 1930 г. опять начали сгонять. Теперь уже в колхоз «Луч». Крестьяне, конечно, сопротивлялись. Охотно туда шли только лодыри. Тех, кто был против колхозов, раскулачивали и отправляли в Нарым. Кажется, куда еще дальше Сибири ссылать? Но нашли Нарым. В октябре 1930 г. из нашей деревни несколько семей отправили туда. До нас дошли вести, что многие из них до Нарыма не доехали. Они погибли при переправе через Томь. Тогда было очень холодно, дети заболели и умерли. Наша семья чудом избежала раскулачивания. Очень трудно было расстаться со своим добром. Ведь его своим трудом наживали… В том же году разорили церковь. В деревне жил очень верующий человек, самый верующий из всех нас. Звали его Петрушка. Вот этого самого Петрушку заставили снять колокола и увезти в Ижморку, которая тогда была нашим районным центром. Иконы в доме нам запрещали держать. Мы их прятали. Тайком молились… В колхозе был всего один коммунист по фамилии Макаренко. Его боялись, как огня. Он всегда ходил с пистолетом. За глаза люди называли его надсмотрщиком. Говорили, что ему «только плетки и не хватает». Когда и как он стал коммунистом, никто не знал. Говорили, что в соседнем селе Почитанка его приняла партячейка... Работать в колхозе было очень трудно. Дневная, например, норма на жатве 50 соток на один серп. Да еще давили налогами. Налог накладывался на каждого, как только ему исполнялось 16 лет. Когда началась война, стало еще труднее. В войну и после войны колхозники облагались большими налогами. Они назывались госпоставками. Колхозник должен был сдать в год: 300 л. обезжиренного молока, 200 л. молока стандартной жирности; 40 кг мяса, 1 свиную непаленую шкуру (независимо держишь ты свинью или нет); 10 кг сухого табака; 100 яиц; 400 кг картошки; 4 кг брынзы; 1 кг шерсти на одну овцу. Эту норму госпоставок мы обязаны были сдавать независимо от урожая. Кроме того, мы обязаны были брать государственный заем. Каждый работающий в колхозе должен был купить облигацию за 300 или 500 руб. Но у нас денег не было, так как за трудодни полагались только продукты. Каждый колхозник за год должен был отработать не меньше 120 трудодней. Что такое трудодень? В нашем колхозе он равнялся 100 соткам. Нарубить и привезти воз дров 25 соток. Привезти конский навоз 25 соток. Трудодень получить было не так уж и легко... Если колхозник вырабатывал меньше годовой нормы, его судили и давали 10 лет. Мотивировка была «ведение паразитического образа жизни»... Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать. Из колхоза-то они убежали. Но когда пришли устраиваться на производство, с них потребовали справку от председателя колхоза. Ее не оказалось. Их вернули в колхоз, судили и посадили в тюрьму. Вырваться из колхоза было почти невозможно. Колхозник обязан был не только хлеб выращивать. Зимой нас посылали на лесозаготовки. Нас посылали на строительство шахт в Анжеро-Судженске. Мы и дороги строили. Приходила разнарядка: прислать столько-то колхозников. Нас и посылали. Мы работали даром. В войну и после войны сильно голодали. Но даже колосок боялись унести домой: вдруг кто-то донесет. «Подлизал» у нас хватало. С фронта несколько человек вернулись коммунистами. Эти уже отличались от плеточника. Им приходилось уже самим работать, пример показывать. Вздохнули колхозники во времена Хрущева. В 1956 г. отменили трудодни и ввели оплату деньгами. А в 60-е годы мы уже и паспорта получали. Колхозникам даже пенсию стали выплачивать, о чем мы раньше и представления не имели. Правда, она была небольшая, и оплата ее равнялась 10 трудодням. Прожила большую и трудную жизнь. Но самая лучшая жизнь была тогда, когда мы вели единоличное хозяйство!

 

Так что узаконенное большевиками рабство честных тружеников села закончилось лишь в 60-е…

 

Док. 50

Быкова Матрена Степановна родилась в 1918 г. в д. Топки нынешней Кемеровской области. Рассказ записали Огородникова Анна и Рыбалко Алена в 2001 г. (г. Топки)

Я захватила только начало коллективизации, так как семья уехала из деревни в 1931 г. Жили мы в своей деревне неплохо. Отец два года работал уполномоченным по коллективизации. Образования не имел. Во время коллективизации жилось плохо. Отец, как уполномоченный, получал бумагу, в которой были указаны имена людей, подлежащих раскулачиванию. Он тайно ходил к этим людям и предупреждал, чтобы они прятали свое имущество, хлеб, продукты, за которыми он утром придет с местными активистами. Люди рыли большую яму около леса и прятали там вещи. Высылали из деревни тех, у кого было большое хозяйство. Те люди имели не так уж много. И заработали все это они сами. Жил у нас кузнец, Светлан Ефимович, который мог сделать любую вещь по заказу. Он иногда почему-то просто дарил эти вещи односельчанам. Его выслали в Нарым. И других туда же. Детей иногда отправляли обратно в деревню, если в Нарыме умирали родители. Активистами колхозов были в основном приезжие комсомольцы. Активисты приходили в любой дом и требовали картофель, масло, молоко, творог и т.д. Крестьянам оставляли крохи, которыми нельзя было прокормить семью. А семьи были большими — по 8–12 детей. Активисты приходили и в наш дом. И нам пришлось отдать им свою картошку. Активисты в основном потом уезжали из деревни. А некоторых из них крестьяне убивали. Рядом с нашей деревней была деревня Шишино. До колхоза там была церковь, ярмарка, школа-семилетка. Самое яркое мое воспоминание детства — это то, как мы бегали на ярмарку смотреть на очень красивые шали. Они были ярких расцветок и очень добротные. После коллективизации я таких платков больше не видела. После коллективизации базара не стало. А церковь разрушили и сделали из нее курятник. Многие наши соседи уехали в город еще в начале коллективизации, так как хозяйство крестьянина стало небольшим. Иметь корову стало в радость. Она считалась кормилицей семьи. А раньше у каждого их было несколько, и за богатство это не считалось. А теперь заиметь больше двух коров, значит, считаться кулаком. Потому колхозники жили несытно, одежду носили заношенную и боялись, что к ним придут и заберут последнее. Двери на замок не закрывали, так как в деревне жили в основном свои (родственники, друзья), все знали друг друга, доверяли. Воровство, конечно, было, но по мелочам. Но воровали, в основном, приезжие. Работали колхозники много, а оплата по трудодням была очень низкой. Считай, ее не было. При коллективизации все хозяйство забрали, заработанного на трудодни было слишком мало, чтобы прожить, не говоря уж о достатке, к которому мы привыкли до колхозов. Приходилось идти на воровство, чтобы семью прокормить. В нашей семье были осужденные за воровство колхозного имущества. Моя тетка получила 5 лет тюрьмы за то, что взяла несколько колосков после уборки на поле. Был также осужден 15-летний мальчик за сбор колосков. Многие доносили на своих же соседей, родственников. Хотя часто это делали, чтобы прикрыть себя. В народе относились к такому воровству по-разному, но большинство не считали это воровством. Здания школы в нашей деревне не было. Школой служил дом, поставленный жителями деревни для двух учительниц из города. Я не проучилась и трех лет. У моей сестры — 5 классов образования, у брата 3 класса. Грамотных людей было мало. Обучались охотно, но не всегда хватало времени на уроки в связи с работами на пашне. А иногда не было учителей и не было самого здания школы. Тогда приходилось идти за несколько километров в другую деревню. Грамотные люди если и были, то это были учителя или приезжие активисты, имеющие хотя бы 5 классов школы... В моей собственной семье выжило всего три ребенка. Остальные умирали, не достигнув и года, так как заболевали, а врачей тогда не было.

 

То есть врачей не было в советских колхозах. Где там это большевицкое вранье о якобы безплатной медицине в деревне? А вранье о якобы защите материнства?

Медицины, что выясняется, в деревне, после захвата власти в стране еврейскими большевиками, не было вообще никакой! А потому уже не было больше семей по 10–15 человек. И не потому, что крестьяне начали самоистребляться абортами, что происходит лишь сегодня, а потому что их поставили в такие условия, в которых выживаемость младенцев была крайне низка. Правление большевиков даже с рабовладельческим строем не сравнишь — рабовладельцам было выгодно увеличивать количество своих рабов. А вот большевикам не только увеличение русского населения России было без нужды, но хотя бы частичное замещение ежегодно убиваемых ими глав русских семейств. Да и не только их: любая колхозница, сорвав для умирающих от голода детей колосок, могла попасть в те самые места, откуда люди живыми обычно не возвращались.

 

Док. 51

Федотова (Шишкова) Наталья Антоновна родилась в 1918 г. в д. Новоселки на границе между Украиной и Белоруссией. Рассказ записала Ларченко Наталья в 2001 г. (г. Новокузнецк).

В семнадцать лет я выскочила замуж и родила восьмерых детей: семь сыновей и дочку. Пока я жила с родителями это было до коллективизации, все было хорошо, всего хватало, да и вообще жизнь была нетрудной. А как вышла замуж, прожила несколько лет, вот тут и началось «в колхозе утро»! Теперь повелось такое, что кто-то работает, а кто-то делает вид, но живет лучше того, кто работает. А в доколхозной деревне «кто не работает, тот и не ест». В доколхозной деревне все работали, потому и бедняков было мало. Почти все жили хорошо. А плохо жили только те, кто не хотел работать, и отношение к ним было соответствующее. А когда началась коллективизация, всех зачесали под одну гребенку. Самые лодыри и стали активистами колхозов. Ведь это был самый легкий способ улизнуть от работы. В нашей деревне очень много людей раскулачили. А сдавали их свои же (активисты) из зависти и жадности. Ведь им самим много добра от справных крестьян доставалось. Конфискацию проводили по-разному. Могли отнять дом, но не забирать все, что в нем находится. А могли наоборот — забрать все и оставить пустой дом. Но это было в начале. Потом раскулаченных начали ссылать в Сибирь. Целые семьи сажали в вагоны, заколачивали и гнали в Сибирь. Очень много людей погибло в пути. Я так думаю: коллективизация и коммунизм поселили раздор среди нас. Каждый старался тащить одеяло на себя. Председателями и бригадирами становились те люди, которые больше других людей раскулачили. Все эти активисты вместе с руководством партии на какие только уловки не шли, чтобы поиздеваться над людьми в колхозах. Не давали сажать огород, косить сено и т. д… Колхоз это что-то ужасное. Мы работали за палочки (трудодни)… До колхозов мы никогда не закрывали дома на замок. А почему, не знаю. Может быть, просто люди были честнее. Были у нас и пьяницы, но их было мало. При коммунизме же их развелось видимо-невидимо. Когда началась война, наши мужики, не колеблясь, пошли на фронт. А вернулось с войны очень мало. И после войны очень много было репрессированных, так как во время войны у нас в деревне были немцы. Но немцы вели себя довольно хорошо. Они позволяли нам работать и, к тому же, большую часть урожая оставляли нам и лишь меньшую забирали себе, в отличие от колхозных порядков. Знаешь, что мне за такие слова совсем недавно было бы? Из всех моих родных никого не осталось в деревне, все уехали.

 

Так кто же фашистами все же являлся на самом деле: немецкие национал-социалисты или все-таки коммунисты большевики?! Кто из них больше ненавидел русское население России? Ведь даже фашисты не дошли до такой степени озверения, чтобы вагоны с детьми, в том числе и грудничкового возраста, заколачивать гвоздями!!!

 

Док. 52

Шишков Иван Алексеевич родился в 1918 г. в деревне, которая, по его словам, стала называться колхозом «Красное знамя» (название кузбасской деревни не стал уточнять)

Коллективизация это такой кавардак, что ничего сравнить с ней нельзя! Я ребенком был. Вроде, ничего о ней не должен знать. Но я хорошо помню, как родители сопротивлялись коллективизации. Они до колхозов хорошо жили. Да разве, только они так жили? Все так жили! Крестьянин всегда был сыт, обут и одет. А как иначе? Он же жил своим трудом. Бедняками у нас были те, кто слабо вел свое хозяйство. В основном это была всякая пьянь, которая не хотела работать. Лентяи, одним словом! Их в деревне было мало, и никто их не любил. У меня отец тоже, бывало, выпивал. Но дело свое знал и всегда его делал. Тогда существовал как бы закон — надо делать работу, а гулянка потом. Сначала в колхоз заманивали обещаниями хорошей жизни. Но никто этим обещаниям особо не верил. Крестьяне очень сопротивлялись колхозам. Но что они могли сделать с властью? Власть приказала, заставила! Крестьян поставили перед выбором: либо колхоз, либо ссылка. Ох, как люди горевали! Ведь стольких трудов стоило нажить хозяйство! А приходили какие-то бесчестные пьяницы, и все забирали. Некоторые из раскулачиваемых односельчан бросались на этих тунеядцев, но ничего поделать не могли. Да! Нажились на чужом хлебе нечестные люди во время коллективизации. Это те, кто в комиссиях ходил раскулачивать. Ведь разоряли зажиточных крестьян, у которых было что взять. Хозяев выселяли, а из имущества разрешали брать только одежду. Пойди потом, разберись, что сдали эти нечестные люди из награбленного в колхоз, а что из кулацкого имущества натаскали себе. Никто у нас не любил тех, кто ходил по чужим дворам за чужим богатством. К кулакам же относились нормально, даже с жалостью. А как тут иначе?! Мы же все вместе жили, в одной деревне. Многие в сродственниках состояли. А потом вдруг должны были почему-то восстать друг против друга. Кому это понадобилось? Деревня сильно изменилась. Все сразу стали чужими. Да и то сказать, каждый спасал свою шкуру. Активистами колхозов становились голь, пьянь, лентяи. Это были все те, кто не хотел работать, но хотел и любил погулять. Вот они-то и прогуляли деревню. Поэтому продуктов по всей стране нигде не стало хватать. Председателями колхозов становились присланные начальством люди. Наши мужики чувствовали землю. Но их до руководства колхозами не допускали. Они оказались не у дел. Им оставалось лишь выполнять приказы, работать и все отдавать. Лишь бы план был выполнен. Работали с раннего утра и до позднего вечера. Особенно в летнюю пору. Ничего за это не получали. Поэтому и воровали. Воровали все. Исключения, наверное, не было. Это считалось у нас само собой разумеющимся. Мы как бы зарплату себе таким образом брали. Но за поимку могли посадить. Причем, посадить надолго. До колхозов дома на замок не закрывали. Мы же друг друга знали! Доверяли соседям. А потом, когда в колхозах мы стали чужими, стало обычным делом закрывать на замки. Мужики в колхозах часто стали пить. Но когда подходила работа, мы вставали и шли делать дело. Но постепенно мы на работу стали обращать как-то меньше внимания. Не на себя же работали, на дядю. Те, кто сломал деревню в 30-е годы, виноват в нынешней нищете страны. В людях выработали лень. Люди уже не хотят работать. Они даже не хотят понять, что сейчас можно работать на себя. Мы же в колхозах на себя работать не могли. Церквей в деревнях не стало. Богомольство считалось вредным для колхозной жизни. Люди молились дома. Особенно старики. Раньше очень уважали стариков. Шли к ним за советом. А потом и это куда-то ушло. Каждый стал сам по себе. Старики в колхозах были, а вот пенсионеров не было. Не было у нас и паспортов. Почему не было? Не знаю, что и ответить. Наверное, потому что власть не хотела давать крестьянам свободы. Я что-то не помню, чтобы родители или кто-то из взрослых говорил про политику. Все тогда знали, что за малейшее лишнее слово можно угодить «под статью». Хотя разговоры про работу это ведь тоже политика. А родители говорили, что нищету колхозников надо сравнивать с нищетой рабов. Мол, рабы работают просто так, и колхозники работают «за так». Сейчас жизнь становится легче. Правда, люди почему-то никак не хотят этого понять. Если они поймут, что надо работать, а не ждать, жизнь станет еще лучше. Мы все стали жертвами!

 

Док. 53

Урошникова Александра Карповна родилась в 1918 г. в д. Старая Тамбовка (под Москвой). Рассказ записала внучка Сумина Елена в 2000 г.

С детских лет я не видела ничего, кроме невыносимой, трудной работы. Уже с 7–9 лет дети шли работать в колхозное поле. Какая, спрашиваешь, школа, когда есть нечего! Нам бы хоть чем-нибудь желудки набить. Не до школы. Я всего неделю ходила уже взрослой на какие-то занятия. Поэтому я совсем неграмотная. В поле нам приходилось заниматься разной работой. Делали даже то, что по силам было только мужчинам. Мы косили, копнили, вязали снопы, ставили большие скирды, пололи. Уже почти ночью шли домой, валясь с ног. Спали на большой русской печи. Но не успеешь вздремнуть, как в окно раздается сильный стук и крик. Это бригадир кричит нам, чтобы шли работать. На улице едва светает, а мы уже бежим работать… Бывало, отработаешь неделю, идешь получать, а получать-то нечего. Насыпят тебе маленькую тарелочку муки и даже не знаешь, что с ней делать. Все говорили нам, что надо армию кормить. А что нам эта армия дала? Посмотрю я, внучка, и удивляюсь: сколько у вас одежды всякой разной сейчас. А на мне до сих пор какой-нибудь платочек в цветочек, да просто сшитое твоей мамой платьице. А нам-то раньше даже выйти не в чем было. Отец пойдет на базар в праздник, купит простого белого материала, а мать его нам на тряпки разрежет, и мы носим его вместо платков. Ты знаешь, как я радуюсь, что у нас сейчас на столе все есть. Посмотрю, что корочки хлеба вы собакам да коровам дали, и думаю — вот нам бы тогда хоть корочку хлеба кто дал. Мы бы сыты были. А нам приходилось по полю ходить и собирать гнилую картошку. Она ведь как каша. Испечешь из нее лепешки, а они такие противные. А ты их на поле берешь и ешь. Другого-то ничего не было. Хорошо еще, что хозяйство свое было. За счет коровы мы и выживали. Хотя и не досыта, но все же было молоко. А были и такие семьи, где коровы не было. Всю траву, какая была, с корнем выдирали и ели. Ни одной травинки не оставляли. Я очень хорошо работала и была передовиком. Как-то меня и нескольких лучших колхозников возили на какую-то конференцию, где награждали за хорошую работу. Потом посадили всех гостей за стол и стали угощать пельменями. На столе было много еды и разной приправы. И почти каждый добавлял эту приправу в свои тарелки. Я тоже решила добавить эту приправу в пельмени. Но переборщила. В тарелке было совсем не вкусно. Но я все съела, потому что оставлять было неудобно, да и дико для нас. Как это — не съесть все! Это был уксус.

 

Вот оно откуда: «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство»:  с 7 лет голодных детей большевики выгоняли на поля, где они трудились с рассвета до заката. Трудились практически за так: голодным детям даже некогда было в лес сходить — грибов набрать. Ну, скажите, что может быть большей подлостью, чем этот насквозь лживый лозунг коммунистов: все лучшее детям?

 

 

Док. 54

Щербинин Иван Андреевич родился в 1919 г. в д. Сутуновка Щегловского района нынешней Кемеровской области. Щербинина Екатерина Павловна родилась в 1928 г. Рассказ записала в 1999 г. Лопатина Наталия (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»). (д. Подъяково)

Екатерина Павловна: Я родилась в Новосибирской области. Сюда наша семья переехала из-за голода. Я тогда была маленькой. Сначала отец работал директором маслозавода в Барановке, потом — председателем сельсовета в Подъяково. А затем его перевели в Шалево (этой деревни уже нет сейчас) председателем колхоза. Хотя отец занимал руководящие посты, но мы жили всегда бедно. Он был слишком партийным человеком и всего боялся. Сам себя и нас ограничивал. Мы все работали в колхозе. Я с третьего класса бегала на поле осот выпалывать. Что такое голод, наша семья хорошо знала. Вечное недоедание. Мы корову держали, а молоко вдоволь не пили. Крапиву да траву всякую ели.

Иван Андреевич: Я — с Сутуновки. Сейчас этой деревни тоже, как и Шалево, нет.

Екатерина Павловна: В нашей округе в 60-е годы очень много деревень снесли. Мы с подружкой как-то подсчитали. Их оказалось 32: Ирановка, там вятские жили; Карбышевка, Бобровка — чуваши; Шалево — кержаки; Березово, Сергеевка, Подиково — чалдоны; Глушинка, Красный пахарь, Максим Горький, Караваевка, Сутуновка, Барановка (эта деревня и сейчас существует) — пермяки. Там теперь все заросло бурьяном. Поля не сеяны, не кошены. Снесли деревни. А ведь в каждой деревне люди жили, держали скот, государству налог платили. Все эти деревни, кроме деревень Красный пахарь и Максим Горький, старинные. И такими красивыми были эти деревни! Сейчас в те места мы ездим за грибами. Смотришь на все эти пустыри, и сердце замирает.

Иван Андреевич: У родителей нас было шестеро: три брата и три сестры. Отец умер рано, и мать воспитывала нас одна. Мы жили более чем скромно. Сеяли лен, одевались в самотканную одежду. Раньше нельзя было в магазине купить одежду. Колхозникам денег не давали. Да и хлеба давали мало. Что такое голод, я хорошо помню. Это не дай Бог никому!.. Помню, как раскулачивали мельника. У него все забрали, ничего не оставили. На его имущество устроили торги, где все продали за безценок. Продали даже точило. Самого мельника забрали и в тюрьму посадили. Тогда было так: какой бы срок ни дали, человек все равно мог не вернуться. Могут дать один год, а арестант просидит 10–15 и более лет. Мельник так и не вернулся из заключения. Таких людей у нас в деревне больше десятка было. Раскулаченным не позавидуешь! Хоть мы и бедно жили, но зла им не желали. Мы за счет их и жили. Кулаки помогали бедным работой, хлебом. Поработаешь у них на поле, они тебя напоят, накормят и еще с собой дадут. Мы довольны были. Пойдешь к ним, с радостью встречают. А как иначе? Ведь работник пришел. Жалко их было, когда раскулачивали. А крику-то сколько было! У нас сильно богатых крестьян не было. Не было таких, которые круглый год работников держали. А когда сезон сельхозработ начинался, тогда мы шли к ним в наем. Мы к кулакам относились как к нашим помощникам в жизни. Кулаки — это самые добрые и трудолюбивые люди. За то, что они трудились, не покладая рук, их и раскулачили. Среди бедных было много бездельников и подхалимов. Таких власть ценила. Раскулаченных выселяли в Чулым, Нарым. Людей угоняли пешком или отвозили на барже… Брать с собой ничего не разрешали. Если кто смог прихватить пилу и топор, выживал. А нет — погибали люди. Обживались, росли на новом месте. Да умелый хозяин сможет всегда устроиться. В новых местах людям приходилось охотиться, как в первобытную эпоху. Особенно «урожайными» на кулаков были 1929 г., 1930 г., 1931 г. Но и потом находили кулаков. В 1937 г. «черный ворон» часто ночью забирал людей...

Екатерина Павловна: Да не трепи ты сильно, а то посадят!

Иван Андреевич: Теперь уж не посадят… Того, кто выступал против коллективизации, забирали и отправляли в неизвестном направлении. Таких у нас много было. Пришлось смириться. А куда денешься? Боялись и за себя, и за семью свою. Люди ни кого конкретно не винили. Они не знали, кто колхозы удумал. Думали, что местная власть инициативу проявляет. Крестьяне действительно сначала пытались протестовать против раскулачивания. Ведь такая политика невыгодна ни для бедняков, ни для кулаков. Активистов колхозного движения в деревне не приветствовали, но и открыто против них не выступали. Опасно было! Но, бывало, их убивали. Крестьяне думали, что это они по своей инициативе в деревне террор учинили. Помню, в Ирановке председателя колхоза убили, когда он ночью со сходки шел. У калитки его же дома утром и нашли. Потом в деревне расследование было, но виновных не сыскали. Крестьяне рады были, что расквитались с председателем, но и удивились, что наказания не последовало…

Екатерина Павловна: Мясо, масло, молоко колхозники не видели. Налоги были огромные. Если овец держали, то надо было шерсть сдать и 40 кг мяса. По налогам сдавали 100 яиц, примерно 1000 литров молока. Если что оставалось, продавали, муку покупали. Вечно голые, босые. Домотканную одежду носили. Лен сеяли вокруг огорода. Собирали его, мяли, трепали и пряли. А в войну еще хуже стало.

Иван Андреевич: Когда война началась, я в армии служил, в Сибирской дивизии. На фронт люди шли по-разному — кто добровольно, а кто и нет.

Екатерина Павловна: Я помню, целую бричку мужиков нагрузят и в район везут.

Иван Андреевич: Да кому же охота под пули! Но защищать Родину кому-то надо было… Служил танкистом. Я тогда одного боялся, чтобы глаза не выжгло и в плен не попасть. Лучше смерть! Тогда кто в плен попадал, врагом считался. И семья с клеймом позора оставалась… Во времена колхозов, когда имущество было всех и ничье, люди начали приворовывать. Мораль пошатнулась. Ну, а во время голода было уже не до морали. За воровство власть сурово наказывала. У нас жила старая одноглазая женщина. Она была вся согнутая от болезней. Работала на ферме свинаркой. Может, она и не очень старой была, но выглядела старухой. Муж у нее на фронте погиб. Как-то на горбушке она унесла с фермы охапку сена. Ей дали три года. Из заключения она не вернулась. Остались мальчишка (его в ФЗУ отправили) и девочка (она по Щегловке потом болталась).

Екатерина Павловна: А какое это воровство? Детей-то кормить надо. Да и собирали то, что с полей не убрали. Не зря закон этот назвали в народе «Закон о колосках». За колосок крестьянина свободы лишали. Да он же этот колосок и вырастил. За тот колосок страдали и дети. Их же лишали родителей. Но женщины все равно ходили в поля и собирали колоски после уборки. Если бы людям дали возможность себя прокормить, разве же стали бы люди ходить на такие сборы. А сколько страха натерпишься! По полям объезчик ездил. Если настигал кого за сборами, бил бичом и все отбирал.

Иван Андреевич: В колхозах работали от темна до темна. Больше, чем у кулаков. Уставали, конечно, сильно.

Екатерина Павловна: Работали, действительно, много. Не то, что сейчас. Работали, не ленились. Никто от работы не вилял. Сядем отдыхать, песни поем. Есть нечего, а песни поем. Это еще, наверное, родительская закваска. А вечером, когда совсем молодыми были, ходили на толчок танцевать. Но особо развлекаться времени не было. Поэтому, наверное, и нет ярких хороших воспоминаний. Все работа и работа. Мы тогда не задумывались, зачем так много работаем. Мы мало что понимали. Помню, совсем маленькими были. Мама меня с братом разбудит часа в четыре утра, и мы идем малину собирать. Насобираем, придем домой, съедим ее с разбавленным водой молоком и идем на работу. Есть нечего было, плохо жили, а весело. В школу я ходила в Барановку и в колхозе одновременно работала. В школу брали с собой лепешки. Мама натрет картошку нечищенную и в мешке под прессом оставит на ночь. За ночь сок стечет, и из этой каши мама делала лепешки. Они были даже без соли, но такими нам казались вкусными. Мы пока до школы дойдем, все их съедим. А потом целый день голодные. Когда в Шалево жили, колхозникам на семью давали по 4 килограмма муки на месяц. И это независимо от того, сколько в семье человек. Иногда вместо муки давали по 4 килограмма чечевики. Она походила на горох с овсюком. Питайся, как сам знаешь. Вот и ели колбу да саранки. У нас мама даже с голоду опухала. Придет к нам из Подъякова председатель тамошнего колхоза, увидит, что нас целая изба голодных и говорит маме, чтобы она пришла к нему за мукой. Хороший он был человек, добрый. Выпишет нам немного муки, мы и рады необыкновенно. А отец нам в своем колхозе не выписывал, хотя и председателем был. Боялся.

Иван Андреевич: Ничего выдающегося в жизни не было. Самое запоминающееся в моей жизни это была, конечно, Победа! Столько провоевали и жить остались. И не только ты один, а целая армия! Ощущение Победы не передать. Это не просто дух захватывает. Это больше! Мы воевали, чтобы жизнь наладилась не только у тебя, но и у всех людей. Думали, все изменится к лучшему. Но надежды не оправдались. Сейчас говорим спасибо правительству за то, что не отказываются от нас. Пенсию платят. А раньше ведь и пенсий не было, и даже день Победы стали праздновать только через много лет после войны.

 

 

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 55–61

 

 

Док. 55

Носков Николай Пантелеймонович родился в 1919 г в д. Носково Вятской губернии. Носкова Татьяна Алексеевна родилась в 1924 г. в Подонино Промышленновского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Лопатин Леонид в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования») (Супруги Носковы достаточно долго не соглашались вести рассказ под магнитофонную запись), (д. Балахоновка)

Николай Пантелеймонович: Из-под Вятки мы уехали в 1936 г. из-за голода. У нас там который год был неурожайным. А здесь, в Сибири, хоть хлеб уродился, да и картошка была.

Татьяна Алексеевна: Здесь, действительно, колхозникам на трудодни хлеб давали. Правда, его было не вдоволь. Но это смотря какой год был, какой урожай выдавался. А то тоже не густо было.

Николай Пантелеймонович: До войны хлеб давали хорошо! Однажды как-то выдали на трудодень аж по 6 кг. А потом нам сказали, что вышло какое-то постановление правительства, что колхозник не должен получать на трудодень больше 2 кг... Я тогда кладовщиком работал. Так было жалко видеть, как из города приходили машины и увозили наш урожай! В колхозе оставляли только семена, фуражное зерно для скота и по 2 кг на трудодень.

Татьяна Алексеевна: В колхозах хлеб был не нашим, не колхозников.

Николай Пантелеймонович: Это так получилось из-за коллективизации, когда выращенный урожай стал не крестьянским. Когда в нашей деревне проходила коллективизация, люди понимали, что так оно и будет. Но в колхозы вступали. Не хотели идти, а шли. Из города приезжали уполномоченные, они проводили собрания, агитировали. Но этим агитациям люди не верили. Но их заставили наганом. Наган был в ходу! Не раз перед крестьянами махали пистолетом.

Татьяна Алексеевна: Я мало помню то время. Но у нас люди об этом часто говорили. Рассказывали про имущество кулаков, которое распродавали недорого, за безценок. Купить его мог всякий, кто пожелает.

Николай Пантелеймонович: Еще бы не за безценок! Тот, кто его покупал, тот его и оценивал. Получилось, что имущество кулаков забирали безплатно. У них отобрали все: и лошадей, и коровенку, и машины, и шмотки, и барахло всякое. А самим кулакам давали на сборы 24 часа и куда-то увозили. Увозили туда, откуда никто не возвращался. Богатый человек оказался у власти не в чести. Власть считала богатого человека очень плохим. Приучала и нас так на него смотреть. А кто такой богатый человек? Трудится день и ночь, заведет пару лошадей, корову.

Татьяна Алексеевна: Да сапоги носит по праздникам.

Николай Пантелеймонович: Дети сыты, обуты! Что же тут плохого для власти? В семье моего отца было двенадцать человек. И никто, никогда не голодал. У нас было две лошади, корова, а также американская веялка-самотряска, молотилка с конным приводом и косилка. Бывало, запряжет отец коня, скосит и наше поле, и соседские. А соседи нам за это снопы вязать помогали. По-соседски и жили. Друг другу всегда помогали. Один другого уважал. Уважительно жили. Потом мы всю эту технику, коней и корову сдали в колхоз. Потому нас и не раскулачили. Когда кулацкое имущество распродавали, в нашей деревне его никто не покупал. Как можно брать чужое!? Понимали, что это не продажа, а грабеж. Как это? У тебя отобрали, а я купил? Это себя не уважать. А у нас люди уважали и себя, и соседа.

Татьяна Алексеевна: А у нас покупали, за милую душу.

Николай Пантелеймонович: Деревня наша была старинной. Обычаи нам от дедов пришли, очень уважали обычаи, не смели их нарушать. Купишь такое — как сам и ограбил. В колхоз у нас никто не хотел заходить. А что в него было заходить? От добра добра не ищут. У нас семья была огромная, даже по тем временам, но мы всегда ели досыта. Отец никогда без дела не сидел. Летом работал в поле, а зимой веревки крутил. Доход с веревок был хороший. Ведь в крестьянском хозяйстве без веревки не обойдешься. Про власть, которая разорила нашу деревню, у нас молчали. Никогда про нее не говорили. Скажешь слово, тебя за штаны «Чистили» у нас в деревне от врагов народа очень здорово. Не скажу, что всех подряд, но через два дома на третий кого-то забрали. Тогда позабирали многих. Очень многих! Позабирали тех, которые были побоевее, поразвитее остальных. Умных людей забирали потому, чтобы от них не было никакой агитации против власти. Когда мы приехали в Сибирь, мне сначала здесь не понравилось. Как мне показалось, здесь природа уж больно дикой была. А вот народ понравился. Уважительный народ. Всегда с тобой поздороваются. Они здесь всегда жили сыто. У них даже хлеб пшеничный был! Для нас это диво было. В Вятке пшеница не росла. Только рожь. Когда мы сюда приехали, я еще подростком был. Но уже вовсю работал. Я еще в России работал. В школу ходил, а уже работал. У нас все дети работали в колхозе.

Татьяна Алексеевна: Я что-то не помню ни одной семьи, где дети бы не работали. Были, наверное, и такие, но я не помню. Пойдешь на работу, а тебя хоть там, на поле, накормят в колхозной кухне. У нас в семье было семь детей. Мать померла, а отца на фронт забрали.

Николай Пантелеймонович: Разве это правильно? Детей никуда не определили, а отца забрали. Война есть война! Но и о детях безпокоиться надо. Там его и убили…

Татьяна Алексеевна: К колхозу люди постепенно привыкли. А что было не привыкнуть? Время прошло, люди про свое единоличное хозяйство забывать стали. А здесь работали все вместе, жили у всех на глазах.

Николай Пантелеймонович: Одно время я работал пастухом. Бичом скот гонял. Коровы меня ослушаться не смели, про мой бич, видно, всегда помнили. Так и колхозники! Их тоже гоняли на поля, как я коров. И ослушаться колхозники не смели…

Татьяна Алексеевна: У стада есть пастух. А а у нас, колхозников, пастухом был бригадир. Ослушался бригадира получи штраф: трудодней пять как снимет, не порадуешься.

Николай Пантелеймонович: А пять трудодней это много. И не потому даже, что меньше зерна потом получишь, а потому, что из-за этого можно было в тюрьму угодить. Ведь тогда каждый колхозник должен был по закону выполнить норму трудодней. Если нет этой нормы — суд. Моя жена под такой суд и угодила. У нас пятеро детей было один одного меньше. Куда от них уйдешь! Никаких ясель не было. Поэтому в колхозе я работал один. Вот председатель колхоза и подал в суд на мою жену. Устроили выездной суд.

Татьяна Алексеевна: Лучше не вспоминать! Ох, как я боялась идти на суд. Ведь с него могла и не вернуться домой. Вся тряслась от страха!

Николай Пантелеймонович: На суд мы взяли всех ребятишек. Это произвело на судью впечатление. Он их пожалел и не осудил жену. Оправдал ее. А так бы неизвестно как бы все с детьми, с ней и мною в жизни повернулось.

Татьяна Алексеевна: Ох, и злился потом председатель.

Николай Пантелеймонович: Да и то сказать, что с него взять? Ведь он тоже человек подневольный. С него райком партии требовал отчета за все. Требовал, чтобы он отчитался, почему колхозники не работают, почему — это, почему то. Там-то, в райкоме, ему и посоветовали подать в суд на тех колхозников, у которых не было выработано минимума трудодней.

Татьяна Алексеевна: Суд к нам приезжал судить тех, кто что-то украл в колхозе.

Николай Пантелеймонович: Тогда воровать боялись. Хабаров украл на току мешок ржи, его судили и дали три года. Вернулся.

Татьяна Алексеевна: Ладно, украл! А до войны у нас многих мужиков забрали ни за что. Много тогда мужиков сгинуло. Была введена обязательная норма выработки трудодней (120 в год). За невыполнение норм трудодней следовало уголовное наказание (до 10 лет).

Николай Пантелеймонович: Вот эти-то уже никогда не возвращались. Их забирали по доносу. Свои же и доносили. Один — на другого и писал ложные доносы. Боялись люди! Очень боялись!

Татьяна Алексеевна: Хватит и тебе, дед, рассказывать. Видишь, он же все на свою машинку записывает! Сам же разрешил.

Николай Пантелеймонович: Ну и пусть себе записывает. Ведь я же правду говорю. Да, и потом, чего ты боишься? Мне же 80 лет. Не заберут меня, не переживай. Сейчас не те времена.

Татьяна Алексеевна: Ну, смотри, как знаешь!

 

В индивидуальном крестьянском хозяйстве в 1925 г. трудовая годовая нагрузка составляла всего 92 человеко-дня [539] (с. 261). Количество трудодней, приходившихся на одного трудоспособного, постоянно возрастало. Если в 1933 г. на одного трудоспособного колхозника по стране приходилось 148 трудодней, в 1935 г. 181, в 1937 г. 194, то в 1940 г. 254 [540] (с. 331). То есть по сравнению с крестьянином единоличником 1925 г. увеличение, таким образом, составило 276%.

А потому всех эту норму не выполнивших большевики сгребали партиями и отправляли туда, откуда никто уже никогда не возвращался!!! И если в 40-м г. норма выработки рабов, на свое несчастье оказавшихся в советских колхозах, уже приблизилась к троекратному покрытию нормы свободных хлебопашцев, то молох большевицкого механизма должен был уже перевалить за все просто невозможные барьеры человеческих возможностей, после чего ни до какого фронта ни один русский мужчина уже никогда и не доехал бы. То есть нас, русских, как нацию, от тотального истребления большевиками просто спасла война!!! Если бы она не началась, то мясорубка социализма просто доуничтожила бы русский народ на корню. Ведь большевикам не нужны были ни взрослые, ни дети, на которых им было наплевать и кого они убивали голодом и холодом миллионами, десятками миллионов. И механизм выжимки из народа его последних соков все более с каждым годом нарастал. А потому страшная разорительная война, что выясняется, нас просто спасла от тотального уничтожения захватившими нашу страну этими фашиствующими большевицкими негодяями, которые, почуяв свою полную безнаказанность, на сегодня вновь рвутся к власти.

 

Док. 56

Колокольцова Анна Вячеславовна родилась в 1919 г. в д. Подъяково нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Лопатина Наталия в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Подъяково)

Люди без охоты шли в колхоз. Привыкли — всяк себе работать, а тут — непонятно на кого. Крестьяне сначала бунтовали, а потом смирились. Родители мои вошли в колхоз. Так-то жили не богато, а в колхозе совсем плохо стало. И родители как-то сумели переехать в леспромхоз под Анжеркой. Дом у родителей был однокомнатный. Отец сам делал всю мебель. Посередине стояли стол со скамейками. Вдоль стен стояли полати. На них лежала солома вместо матрацев, укрывались самотканной дерюжкой. Не было тогда постельного белья ни у кого. Спали, как придется, иногда одетые, иногда раздетые. Как поросята спали. Носили мы домотканную одежду. Мать лен выращивала и сама ткала. На ногах носили лапти. Я уже замужем была, все лапти носила. В них ходить хорошо — легко, удобно. По морозу пимокаты на ноги надевали. Мы в магазинах ничего не покупали. Может, у кого-нибудь и были деньги, а у нас нет. В колхозе денег не давали за работу. Мы сами все могли себе смастерить, сшить. Все сами, как в средние века. Я выросла в лесу. В 1937 г. моего отца забрали прямо с работы. Он был обыкновенным рабочим. За что забрали? Куда увезли? — Мы так и не узнали, хотя искали его. Когда отца забрали, у матери было восемь детей. Она родила двенадцать, но в живых нас осталось восемь. Обидно, что отца забрали, мы ведь бедные были. Соседи, у которых никого из семьи не забрали, смотрели на нас косо. Многие нас поносили, что мы враги народа… После ареста отца мы переехали в Подъяковский колхоз. Мать на работу идет, и ты с ней топаешь травку на поле рвать. Мать с нами, как курица с цыплятами. И работала она с утра до вечера, от темна до темна. И мы вместе с матерью… Наши женщины закаленные были, рожали в поле. Декретов ведь у нас не было. Родит, завернет ребеночка во что-нибудь и идет пешком домой несколько километров. Иногда лошадка по пути попадется, подвезет роженицу. У нас ни больницы не было, ни врачей. Лечились травкою и заговорами. Был такой «Закон о колосках». Нельзя было колхозное зерно для прокорма брать. Судили за это, ссылали. Но люди все равно брали. Бывали случаи, что ловили людей, тогда давали года три ссылки, но мало кто из нее вернулся. В основном это были женщины. Им же детей своих кормить. А чем? Колхоз труд наш почти не оплачивал. На трудодни давали зерна столько, что его не хватало на пропитание одного человека, не то, что семьи. Мы и подумать не могли о чем-нибудь вкусненьком. Какое там! Наесться бы… Нас лес спасал от голода. Колбу, крапиву, саранки, шишки кедровые, грибы собирали. Рыбку ловили. У нас вечно голод был. Травкой питались до войны и во время, да и потом впроголодь жили. Когда свою корову держали, молоко, мясо, вроде, было. Но нас так налогами обложили. С овечки нужно было сдать 40 кг мяса. Одна овечка столько не потянет. Заводить вторую, совсем в налогах погрязнешь. Поэтому мы с соседкой на двоих тайно держали три овечки. Это было в строжайшем секрете от всех. Мы друг дружке помогали. Дружно жили. В школу я не ходила. Она далеко была. И одеть нечего. Нас таких много было… Раньше не разрешали молиться. Но люди были в основном верующие. У меня до сих пор образа в доме висят. Праздники религиозные праздновали. От родителей передалось… На базар ходили в Кемерово. Это больше 30 км хода в одном направлении. Рано утром пойдешь, ведра с молоком на коромысло повесишь и идешь — где спуск, где подъем. На базаре день простоишь. А поздно вечером придешь домой вымотанная. Может, я что лишнего сказала, Вы уж меня извините. Не привыкла я к разговорам. Я все работала. А как я жила, меня никто никогда не спрашивал. В наше время лучше было молчать, целее будешь.

 

Док. 57

Трофимова Екатерина Федотовна родилась в 1919 г. в д. Новопестери Беловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Корнева Ксения в 2000 г. (г. Белово)

Коллективизация в нашей семье связывается с людским горем. Единственные детские воспоминания о ней это голод и смерть. Я видела, что родители не знали, как нас прокормить, как выжить. В нашей деревне были бедняки. К ним относились с презрением и сожалением за то, что они мало трудились на земле. Зажиточные крестьяне всегда давали возможность заработать этой голытьбе. Но зато когда началась коллективизация, бедняки радовались, что можно поживиться. Под председательством секретаря партячейки или присланных комиссаров в наших деревнях создавались комитеты бедноты. Раскулачивали подворно. Насильно отбирали нажитое: скот, землю, инвентарь, зерно. Забирали все до последней рубашки. Высылали в необжитые места, разрешали брать только верхнюю одежду и провиант на одни-двое суток. Все это складывали на подводу, которую выделяли на 10 семей. Лошадь была, как правило, самая старая кляча. Сведений о выселенных почти не поступало. Ходили только слухи о том, что их бросили на произвол судьбы. В деревне стоял стон. Это было сплошное горе! А что еще такая власть могла выдумать?! Вот только зачем все это надо было делать? Не пойму до сих пор. Ведь до коллективизации большинство деревень были крепкими. В них жили зажиточные хозяева, которые кормили и себя, и горожан. Да и на голытьбу продуктов хватало. После коллективизации в деревне царила нужда, голод и смерть. Иначе и быть не могло! Ведь все стало ничьим, то есть общим. Скот на коллективных подворьях подыхал. А ведь когда завлекали в ихний колхоз, обещали счастливую жизнь. Где она? Со стороны крестьян были самые жесткие формы протеста: уничтожали имущество (лучше сжечь, чем достанется босякам), прятали его, резали скот, сжигали постройки, уничтожали зерно, уходили в лес, создавали отряды по борьбе с раскулачиванием, коллективно уходили на новые поселения. Тогда об этом в деревне много говорилось. Со своей стороны власти присылали карательные отряды, расстреливали кулаков и подкулачников, громили кулацкие банды, присылали новых председателей и комиссаров. Председателями колхозов назначали, как правило, из самых бедных. Он со своим-то хозяйством не мог справиться, а ему доверяли целую деревню. Могли прислать из города «25-тысясников». А что эти-то в земле понимали? У нас говорили, что руководителями ставили тех, кто никогда как следует не работал и не знал, как это делается. Они все ждали светлого будущего, звали и нас туда. Но оно почему-то не приходило. Люди их люто ненавидели, так как те в колхоз загоняли силой. И силой заставляли в нем работать, как волов, неизвестно за что, неизвестно на кого. До колхозов мы тоже не в одиночку жили. У нас была община. Мы регулярно собирались на сходы. Были и деревенские съезды. На них решались наши хозяйственные вопросы, обсуждались и вопросы сдачи государству наших излишков. До революции Россия была в состоянии прокормить себя. Она кормила и Европу. Куда это потом делось? У нас в деревне до коллективизации было изобилие всего. Мясо мы ели и отварное, и жаренное, и вяляное. В нормальном хозяйстве на зиму забивалось 8–10 туш скота. Рыба любая. Блины с икрой. Масло хранилось в бочках. К продуктам относились бережно. Каждое крепкое хозяйство кормило 10–20 человек бедноты (батраков). Люди много работали и соответственно работе и ели. Одежды хватало всем. Работали с утра до вечера. Но умели и веселиться. Праздники праздновали только православные: Рождество Христово, Великий Пост, Масляница, Пасха, Покров День, Красная Борозда и др. В эти дни люди веселились, мужики много пили. Но они пили только по праздникам. Считалось великим грехом выпить во время страды. Далеко неправильное суждение Ленина о том, что «радость на селе в питии». Это после разгрома деревни стали пить. Но пили не с радости, как у нас было раньше, а с горя. После коллективизации работа стала не в радость. Какая же может быть радость от работы, когда ее заставляли делать насильно?! Все стало ничьим, а, значит, и никому не нужным. Наступил голод, уныние и разруха. На трудодни можно было прожить только до зимы. А там наступал голод. Мне кажется, что за период с 1922 по 1939 гг. от страшного голода в деревне умерло людей больше, чем на фронтах гражданской и Великой Отечественной войн. Нищета в колхозе была хуже татарского ига. Худшего уже и быть не могло. Из века в век люди жили по принципу: «Заработал получи!» А здесь стало: «Заработал, а получать нету!» Все сдавалось государству до последнего зернышка. Говорили, что, мол, надо кормить города. А мы что, разве их раньше не кормили? Чтобы выжить люди, конечно, стали растаскивать колхозное добро. И воровством это среди простых тружеников не считалось. А ведь до колхозов мы в деревне не знали, что такое воровство. Дома на замки не закрывались. Все люди были набожными, сердобольными. Голодного всегда, бывало, накормят. Считалось большим грехом не дать подаяние нищему. Скупых и жадных презирали. Никаких воров у нас сроду не было. Да, это правда, что колхозники мечтали о роспуске колхозов. Но свою мечту они не высказывали. Были люди, которых власть забрала как врагов народа. Ими становились люди, которые что-то сказали лишнее или «расхитители колхозного имущества». То есть те, кто принес с поля колоски или охапку сена. Зато в героях ходили те, кто на таких людей доносил. Я сама отсидела в лагерях 10 лет. Мы спасались личным хозяйством. Но на него были сильные ограничения… Раньше у нас была церковь. Но ее закрыли. На верующих начались гонения. Появилась новая религия — атеизм, то есть безверие, безбожие. Это был один из самых страшных периодов в нашей истории! Люди потеряли не только веру, но они потеряли и себя. Кого винить в гибели деревни? Лично я виню в этом существующий строй, существующую власть!

 

Док. 58

Ларюшкина Евдокия Фоминична родилась в 1919 г. в д. Какуй Топкинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Свалова Анна в 1999 г. (г Кемерово)

Коллективизацию вспоминаю как страшный сон. В нашей деревне она проходила в 1929–1930 гг. Родители очень переживали, что у них заберут все хозяйство. Так оно и получилось... Забрали все: молотилку, сенокосилку, жнейку, дом. А дом у нас был большой, двухэтажный. В нем мы жили с дедушкой и бабушкой, дядьками и тетками. У тяти было пять братьев. И у всех были жены и дети. Несколько семей жили одним хозяйством. Все работали, старались. Вот и хозяйство было справным. У нас в семье были коровы, значит, всегда свое молоко. Были свиньи, куры, овцы, а это мясо. Из шерсти овец пряли и вязали теплую одежду, одеяла. Сеяли лен, коноплю. Делали конопляное масло. Из льна ткали холщевую одежду. Это для повседневной носки. А праздничная одежда была сутенетовая, то есть из покупной ткани. Кроме того, мы собирали в лесу много грибов и ягод. Заготавливали их на зиму в деревянных кадках, сушили. В погребах, где хранились заготовки, даже летом был лед. Ну, а после коллективизации ничего этого уже не стало: ни молока, ни мяса мы уже не видели. Бедняками были те, кто жил в мазанушках. Не было у них ни коров, ни кур. Они не пахали и не сеяли. Ходили в наемниках: кому по хозяйству что-то помочь, кому построить или убрать с поля урожай. Взрослые говорили про бедняков, что те не любят работать, поэтому и живут бедно. Я сама помню одного бездельника в своей деревне, хотя и маленькая еще была. Он всегда ходил с гармошкой. Его приглашали все, у кого был какой-нибудь праздник, гуляние. Хозяйства у него не было, да и, наверное, ему некогда было заниматься им. Потому что гармонь была в деревне у него одного. И он каждый день, такое мое детское впечатление, ходил по гулянкам. Деревня до коллективизации была очень большая. В ней было очень много больших домов, стояла торговая лавка. Товары в эту лавку завозили из самого Томска. Хоть я и была небольшая, но помню, что в деревне было много молодежи, которая по выходным дням собиралась вместе. Плясали, пели песни, было весело. А после коллективизации уже не было никакого веселья. Сейчас от нашей деревни ничего не осталось. Там живут лишь одни старики. Крестьяне, конечно, не хотели вступать в колхоз, боялись. Они не хотели отдавать в общее пользование добро, нажитое годами. Но их принуждали... Раскулаченных высылали в тайгу, где не было никакого жилья. Были слухи, что некоторые построили себе в тайге землянки, чтобы не замерзнуть зимой. Но много ли построишь голыми руками. Ведь люди не знали, что их увезут на пустое место и поэтому они не брали с собой ни топоров, ни пил, ни гвоздей. А может, им их и не разрешали брать? У нас говорили, что некоторые сосланные в тайгу пытались бежать к родственникам. Но их ловили. Постоянная физическая усталость, постоянное недоедание. Все время был страх и за себя, и за близких. Никакой уверенности в завтрашнем дне не было. В городе жить было легче, там за работу деньги платили. Не то, что колхозникам в колхозах: весь год работали, считай, за безплатно… В 1937 г. моего отца забрали как врага народа. А сделали так: позвали всех мужиков на собрание и там забрали кого надо. С того собрания отец так и не вернулся. Это произошло 25 сентября. А 4 октября отца расстреляли в Ягуновке. Отец был работящим и непьющим мужиком. Другие, которых вместе с ним увели с того собрания и погнали этапом в Ягуновку, тоже были работящими. Самые трудяги и были. Не знаю, в чем они повинны! Но отца реабилитировали в 1968 г. О политике люди старались не говорить. Но мама очень плохо говорила о Сталине. Винила его в смерти отца. Говорила, что вся эта советская власть стоит против людей. Деревня до сих пор в нищете.

 

Док. 59

М. Александра Касперовна родилась в 1919 г. в д. Старо-Белово Беловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала в 2001 г. жена ее внука Екатерина.

…в январе 1938 г. пришло сообщение, что отца расстреляли. Когда отца арестовали, то мать (мы так называли мачеху) выгнали из квартиры. Ее с младшей моей сестрой приютила женщина в сенках своего дома в Старо-Белово. Об этом мне рассказал соседка, когда я приехала, ничего не зная об отце. Навестив мать и сестру, я вернулась на учебу. Теперь мне помощи ждать было неоткуда. Моей маленькой стипендии едва хватало на хлеб и на комнату. Так и жила на воде и хлебе, а молоко да сахар — по очень крупным праздникам... А если в училище узнают, что мой отец арестован, то со мной даже здороваться не будут: дочь врага народа. Поэтому мой старший брат изменил фамилию, имя, отчество, уехал в деревню и женился на школьной учительнице с двумя детьми. Его одного из нашей семьи миновала судьба арестанта. В 1940 г. был арестован самый старший брат. У него подрастал сын, жена была беременная вторым. Через 7 месяцев пришло сообщение, что брат умер от болезни. И даже не указывалось от какой. Его жена в сердце хранила надежду, что он жив, что его просто сослали куда-нибудь. Но он так и не вернулся. Я с отличием закончила медицинское училище… вошла в десятку счастливчиков, зачисленных в медицинский институт. Но тогда нужно было платить за обучение, и об учебе мне пришлось забыть. Познакомилась с М. Иваном Николаевичем. Через месяц подали заявление в загс, а еще через месяц расписались. У меня ничего не было, кроме того, в чем я в 15 лет покинула родительский дом. У Ивана была только одежда и дощатая кровать. По распределению я должна была ехать в Тюмень. Я сказала, что не могу ехать по распределению по семейным обстоятельствам. Мне велели явиться в суд. «Судья женщина, а женщина женщину всегда поймет», — думала я, идя в суд. Но когда пришла в суд, то оказалось, что судья болеет, а ее замещает мужчина. Я напугалась и не пошла. Через некоторое время мне пришла повестка в суд. Там рассматривали не только мое дело, но и дела воров, убийц. В феврале 1941 г. меня приговорили к 6-ти месяцам лишения свободы. Под конвоем меня вывели из зала суда. И даже не позволили собрать вещи. А я была на 3-ем месяце беременности. Меня отправили на строительство дороги. Мы целыми днями работали по колено в воде. Мне предложили перевестись на швейную фабрику, когда узнали, что я на 5-ом месяце беременности. Но я отказалась от перевода, узнав, что меня туда будут водить по городу под конвоем. Через две недели после освобождения у меня родилась дочь Надежда (твоя свекровь). Шла война, хлеб давали по талонам. Это был не хлеб, а запеченная каша из тертого картофеля, муки и отрубей. Когда шла с этим «хлебом» домой, отщипывала крошечки, ела их и плакала. В войну даже кору деревьев ели. Когда Наде исполнился годик, я пошла на курсы на железной дороге. Про медицину пришлось забыть. Когда уходила на работу, обкладывала Наденьку подушками, так как Иван приходил через 30 минут после моего ухода. Иван, перед уходом, тоже обкладывал Надю подушками, а через 30 минут прибегала я. Если шла и слышала Надюшкин плач все в порядке. А когда заходила в подъезд, и была тишина, у меня дух захватывало. Я бежала по лестнице, но когда видела Наденьку, ползающую между подушками, моей радости предела не было. Ты теперь знаешь, Катя, почему я не могу воспринимать ваши сегодняшние проблемы, как проблемы. Я даже не могу никому из вас посочувствовать!

 

«31 января 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило “лимиты” подлежащих репрессиям. Они превосходили задания предыдущего года. Например, для Омской области новая квота расстрелов увеличилась в 3 раза, Дальневосточного края в 4, Красноярского края в 2 раза. Но в последующие месяцы и эти нормы были повышены»  [30] (с. 221).

То есть людей убивали не из-за их каких-либо провинностей, а в качестве выполнения плана по убийству людей! И кто зверее большевиков был? Немецкие национал-социалисты что ли какие-то? Да в какое они сравнение могут идти с настоящими самыми страшными фашистами из фашистов — с большевиками???

И вот еще самая интересная тема: единственным мерилом всех воплей о прекрасности большевизма является безплатное обучение. Но, вот, на поверку, что выясняется:

«Советские историки обычно умалчивали, что только в 1956 г. была отменена плата за обучение в старших классах (8–10), техникумах и вузах» [1] (с. 215).

Причем, что выясняется, и начальное образование в стране грез, СССР, было несколько ранее таким же платным, как затем будет платным и образование среднее и тем более высшее:

«В 1923 году платное обучение было введено по всей стране. При ежемесячной зарплате до 40 рублей за учебу нужно было отдавать 5 рублей в полугодие, при зарплате больше 125 рублей — уже 30 рублей. Представители непролетарских профессий (торговцы, священники, владельцы предприятий) платили за учебу 50–100 рублей в полугодие» [31].

 

Док. 60

Герсинева (Степанова) Maрия Петровна родилась в 1919 г. в д. Владимировке Тисульского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записан в 2001 г. (г. Кемерово)

Что я вспоминаю при слове коллективизация, спрашиваешь? Да выгнали нас из дома, а через какое-то время отправили на Центральный рудник. Все-все отобрали: и корову, и коней, и кур. Такую справную семью разорили! Родители ночей не спали зарабатывали добро. Все пошло прахом. Одна только кошка и осталась. Я уже не такая маленькая была. Помню, как все наше добро соседям продавали, как нас выгоняли, как посуду ломали, как мы, дети, бегали по избе и плакали. Самовар весь помяли. Нам не осталось ничего. Это все комсомольцы командовали. Объявили нас какими-то кулаками, хотя работников мы не держали. И мы сразу сделались врагами для соседей. А до этого хорошо с ними жили. В нашем доме клуб сделали. А нас, как врагов, туда не пускали. Мы, маленькие, что понимали. Только плакали от обиды. А старшим нашим братьям и сестрам каково? Ведь это же наш дом. А нас в него не пускают. Потом сослали и нас. И мы уже не могли так хорошо жить, как раньше. Наша родная деревня очень скоро стала некрасивой. Дома-то хорошие пораскурочили. Наш дом шибко большой был. В одной половине клуб был, а в другой ясли. Потом в нем сделали школу. А потом совсем сломали... У нас до колхозов все свое было: пшено, пшеница, конопля, овес. Нам не надо было чужого… Потом люди другие стали. Даже воровали, когда надо было. Гнездо картошки в колхозе выкопаешь получи пять лет, пойдешь колоски собирать — дадут десять. А есть-то нечего. Что этот колосок? Ведь убрано же с полей! Все равно пропадет. Но не смей! Хоть пропадай. В колхозе хорошо жили только председатель, вся свита его. Сейчас уже не помню, как они назывались. А куда поедешь! В какой город? Кто выдавал тебе документы? Какие там паспорта? Мы в Кемерово приехали в 1936 г. Пошла в совхоз работать. Есть нечего. Голодно. В совхозе давали есть. Баланду сварят из крупы. А потом нам не стали и ее давать. Надо оформляться. А у нас паспортов-то нет на руках. Но не будешь оформленной, тебе и баланды не дадут. Как я оформилась, уже не помню.

 

Док. 61

Кожевникова Татьяна Константиновна родилась в 1919 г. в д. Лужково нынешней Новосибирской области. Рассказ записала внучка Шмелева Наталья в 2002 г.

Семья у нас по тем временам была небольшая, всего десять человек. Под раскулачивание мы не попали, но видели, как оно происходило. Скот сгоняли в одно место. У нас забрали в колхоз четырех коров. Имущество оставили, так как посчитали, что семья не очень обеспеченная. Скот, согнанный в одно место, стал мерзнуть и дохнуть. Когда скотина начала гибнуть, ее разрешили забрать обратно, каждому — свою. Раскулачивали тех, кто хорошо работал, и мог себя содержать. А занимались этим всякая пьянь и поганое воровье (плачет). И ссылали в Восюганские болота Томской области. В тех местах одно болото и никаких поселений. Много людей гибло от голода. Но люди начинали строить все заново: отводили из болота воду, рыли землянки… Потом пришли раскулачивать во второй раз. В отличие от первого раза, теперь раскулачивали не всех подряд. Мы сидели на завалинке. К нам подошел друг председателя и позвал отца в дом. Он заставил отца подписать бумагу, хотя отец не умел расписываться и тем более читать. Бумага была о том, что в колхоз забирают коров, баранов, короба саней и оставляют нам свиноматку, овец, кур и хлеб. У нас в деревне жили три брата. Одного из них заставили идти раскулачивать людей. Деревня наша небольшая была, все свои — соседи, родственники. Он не мог пойти против них и застрелился. Когда увозили раскулаченных, вся оставшаяся деревня плакала.

 

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 62–69

 

Док. 62

 Ушакова Татьяна Игнатьевна родилась в 1919 г. в деревне Курск — Смоленка Чебулинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Акулова Наталья в 2002 г. (п. Ясногорский)

Семья наша была большая 5 сестер и 2 брата, мама и тятя. Я была среди средних. После меня было еще 2 сестры и брат. Жили мы хорошо. Держали и коров, и свиней, и овечек. Все у нас было. Было мне 17 лет, когда нас пришли раскулачивать. Раскулачивание происходило зазря. Об этом все сейчас говорят. Сейчас даже какие-то не то медали, не то ордена стали нам давать. Нам, то есть детям раскулаченных. Да я-то не ездила, не добивалась. Валерка тот ездил (мой младший двоюродный брат). А мне не надо, я уже старая. Раскулачивали в нашей деревне почти всех тех, кто хорошо жил. Кулаками считали тех, кто здорово работал. А отбирали наше имущество те, кто не работал, на голой койке спал. Это были свои, деревенские. Из города никто не приезжал. Приходили, переписывали, забирали весь скот и сгоняли в одно место. А потом и все дворовые постройки отобрали. Оставили одну избу голую. Забирали абсолютно все, злодеи негодные. Они же, эти активисты, не работали, ничего не имели. Да мы-то и сейчас живем. А они все давно передохли. Как сейчас помню: наши родители всю неделю в поле работали. В субботу приедут, в бане помоются, да опять в поле. А я с меньшими сидела. Пришли как-то к нам трое. А тятя как раз с поля приехал. А они его забирать. Я ему говорю, ты хоть сядь, пообедай. Он сказал, мол, потом приду и поем. Это ненадолго. Больше мы его не видели. Мама тогда сильно плакала. Нас ведь много. И одеть и накормить надо. К нам-то эти отнеслись еще ничего. Не тронули нас. А многих ведь наших деревенских сослали да в тюрьмы посадили. Только один из них и вернулся. А остальные пропали. Как будто и не было их никогда. Кто, спрашиваешь, приходил? Да, я особого внимания на них не обращала. Это низшие были. Ну, пришли да и пришли. Ну и забирайте. Не с топором же на них бросаться. Не противились, боялись. Тогда все строго было. Когда выселяли, оставляли одни лохмотья, что на теле. Подругу мою в Нарым сослали. Она мне всего два письма написала. Писала, что у них даже воды не было. Места необжитые... Пока нас не согнали в колхозы, мы неплохо жили. А потом у нас отобрали все. Голодали, хлеба было мало. В колхозе жили хорошо только начальники. А мы голодали. Оплата по трудодням, на которые все равно ничего не давали. Уже потом, когда хлеб стали печь, тогда стали по одной булке в день давать. В 30-е годы тоже голодовка была. А чего ей не быть-то? Скот в колхозе сморили. В один год град весь урожай побил, в другой — засуха. Нам даже картошки не хватало... Говоришь, были ли «враги народа»? Да какие там враги! Собрали всех мужиков, посадили в тюрьму. Вот тебе и враги! А сказать тогда боялись, молчали. Паспортов у нас не было. А кто же нам деревенским даст? Я получила паспорт в 55 лет, когда стали пенсию начислять [а ведь это 1974 год!!! — А.М.]. В колхоз мы добровольно пошли. А чего не идти, все равно все забрали. Работали, правда, впустую. Хоть что-нибудь бы людям дали. Из деревни не хотели уезжать, привыкли… С войны почти никто не вернулся в нашу деревню. Несколько вернулось в деревню Курскую. Всего 8 человек. Да жизнь и после войны не стала лучше. Мы всегда работали. В колхозе денег не платили. Да и вообще ничего не давали. Личной собственности не было, все колхозное. Ну, кто мог, тот держал скотину, а так ничего не было. Безплатное образование, медицина! Да не было такого. Нам никто ничего безплатно никогда не давал. Жизнь всегда трудная была — и тогда, и сейчас. А про политику меня спроси, я и не знаю. Никогда этим не интересовалась. Я человек темный, неграмотный. И родители ничего не говорили, а зачем? Работали, да и ладно. Прожили день и хорошо. А о завтрашнем дне завтра и будем думать.

 

Док. 63

Свинцов Максим Петрович родился в 1920 г. в д. под Киевом. Синцова Нина Александровна родилась в 1923 г. в д. Ачичат Чебулинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Нартов Андрей в 1999 г. (д. Подъяково)

Максим Петрович:  Жили мы под Киевом. У нас был хороший яблоневый сад. Держали шесть лошаденок и еще кое-какую скотину. А как началась коллективизация, сад пришлось вырубить. На него очень большой налог положили [то есть большевики, что уже на самом деле, занимались именно уничтожением сельского хозяйства, а вовсе никаким не его якобы строительством! — А.М.]. Скотину в колхоз угнали, а потом и самих, как скотину, в колхоз погнали. Тех, кто не шел, обложили налогом, который был в десятки раз больше обычного. Разве его выплатишь? В колхозе отец и помер: полол грядки с луком, прилег, голод его и уморил. Голод тогда был страшный. Тогда всех собак с улицы переели. И птицы уже в наших краях не летали. Ели тогда, помню, кору деревьев. Съели отцовы ремни и его чоботы: они из кожи были. А соседи наши всей семьей в доме угорели. Это они специально сделали, чтобы не голодать. Работали в колхозе за палочки: один день отработаешь, одну палочку ставили. Потом за каждую палочку хлеб выдавали. Да разве это хлеб! Моя тетка рассказывала, что вся ее семья работала очень хорошо. Их считали ударниками. И за целый год ударной работы они все получили целых три мешка зерна. И это считалось еще хорошо [то есть по 500 г зерна на день на всю семью! — А.М.]. У других намного хуже было. У колхозников был маленький участочек для огорода. Вот с него и жили. Работали на нем поздно вечером или ночью. Днем надо было работать в колхозе. Была у тетки корова. Налог на нее такой большой был, что приходилось что-то продавать, чтобы купить молока и сдать его в качестве налога государству. Мать моя после смерти отца с четырьмя детьми двинулась в Сибирь. Я уж точно не помню, то ли мы сбежали, то ли выпустили. Сюда приехали, нас в барак поселили. Кроме нас там было 40 чел. Но ничего! Здесь хоть что-то поесть можно было. Мама на работу устроилась. Совсем получше стало. Мы втроем в школу пошли, а старшего Игната в армию забрали. Потом и меня после техникума в армию забрали. Мама сильно плакала. Так же сильно, как по Игнату. А я вот сейчас думаю, что лучше было попасть в армию, чем на Колыму. Многие из наших тогда на Колыме оказались. Оттуда уже не возвращались. Почитай рассказы бывшего зэка Шаламова. Он рассказывает, как к концу летнего сезона в живых оставались бригадир да дневальный. А остальные — либо «под сопку ушли», то есть померли, либо искалечились. Страшно! Ездили мы как-то с женой в мою родную деревню на Украину. Мало кто в живых после того голода остался. Люди рассказывали, что хлеб, отобранный у кулаков, сгорел в кучах. Ведь его новые хозяева высыпали прямо под дождь. Скотина мерла. Ожеребится кобыла, а до жеребенка никому дела нет. Его тут же свиньи сжирали. Тяжело жили! Не до учебы было. Лишь бы ноги не протянуть. Брата моего Игната на войне убили. А после победы и жить, вроде, получше стало. Женился я, дом построил. Жена моя была из сосланных. Дочь кулака. Вот кому досталось! Не приведи, Господи! Нина, ты бы рассказала о своей семье.

Нина Александровна: Я родилась в 1923 г. в д. Ачичат Чебулинского района. В семье было 9 чел. Отец был священником. Мне было 6 лет, когда в 1929 г. пришли какие-то люди (говорили, что власть) и забрали отца. Нас всех выгнали в огород, а вещи из дома выкинули и на наших глазах многие из них тут же переломали. А которые целые остались, их страшно забирать было. Потом, в 1937 г., отца расстреляли как врага народа. Мы оказались в Кемерове. Когда я подросла, то не могла устроиться на работу. Никто не хотел брать дочь врага народа. Но мне очень повезло: я поступила в сельскохозяйственный техникум. Директором там был из репрессированных. Тяжело мне вспоминать. Не могу!! (плачет).

 

Док. 64

Бычкова Евдокия Яковлевна родилась в 1920 г. в д. Лебеди Промышленновского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Садова Анна в 1999 г. (с. Березово)

У моего отца, Уфимцева Якова Матвеевича, было пятеро детей: Петр (1914 г.р.), Арсентий (1916 г. р.), Егор (1917 г. р.), я и младший Илюшенька (1922 г. р.). Отец был мастером на все руки: печи клал, плотничал, катал пимы. Богато не жили. Но и нужды никогда не знали. Тогда народ работящий был. Так что в каждом доме харчи были… Держали мы тогда трех лошадей, трех коров, восемь-десять овец и много-много гусей. Егор угонял их весной на озеро, изредка ходил проведать, а уже по снегу пригонял домой. И ни разу ни один гусь не пропал! Вот какие времена тогда были! Но это до колхозов было. Однажды, когда мне было 7–8 лет, я слышала, как отец советовался с мамой, сбывать или оставлять зерно. Цена на него тогда что-то маленькая стала. И решили родители придержать зерно. Жалко было отдавать задарма. А через какое-то время к нам пришел чужой человек с ружьем и стал спрашивать какой урожай собрали и куда дели? На следующий день незнакомые вооруженные люди ездили по дворам и забирали с каждого двора по 15–20 мешков пшеницы. И у нас забрали. Не помню сколько. Помню только, что мама сильно плакала. Говорила, что сеять теперь нечего будет. А весной следующего года опять ходили в нашей деревне по дворам и забирали зерно. Но приходили уже только к тем, кто с осени его спрятал. Все знали, откуда про него чужие прознали. Свои же, лебединские, и выдали. Они получили за это четверть отобранного зерна. В тех хозяйствах, где находили спрятанное зерно, забирали не только, как в прошлый раз, «излишек», а все зерно. До зернышка. Не оставляли даже семенного. Мало того, забрали и плуги, и бороны, и скотину. Называли это раскулачиванием. А людей, спрятавших зерно, называли кулаками. А я глядела во все свои глазенки и не понимала, почему дядя Назар, отец моей подружки Люськи, плохой человек… Он по совести со всеми рассчитывался. Когда их сослали, многие их жалели. С собой им разрешили взять только то, что можно унести в руках. А много ли унесешь? Не знаю, куда они подались. Но, видно, далеко. Никакой весточки, ни слуха о них уже не было. Как в воду канули. А вскоре стали появляться колхозы. В них первыми записались партийцы. Наш председатель записался в колхоз раньше всех. Он грамотный был. Семь классов закончил. Такого образования ни у кого в деревне не было. Бедняки, у кого по одной коровенке было, в колхоз шли охотно. Они же привыкли, что ничего у них нет. А те, кто побогаче, не торопился свое добро общим делать. Мой отец говорил: «Как же это так может быть, чтобы моя корова стала и не моя, и не Васькина, а ничья, то есть, колхозная? Не нравится мне это!» Сначала он категорически отказался от колхоза. Но потом пошел к председателю и записался. Я только потом узнала, что ему пригрозили поступить как с дядей Назаром. Отец хоть и упрямым был мужиком, но, видно, пожалел нас. Тяжело было в колхозе работать. Мы родителей и не видели: они все на работе да на работе. Это сейчас не успеют уйти на работу, как, смотришь, назад идут, на обед. Да на праздники по четыре дня отдыхают. А тогда ни обедов, ни выходных, ни праздников не знали. Работали всю жизнь, как волы, за палочки. Если хороший урожай, то почти по килограмму пшеницы на трудодень давали. А если засуха граммов по триста каких-нибудь отходов. И все это только в конце года. А как целый год жить? Вот и воровали в колхозе кто что мог. Отец, я помню, специально делал в карманах прорехи, чтобы зерно ссыпать в подклад. А мама нарочно надевала большие сапоги, чтобы в них что-то можно было принести. Знали люди, что это худо, что это воровство. Но знали также, что без этого никак не прожить. Не очень помогало и личное хозяйство. На него сделали такие большие налоги, что сколько ни держи, все равно семье ничего не останется. Все уйдет государству. Потому и не стремились много скотины держать. Ходишь за скотиной, ходишь, а ни молока, ни мяса, ни шерсти не видишь. Много недовольных было. Придут на колхозное собрание кричат, шумят, спорят. А перемен, все одно, никаких не наступало. И уйти из колхоза никак нельзя. Ведь паспортов у колхозников не было. Я так думаю: потому им и не давали их, чтобы деревенские из колхоза не сбежали. Взять хотя бы моих родителей. Будь их воля, ни дня бы в колхозе не задержались. Тяжело в колхозе жилось. Году, наверное, в 1933 указ вышел: кто украдет хоть самую малость колхозного добра, посадят на десять лет или вовсе расстреляют. Сколько безвинных людей извели! Жил у нас в Лебедях тракторист Гриша Михеев. Как-то ночью к нему пришел наш деревенский активист. А с ним еще двое незнакомых. Сказали, что он враг народа, и забрали. Куда забрали, за что ни словом не обмолвились. И с того дня о нем никто, ничего не знал. А парень он был загляденье. И добрый (мухи не обидит), и не пьяница, и работящий. Чем такой человек народу навредить мог? Не знаю. Одно знаю — ничем! Оговорил его кто-то! В «поежовщину» тоже много народу пропадало. Заберут кого, и не слуху, и не духу о нем… Была у нас в Лебедях церковь. Много верующих в нее ходило из соседних деревень. Молиться, креститься, венчаться, дом освятить все в церковь шли. Когда партийцев много стало, говорить начали, что, мол, верить надо в партию, а не в Христа. Если коммуниста в церкви увидят, то непременно исключат его из партии. А потом партийцы сказали, что церковь не нужна и сломать ее надо. В деревне нашелся доброволец, полез колокол снимать. А колокольня у нас высокая была. Залез он туда и сорвался. Не убился. Но язык у него отнялся. Всю жизнь глухонемым и был. Видно, Бог его наказал!.. В войну голода не было — деревня все же. Но питались, конечно, хуже, чем до войны. В один год, помню, картошка не уродилась. А морковки было много. Так мы ее ели вместо картошки. Летом костянику в лесу собирали, малину, грибы. Саранки копали. Саранка — сладкая. Натолчем ее в ступе и едим. Из картошки драники пекли. Суп с крапивой варили… А живем мы в стране плохо потому, что работать никто не хочет, но денег много всем надо. Можно ли их осуждать? Мы вот и вовсе без денег работали. Хорошо ли это? Вот и привыкли люди, что хоть работай, хоть не работай — заплатят всем одинаково. Никто ни о чем не заботится. Один на другого надеется. А другой — на третьего. Ни у скотины, ни у машины нет хозяина. А кто о чужом печься станет?.. Людям надо меняться! Тогда и жизнь наладится.

 

А вот один из людоедских запросов великого вождя:

Совершенно секретно.

28 января 1928 г. г. Ачинск.

Передаем полученный по прямому проводу из Новосибирска запрос тов. Сталина: «Могу ли сообщить Москве, что Ваш округ не сдрефит и готов честно выполнить план хлебозаготовок 5.656.000 пудов? Дайте ответ. Сталин».

ГАКО. Ф.П-40.Оп.3.Д.3.Л.132.

Копия. Машинопись.

 

Хороша лексика у вождя народов. Становится понятно: кровавое палаческое государство большевиков представляло собой какую-то воровскую малину, перед выходом на грабеж требующую прочувствовать холодную сталь пистолета вождя, приставленную к своему затылку. Но дрейфить им нечего было — не из них выколачивали зерно, а они; не их убивали за сорванный крестьянином колосок, но они.

 

Док. 65

Дед N родился в 1920 г. в д. Щегловка нынешнего Кемеровского района. Рассказ записала на видеокамеру Бобкова Анастасия в 2001 г.

Была у нас большая семья, семь детей: три мальчика и четыре девочки. В 1929 г. началась коллективизация. Народ стали сгонять в колхозы. Кто шел, кто не шел, упирался. Отец в колхоз не пошел. Но из нашего хозяйства почти все забрали налогами. Мать умерла в 1932 г., а нас осталось семеро. Начал отец искать женщину. Да кто же пойдет на семерых? Был у отца дружок. Он тоже не пошел в колхоз, спрятался в лесу. Там отстроился. У него было девять дочерей. Старшую из них отец и сосватал. А ей было 23 года. Если бы не дергали в колхозы, то можно было бы жить. Был у нас дом, огороженный оградой. И стайки были. Около речки баня стояла. Земли, правда, немного было. Но можно было корчевать в тайге, землю освобождать. Из обстановки у нас был стол длинный и лавки кругом стола. Ели деревянными ложками. На стол ставили два чугуна, и все вместе из них ели. Пока жива была мать, жили хорошо. Был мед свой, хлеб, сало сколько хотели, мясо. Мать стряпала всегда. При мачехе стало похуже, но не голодали. Тяжело стало, когда колхозы образовались. Скотину угнали сразу. Потом последнюю корову забрали, а всего их у нас было четыре. Был конь и овцы. По мелочи вся живность была. Потом, правда, одну корову вернули. Мы по тем временам богачи были, хотя делали все своими руками и жали и косили. Голода большого не испытывали, но ждали рожь когда поспеет. А потом сушили и варили ржаную кашу на молоке. Закончил четыре класса. Нужно было идти в другое село там семилетка. Отец не пускал меня. Сначала говорил, что сотки считать умеешь, знаешь, сколько вспахать надо, вот и хватит грамоты. Но все же с горем пополам я закончил 7 классов. А тогда у кого было 7 классов, это было много. У нас учитель был, так у него всего 7 классов и было. Строгий был учитель, но хороший. В колхоз я не пошел, ловил кротов, зайцев, попадался колонок и горностай, носил на базар продавать. Потом ушел в армию. Как меня еще в армию взяли? Удивляюсь. А ведь мог бы по тем временам попасть вместо армии на Соловки. Я же не пошел в колхоз. Раньше из деревни нельзя было уйти, документов не было. Кто не шел в колхоз, того забирали, высылали. Документы не давали, чтобы не разбежались из деревень. Это была дармовая рабочая сила. Работали от зари до зари, без выходных. Почти безплатно. Давали план и сдавай его, как хочешь. Хоть умри, но план сделай. Сдавали колхозу и сено. Обязаны были. А когда его косить, если целый день на колхозной работе? Но на всех было наложено твердое задание: нужно было сдавать и зерно, и мясо, и шкуры. С овечки надо было сдать 42 кг мяса, а она была 16 кг, где взять недостающее? Шли на базар и докупали, чтобы налог выполнить. Армия меня и спасла от колхоза. Я уже не вернулся в деревню. В 1940 г. пошел работать в органы НКВД. В милиции всю жизнь и проработал. Ушел оттуда на пенсию. На войне я не был. Служил в военной пожарной охране, там давали бронь от фронта. Я работал на секретном заводе. Там были и диверсии. Взрывали завод «Коммунар» где-то примерно в мае 1943 г. Ты интересуешься моим мнением о кулаках? Вот мое мнение. Кулаки это люди, которые умели работать, они умели посеять и пожать. Не ленились. А лодыри спали до обеда, но хотели жить хорошо. Тех, кто был побогаче, ссылали. Вывозили в лес и как хочешь, так и живи. Многие загинули, замерзли. Что с ними стало потом, мы не знаем, так как переписываться было запрещено. Это каралось, вплоть до расстрела. Единственный человек, которого я встретил после войны в Кемерово, был сыном сосланных Подониных. У них был большой двухэтажный дом в Подонино. Но я с ним не разговаривал: я был в форме. Забирали не только кулаков, но и тех, кто сказал неосторожное слово. Донесут на него — и нет человека. Забирали также за колоски или солому, что с поля унес. Сразу статью давали. Могли и расстрелять. Пенсий раньше не было. Стали давать уже много позже, после окончания войны, — 8–12 рублей. А в 80-х годах удвоили. Стала пенсия 20–24 рубля. Жили за счет своего хозяйства. Но коня нельзя было держать. Чтобы вспахать огород, нужно было отработать в колхозе. Тогда дадут коня вспахать огород. А огороды были до 50 соток. Коней нельзя было держать, так как надо было, чтобы колхозники зависимые были.

 

А вот здесь уже свидетельства и работника правоохранительных органов, также свидетеля полного безпредела большевиков при раскулачивании. Мало того, он указывает, что 20 руб. — это пенсия колхозников уже в 80-е! Это пенсия или издевательство над честными тружениками села в стране розовых грез — большевицкой России? Для сравнения — у меня соседка, 80-летняя бабушка, получает пенсию 18 000 руб. И не 3 кг мяса на нее уже может приобрести, а все 60.

 

 

То есть, следовательно, норма была у большевиков на детский труд…

Вот она где эта самая наглая и подлая ложь бельшевичества: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Вот оно счастьице, что выясняется, в чем: чтобы 7-летних детей совершенно официально заставить работать наравне со взрослыми!!! И как еще работать, о чем свидетельствуют иные респонденты: в любую погоду в лохмотьях босыми и под проливным дождем… Мало того, от зари до заката!

 

Док. 66

Лютов Виктор Васильевич родился в 1920 г. в с. Яя нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Ивайкина А. в 2001 г. (п. Яя)

Наша семья состояла из шести человек. В 1930 г. мы были раскулачены и сосланы в Нарым. У нас отобрали все имущество. С собой взять ничего не разрешили. В чем были одеты, в том туда и отправили. Все имущество — коровы, кони, техника — были переданы в колхоз. Баржа пришла, выгрузила всех на берег Нарыма, и как хотите, так и живите. Кто не хотел ехать в Нарым, сопротивлялся, того расстреляли... Питание в Нарым не поставлялось. Мы питались только дарами природы: травой, колбой, рыбой. Хлеба в Нарыме мы не видели целых три года!!! Выселили людей на берегу Нарыма. И им ничего другого не оставалось, как приспосабливаться к существующим условиям… Кто пытался протестовать, того по 58 статье расстреливали. Власть и слова не разрешала сказать о происходящих событиях. Иначе смерть!.. В Нарыме мы жили, как на далеком острове. Никто не знал, что происходит в родной Яе, что делается в стране. Никаких даже слухов не доносилось до Нарыма. Никуда уезжать и никому приезжать в Нарым не разрешалось. В 1936 г. от голода умер отец. Это было огромное потрясение для нашей семьи… В 1937 г. мать почему-то восстановили в правах, и семья уехала из Нарыма в Яю. Горько вспоминать о Нарыме, о людях, которые умерли там от голода… Кому нужны были наши лишения? После коллективизации жизнь в деревне потекла по-другому. Крестьяне заселились в дома кулаков. Радовались! Долго ли? Жизнь в стране оказалась на самом низком уровне. Стали питаться очень плохо. Имущества у людей никакого не было. Нищета настала для всех, а не только для бедняков, как до колхозов. А это кому на пользу было?.. Крестьян, которые воровали колхозное имущество, было очень мало. О них как-то быстро узнавали и расстреливали. Из деревни далеко никуда не выезжали, редко на конях ездили в Анжеро-Судженск за продуктами (28 км от Яи). Крестьяне трудились очень много. Ограничений в трудовом дне (в количестве часов) не было. Трудились с утра до ночи. Особенно, пока не посеют или не уберут урожай. В колхозе работали и дети. Они пахали сохой, копали лопатой. В общем, была ручная обработка земли. Когда поспевал урожай, его срезали серпами, молотили цепами… В годы Великой Отечественной войны в нашей деревне был голод. Но не самый страшный по сравнению с 30-ми годами или другими областями и районами… Больниц в Яе не было. Для того чтобы жители деревни не убегали в города, им не выдавали паспортов. Тем самым держали рабочую силу в колхозе. С 1956 г. начали выдавать паспорта …грамотных в Яе было очень мало. Образованных знали в лицо. Относились к ним хорошо, с уважением. Яйчане охотно шли в школу учиться, но некоторым просто нечего было одеть. Случалось даже так, что один ученик придет из школы, разденется, а в этой одежде другой ребенок идет в школу... В Яе была церковь. Почти все жители туда ходили, чтобы получить совет, очиститься, детей покрестить. К священнику относились очень хорошо. Вообще, в деревне самыми интеллигентными людьми считались священники и учителя. В 1937 г., говорили, вышел закон о закрытии церквей. Яйскую церковь святого Онуфрия разграбили. Через несколько месяцев ее вообще сожгли...

 

Док. 67

Машковский Николай Федосеевич родился в 1921 г. в д. Балахоновке Щегловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Лопатин Леонид в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Балахоновка)

Мои родители имели четыре дочери и два сына. В Сибирь они попали по Столыпинской реформе. Ехали по железной дороге безплатно до станции Веденово. А здесь уже сами выбирали место для жительства. Им нарезали 50 десятин земли:  устраивайтесь, живите. В единоличном хозяйстве отца было две лошади и жеребенок. Коров было обычно четыре. Много свиней. Тогда полагалось иметь для каждой дочери по корове, а сыну — по коню. Такие семьи и такое хозяйство, как у моего отца, имели почти все. Отца в деревне уважали. Выбрали старостой. Это была тогда большая честь. Отец рассказывал, что к нам в деревню приезжали люди и побогаче, чем мы, и победнее. Но потом как-то все сравнялись. Жили, в общем, добротно. Но техника была не у всех. У моего дяди, например, она была: молотилка, конные грабли и еще что-то, не помню. До колхозов здесь не было никакой кооперации. Работали в поле, держали скотину, платили налоги. Жили дружно. Если кому-то не хватало семян, тот шел к соседу на несколько дней работать в поденщину. За работу ему платили семенами. Это не считалось эксплуатацией. Воспринималось как норма. Получалось, что семена продавали не за деньги, а за работу. Это так же нормально, как теперь в магазине за товар деньги давать. Когда началась коллективизация, людей в колхоз сгоняли. Запугивали мужиков. Если упрямишься, в колхоз не идешь, раскулачивали и ссылали... Многие, почуяв опасность, заранее в город Щегловск подались. До него было всего километров сорок. Кто успел, продал имущество и уехал. А были и такие, что все бросали и уезжали. Лишь бы не раскулачили и не сослали. Жизнь дороже богатства. Когда раскулачивали, все имущество отбирали, а тем, кого ссылали, ничего нельзя было брать с собой в дорогу. Без еды, одежды, орудий труда их посылали на верную смерть. Помню, приходит к нам в избу мой дядя, у которого хозяйство больше нашего было, и говорит отцу, что нужно в колхоз вступать, пока не загребли. Дядя вступил, потом отец мой, потом зять отца.  Боялись люди, что могут раскулачить. Поэтому и получилось, что у нас сначала крепкие мужики вступили в колхоз, а уж потом голытьба. У нас жил зажиточный крестьянин Юпатов. Его какое-то время не раскулачивали. Приходит как-то к нам его бабушка и говорит отцу, чтобы тот в колхоз не вступал. А отец как раз уже решился войти в него. Бабушка Юпатова пугала отца тем, что в колхозе, мол, все будет общее: стол, кровать, жены. А я сижу на печи и все слышу. Через несколько дней к нам в дом пришли колхозные агитаторы: Касаткин — председатель и Селифонтов учитель. Они стали расспрашивать меня, кто к нам в дом приходил и что говорил. А я, глупый, возьми и скажи про бабушку Юпатову и про ее рассказы. Что я тогда понимал? На следующий день все семейство Юпатовых и замели. Из ссылки никто из наших балахоновских не вернулся. Куда людей ссылали, не знаю. Но говорили, что на Соловки. Имущество у раскулаченных крестьян отбирали, а потом устраивали торги на него. Задаром продавали. А покупателями соседи были. Скот сначала продавали, а потом в колхоз стали угонять. Дома ломали и увозили на известковый завод, а там их жгли в печах. Такие хорошие дома сожгли! Деревня поэтому пестрая стала: здесь дом стоит, здесь дыра от дома. Такая глупость была!.. Ребятишки с 7–8 лет в колхозе работали. Если ребенок не работал в колхозе, отца вызывали на правление и на вид ему ставили за таких детей. На все были нормы. Боролись за трудодни… На колхозном поле была общая кухня. Женщины варили суп. Потом за эту похлебку из трудодней высчитывали... на трудодни колхозникам мало хлеба давали. Вот и тащили тайком. Чтобы прекратить расхищение, правительство издало закон, который люди прозвали «Законом о колосках». Если кого поймают с краденым, судили и отправляли в заключение. У нас в Балахоновке и милиционер по фамилии Поручиков был. На сушилке одна женщина работала сторожем. У нее было двое маленьких детей, а мужа не было. Она натаскала в кармане сколько-то зерна для детей. За это ей дали два года. А детей колхоз на попечение взял. Она, кажется, так и не вернулась. Помню, дети уже большенькие стали, подростки, а все считались на попечении. Колхоз занимался попечением не только этих детей. К нам по разнарядке присылали из города сирот, ставили их к кому-то на квартиру. Колхоз и колхозники обязаны были их принять. Колхозников постоянно посылали «кубатуру гнать», то есть на лесоповал. И до колхозов мужики ездили лес заготавливать. Но тогда они за работу получали деньги. И это был их зимний заработок. А при колхозах работали в лесу безплатно. Каждому колхозу давался план «по кубатуре», и колхозники должны были его выполнять. Кроме того, наш колхоз был обязан строить дорогу на Барзас. Получается, что колхоз должен был урожай давать, лес заготавливать, дороги строить, детей сиротских воспитывать. И все безплатно... Старые люди были верующими. Люди Бога любили и верили ему. Знали, что он все видит, за все может наказать или благодарить. И не воровали поэтому. У верующих совесть была. Верующий тебя словом плохим не назовет, матом не заругается. А нас, молодых, власть безбожниками сделала. Власть нам запрещала кому-то верить. Верить мы должны были только ей.

 

Док. 68

Шипицин Илья Николаевич родился в 1921 г. в д. Барановке, Щегловского района нынешней Кемеровской области. Шипицина Анна Степановна родилась в 1921 г. в Белоруссии. Рассказ записал Лопатин Леонид в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования), (д. Подъяково)

Анна Степановна: Мои родители приехали в Сибирь из Белоруссии в 1933 г. Там был голод…

Илья Николаевич: Отец пошел в колхоз, потому что его заставили. А заставили так. Ему дали твердое задание. Если не выполнишь это задание, то тебя раскулачат и посадят. По тому заданию нам надо было сдать два мешка зерна. Отец сдал. Через некоторое время — новое задание. Опять сдал. Но тут — опять новое задание. В общем, твердое задание единоличнику давали раз за разом, пока человек не сдавался и не вступал в колхоз. Так и доводили мужиков. А куда деваться крестьянам? Вот и вступали в колхоз. Вступая в колхоз, нужно было отдать свой скот в фонд колхоза. Для крестьянина самое страшное — это расстаться с конем. Об этом даже было страшно подумать. Конь — не только кормилец. Он был членом семьи. Умная тварь. Да и со всем остальным нажитым добром страшно было расставаться. В то время признаком богатства было косилка, молотилка, конные грабли. Во время НЭПа крестьянину давали льготные кредиты. Тогда крестьянин и смог различной техникой обзавестись. И вот теперь советская власть взяла, да и все отобрала [то есть большевики людей заманили завести хозяйства, а теперь, когда хозяйства окрепли, большевики пришли и «собрали урожай», в очередной раз обманув и ограбив русского крестьянина — А.М.]. Я во время коллективизации жил в Барановке, это 20 км от Подъяково. Там крестьяне были побогаче здешних. Дома строили хорошие, круглые. Если дом был обшит тесом, то хозяина дома признавали кулаком. А то, что в доме не было ничего, кроме стола с лавками, это никого не интересовало. Кулак ты! И все тут!

Анна Степановна: У нас говорили: «Работал много, спал на кулаке, поэтому кулак» (смеется).

Илья Николаевич: В Барановке жил Голев Матвей. Работящий мужик. Выделялся из общей массы. Справно жил. Многие крестьяне бедными были, а работать не хотели. Тогда так было, кто работает, тот живет справно, а лентяи не работали и бедствовали. Взялись власти Матвея раскулачивать. Мы из окна своего дома видели, как подъехали к его дому люди. Приехали, давай распоряжаться его имуществом. Все у него отобрали. А Матвей сидел, опустив руки, смотрел на это безобразие и поделать ничего не мог. Матвея с семьей из дома выселили в избушку в его же дворе. В собственный дом он войти уже не мог. Каким-то образом он от раскулачивания сохранил полупальто из фабричного сукна. По тем временам это считалось большим богатством. Через некоторое время он его одел, думал, страсти по нему уже улеглись. Пошел в этом пальто в гости. Когда вечером возвращался, его встретил избач. (Избач человек большого ранга считался, хотя заведовал всего избойчитальней). Избач с него пальто содрал и отправил старого Матвея сибирской зимой раздетым. А Матвей ничего не мог поделать, хоть мужик крепкий был. С начальством лучше не связываться. У Матвея же еще семья была, за нее было боязно. Какое-то время спустя его сослали. Он где-то отбывал, вернулся. Сколотил новую избушку, начал обзаводиться хозяйством. Его опять раскулачили. Дом передали беднякам. Тогда Матвей подался на Барзас. Там он и умер. Вот видите, трудолюбивый человек, он сможет жизнь себе обезпечить. Он не ждет помощи, а все сам, своим горбом. Коллективизация и раскулачивание — это был самый настоящий грабеж крестьян. Сколько мужиков загубили! Зря загубили! Власть раньше боялись! Даже не говорили «люблю» или «не люблю» власть. Попробуй, скажи, моментально заберут. Я думаю, что среди крестьян были доносчики, шпионы, которые докладывали властям, о чем люди меж собою говорят. Ночью приходили, забирали. Много у нас забрали народу из деревни. Тех, кого увозили и их семьи, люди врагами не считали. Во-первых, в таком положении почти каждый оказался, почти у всех были репрессированные родственники. Во-вторых, сосед соседу не враг. В деревне наши предки вместе жили. У нас все друг другу или брат, или сват, или свояк. Жили мы дружно. А сейчас в деревне того единства уже нет. Да и откуда оно будет? Я учителем всю жизнь в Подъяково проработал. Был директором школы. Доносили и на меня. Хорошо, что нашлись люди, предупредили. А то бы тоже ни за что пропал! Все уничтожили. Корень крестьянской жизни и уничтожили! Откуда теперь взять силы, чтобы страна выправилась?!

 

Док. 69

N Мария Ивановна родилась в 1921 г. в г. Щегловске (нынешний г. Кемерово). Рассказ записала Розенберг Ирина в 1996 г. (г. Кемерово)

Родилась я в 1921 (голодном) г. в г. Кемерово (бывший Щегловск) в семье сапожника кустаря-одиночки. Мама не работала. В семье было семь человек (родители и детей пятеро). Я — самая старшая. До 1930 г. у нас была своя корова, куры и очень большая усадьба. Все было свое. Отец в свободное от работы время ходил на охоту, рыбачил, чтобы прокормиться. Не было лакомств, но в определенное время за общим столом все были накормлены, всегда горячим и свежим. К Пасхе нам отец шил ботиночки, мама — платьешки. И так до следующей Пасхи [вот по какой причине большевикам так срочно потребовалось огнем и мечом выжигать русскую деревню — несмотря на 13 лет безбожной власти в стране главным праздником русского крестьянства так все еще и оставалась Пасха Христова — А.М.]. Чистота в доме стояла образцовая… В 1930 г. отец бросил свое ремесло, так как его заставили платить большие налоги, и ушел на производство. Работал на разных тяжелых работах. Нужда наступила ужасная. Думать о каких-то игрушках и развлечениях мы и понятия не имели. Все развлечения — это сказки бабушки, которая приходила к нам ночевать. Мы, дети, до школы не имели ни зимней одежды, ни обуви. Бывало, зимой отец носил нас в баню в полах овчинной шубы… Первого сентября 1929 г. я пошла в первый класс школы... К школе мне сшили пальто, купили валенки. Ни каких форм не было, было лишь обычное домашнее платье. А сумка была сшита из сурового полотна [так что даже в этот — лучший период при советской власти — о школьном ранце никто и не мечтал, а вот до революции, будучи самым бедным в своей деревне Г.К. Жуков единственным из всех своих одноклассников ранца не имел — А.М.]... 15 декабря 1937 г. арестовали отца по линии НКВД. Я в это время училась в 9-ом классе. Отец, конечно, не вернулся. А через 20 лет его реабилитировали посмертно. В связи с арестом отца встал вопрос о продолжении моей учебы. А учиться хотелось очень. Отец хотел, чтобы я училась. Всегда говорил, чтобы стать человеком, а не чуркой с глазами, надо учиться. Что же стало после ареста? Бросить учебу и идти работать? Пошла я на «Азот», а там и разговаривать не стали со мной: дочь врага народа. Тогда мои тетя и дядя сказали, что поддержат семью, а я должна учиться. Я окончила 9-ый класс! Да, были люди и в те страшные годы, не побоялись помочь бедной девушке, оставшейся в таком критическом положении. Я благодарна им по сей день. Это директор школы Цалобанов Василий Александрович и классный руководитель Шумихин Василий Алексеевич. Они помогли мне окончить 10 классов, предложив мне работу в школьной библиотеке после уроков. Я согласилась с радостью. Стали платить по 75 рублей в месяц. Ура! Я безмерно рада! Окончила 10 класс в 1939 г. Учиться дальше не было возможности. А выбор?! Опять помог директор, договорился с ГорОНО и меня приняли учительницей в начальную школу. Свою трудовую жизнь я начала в августе 1939 г. со ставкой 240 руб. Прошло почти 60 лет, но хорошо помню, что 1 кг серого хлеба стоил 90 коп [то есть в сравнении с рабским неоплачиваемым трудом колхозника город все же в те времена не бедствовал, но, однако, все равно эти деньги отоварить было не так уж и просто, как увидим из дальнейшего — А.М.]… Даже самые дешевые ткани купить было очень трудно. Вот пример: летом 1940 г. мы три недели стояли в очереди за ситцем в магазине «Текстиль». Когда подошла очередь, то брать уже нечего было... 30 ноября 1939 г. началась финская кампания — все полетело в пропасть. А через полтора года — Великая Отечественная. Как жили, как работали? Не дай Бог переживания, недоедание, страх, горечь утрат! Об этом ни рассказать, ни описать.

 

 

 

 

 

 

«Раскулачивание» док.№№ 70–79

 

Док. 70

Киш (Петренко) Зоя Максимовна родилась в 1921 г. в д. Новопокровке Ижморского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал внук Фролов Андрей в 1999 г. (п. Итат)

Семья у нас была большая: родители, три брата и четыре сестры. Отец был лесничим. Мне было 5 лет, когда мы переехали на кордон в тайгу. Мы, можно сказать, были кулаками. Хотя значение этого слова я узнала намного позже. Мы имели большую пасеку, пять коров, четыре лошади, много овец, свиней, кур, гусей. В общем, у нас было все как у людей. Все как положено. Мы жили, ни от кого не зависели. Все наживали своим горбом. Сами зарабатывали свой хлеб. Никто никогда не побирался. Что такое коллективизация, мы на себе не узнали. (Ух, и слова какие-то нерусские выдумали, язык сломаешь!) Жили в тайге. Кто в такую глушь поедет? Нас не тревожили. Но люди говорили, что это был полный грабеж… До коллективизации у нас церковь была, свой приход. Но красные ту церковь спалили. Сказали, что в ней окопались пособники кулаков и прочей контры. Хотя, какие из батюшки и дьячка пособники?! Священника уважали и любили. Он был человеком умным, добрым и справедливым. К нему все за советом и помощью шли. Мы из кордона в деревню редко выезжали. Да и то только с отцом. Это бывало или по праздникам, или просто увяжусь за ним, чтобы он мне гостинца в лавке прикупил. Во время этих наездов мы замечали, что деревня сильно менялась. До коллективизации практически все жили справно. У всех все было. До коллективизации народ ходил хоть и в самотканном, но в справном. Иногда отец покупал товары в соседнем селе. На праздники все надевали наряды. Было красиво! А когда эта кутерьма с коллективизацией завертелась, народ стал нищать. Крепко он пообнищал да пообносился… Мы не голодали. Край наш был богатый. Тайга хорошо кормила. Кто такие пенсионеры, мы не знали. Такого понятия тогда вообще не было. Не знали люди, что такое пенсия. Раньше все работали до тех пор, пока сила в руках была. Да и сейчас, посмотрю, бабки старой закалки в земле ковыряются. Может быть, за счет этого и живем. Ни «пачпартов», ни других документов у нас не было. Бывало, кому-то куда-то ехать надо, он несет председателю подарок. И тот выдавал ему справку... Ты думаешь, кто виноват, что в деревне стало хуже жить? Власть и виновата! Она не о колхознике и его нуждах думала, а о плане. Этот план надо было сдать любой ценой. И «нонешная» власть нас не больно жалует. Видать, забыли, что мы их кормим, а не они нас. Не помнят, что живут за наш счет… В последнее время жизнь, конечно, изменилась. Во всяком случае, хуже не стала! Кто умеет работать, тот и живет хорошо! Кое-что изменилось к лучшему. Особенно у вас в городе. Да и в нашем поселке много хороших перемен. Хотя есть и плохое. Но так у нас на Руси было всегда. Недаром говорят: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда!» Все что ни делается, все делается к лучшему. Будем надеяться, что появится настоящий хозяин, который, наконец-то, наладит нашу жизнь. Нет, не то я сказала. Пока народ, пока мы сами не захотим жить по-человечески, наверное, ничего не изменится.

 

Док. 71

Беккер Лидия Давыдовна родилась в 1921 г. в Волгоградской области. Рассказ записала Сохорева Татьяна в 2001 г. (г. Новокузнецк)

Кто не хотел вступать в колхоз, подвергался раскулачиванию с полной конфискацией имущества и лишением свободы. Односельчане жалели раскулаченных, так как вся деревня была практически одна семья. Все друг друга знали. После того, как раскулаченного крестьянина арестовывали, его семья оставалась ни с чем. Односельчане помогали им, кто, чем мог. С колхозами в деревне почему-то сразу отменили все праздники. До коллективизации каждая семья имела свою скотину, кур. На огородах выращивали картошку, кукурузу и даже арбузы. Пшеницу не сеяли, так как она не успевала созреть. После коллективизации ничего хорошего не произошло. Крестьяне работали практически с утра до вечера. Даже школьников заставили работать. Нас отправили в колхоз косить сено на неделю. Осенью посылали на уборку урожая… Помню, что в 1932 г. приняли «закон о колосках». Говорили, что за хищение государственной собственности закон установил смертную казнь или тюремное заключение сроком до 10 лет. Колхозы были должны сдавать продукты государству по очень низким ценам. Из-за всего этого случился голод. Люди пытались выстоять против этого, но многие из-за этого попадали в тюрьму. В нашей деревне в 30-е годы встречалось людоедство. Что было с голодом в 40-е, я не знаю, так как уехала из деревни в 1941 г…

 

Док. 72

Савина (Шакюрова) Махаруза Сафариуловна родилась в 1921 г. в д. Казановка в Татарии. Рассказ записала Черева Ольга в 2001 г. (г. Кемерово.)

До коллективизации жили хорошо. Яблоками кидались. Играли ими, как мячиками. Их было очень много, всей деревне хватало. А после коллективизации яблок почему-то не стало. Бывало, отец соберет мед и на улице выставит его в больших чашках. И все ели, кто хотел. Это считалось жить по-соседски. С вечера мама рубила топором тыкву, ставила ее на ночь в печку томиться, а утром мы ее ели с парным молоком. Конечно, мясо было всегда, а также картошка, капуста, помидоры. Для одежды выделывали кожи, сами пряли, вязали. Были в деревне пимокаты. Они всем нам валенки делали. Одевались нарядно и тепло. Ездили на ярмарки, покупали там одежду, обувь, игрушки, сладости всякие. После коллективизации обнищали все. У кого было отобрали, а общее это не свое, ухаживать незачем. Вот так и пропадало все, ломалось, рвалось, выходило из строя. А животные умирали от грязи, истощения, да и просто от тоски. Рабочий день колхозника начинался утром с похода в сельсовет. Там и распределяли, кто куда идет и что делает. Условия труда были в основном отвратительные. Продолжительность рабочего дня не нормирована. Как закончишь дело, можешь идти, но не раньше 12 часов ночи. Только после этого ставили палочку: считалось, что день отработан. А потом, когда осенью делили зерно, выдавали его в зависимости от тех палочек. Так осуществлялась оплата по трудодням. Палочек обычно было много, а зерна мало. Колхозное добро воровали постоянно. Но люди не считали это воровством. Просто они забирали свое. Жалко было смотреть, как все рушится. Скотину свою бывшую пытались спасти, подкармливали, если было чем. А в доколхозной деревне дома на замки не закрывали. Просто друг друга знали, не было воровства. И люди не знали, что это такое. Пьяниц в нашей деревне не было. В других были, но очень мало. Да! Колхозники мечтали о роспуске колхозов. Не все, но многие. Мой отец и старшие братья по вечерам собирались с такими же раскулаченными соседями. Даже из других деревень приходили, закрывались в бане, занавешивали окна и при свечке вели разговоры, строили планы, мечтали о старой жизни. Однажды соседи сказали «сегодня вечером или ночью за вами придут». Отец и братья собрали все, что можно, сели на коней (просто украли своих любимцев из колхозной конюшни) и сбежали. Мать и сестру отправили в Сибирь. Там вся семья и соединилась, кроме самой старшей сестры (она вышла замуж и осталась в деревне). Как врагов народа забирали многих. Это были самые разные люди. Забирали в основном по доносу. А его мог написать любой грамотный человек, которому ты просто не понравился. Приходили ночью, без всяких проверок, предупреждений. И люди пропадали навсегда. После коллективизации, когда все стало общим, а стало быть — ничьим, на нас обрушился голод... Нищету в колхозе всегда списывали на неурожай. Только неурожай был не каждый год, а нищета всегда. Летом ели лебеду, крапиву, саранки. Зимой выкапывали из-под снега коренья всякие, особенно солодку, и если повезет, попадалась картошка. Был такой «закон о колосках» и «горсти гороха». Если у колхозника после работы в поле, в кармане или еще где-то обнаруживали больше трех колосков или горсть гороха, то его объявляли расхитителем, отправляли в лагеря, наказывали вплоть до расстрела. Зерно колхозники выносили в сапогах. Можно было объяснить, что оно туда нечаянно насыпалось. Но очень боялись. То же было и в 41–46 годах... были, конечно, уже совсем старые люди, которые не могли работать, но пенсию им не платили… В том, что деревня до сих пор не может выбраться из нищеты, виновато правительство. Как все началось в коллективизацию, так нисколько лучше и не стало, чтобы ни строили социализм ли, коммунизм ли.

 

Док. 73

Щербинин Егор Андреевич родился в 1922 г. в д. Сутункин лог Щегловского района нынешней Кемеровской области. Щербинина Анна Фатеевна родилась в 1922 г. в Павлодаре. Рассказ записал Лопатин Леонид в августе 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (п. Щегловский)

Егор Андреевич: Сначала, сказывали, наш колхоз был богатым. Выдавали на трудодень по 2–3 кг зерна. А к 1937 г. колхозники стали получать лишь по 200–300 гр. На них не проживешь даже один, не то, что семьей. Нам надо было много хлеба сдавать государству. Чем лучше был урожай, тем больше сдавали государству, тем меньше оставалось колхознику. Да налоги драли. Попробуй, не выполни!

Анна Фатеевна: …местная власть над нами издевалась. В колхоз силой загоняла. В Верхотомке председателем сельсовета был Хмарин Иван Денисович. Он уже сдох! Дай Бог на том свете ему ворочаться. Придет, за грудки схватит, бьет. Глумиться над людьми ему молодежь помогала. Да разве один Хмарин был такой?! Когда Петрова преследовали, то сильно били и его самого, и его семью. Старуху-мать маленько не задавили, чуть до смерти не забили. Детей на улицу повыкидывали, а хозяйство, трудом и потом нажитое, забрали… Издевались над людьми, как хотели!

Егор Андреевич: В 30-е годы у нас многих мужиков угнали из деревни. Уже и колхозы были. А все не успокаивались. Помню, забрали в нашей деревне трех мужиков: Токарева Сидора, Шадрина Ивана, Нехорошина. Сказывали, что в 1935 г. правительство приняло какое-то решение, в котором говорилось о свободе колхозника в колхозах. Вот эти мужики и решили выйти из колхоза со своим земельным паем. За ними ночью приехал «черный ворон» и увез навсегда. Больше их никто не видел. Я работал в колхозе кузнецом. Сам выучился этому делу. В день вырабатывал 1,5–2 трудодня. В год получалось до 600 трудодней. Это считалось очень много… Трудно было, когда государственный заем подписывали. Государству мы должны были дать взаймы денег. Заставляли на заем подписываться. Если не подпишешься, до работы не допускали. А если не допустят до работы, ты не выработаешь свои трудодни, значит, могут приписать к врагам народа и судить. Правда, делали скидку для бедных хозяйств. Бедняки должны были подписываться по 500 рублей, кто покрепче — по полторы тысячи. Но для всех это были очень большие деньги. Ведь денег в колхозе мы не получали. А когда стали получать, то на трудодень приходилось всего по несколько копеек. Колхозник за заем расплачивался своим подсобным хозяйством. Но на него, опять же, были большие налоги. Эти налоги нас душили. Государству нужно было мясо сдать, молоко, яиц 150–180 штук, шерсть. Семье колхозника почти ничего и не оставалось. Но люди как-то и не возмущались таким положением. А что толку было возмущаться?! Не то скажешь — руки  назад, и не увидишь больше родных.

 

 

Док. 74

Распопова (Аксенова) Евдокия Павловна родилась в 1922 г. в с. Ариничево нынешнего Ленинск-Кузнецкого района Кемеровской области. Рассказ записала Тюпина Наталья в 1999 г. (п. Абашево)

…в 1933 г. голод был... Люди тогда лебеду ели. В 1937 г. еще хуже получилось. Ночью приедут на «черном вороне» и заберут человека. Вся деревня знала, что он ни при чем. Это я хорошо помню. Большая уже была. Никакие это были не враги народа. Посмотришь — ни богатый, ни тунеядец, ни вымогатель, честный колхозник. А оказывались врагами народа. За что их так, спрашивается? А я так думаю: некоторые люди хотели выслужиться, вот и доносили [план убийств, о чем говорят оставшиеся об этих массовых преступлениях большевиков документы, поступал сверху, и если он не выполнялся, «черный воронок» забирал посмевших ослушаться режиму комиссаров на местах — и тогда расстреливали их самих — А.М.]. Говорю сейчас об этом и невольно боюсь. Тем более что ты записываешь на магнитофон. Может, не надо?.. Каждый жил за счет своего хозяйства. Но на них все время какие-то ограничения были. Например, коровушку держишь, а теленочка не смей. Столько-то овечек есть, больше — нельзя. А в городе еще хуже было. У моей сестры семья большая была. У них поросенок был. Но держали они его в погребе. Чтобы никто о нем не знал и не наказал их. Когда война началась, мужиков на фронт забрали. Тогда, мне кажется, никого не спрашивали, хочешь не хочешь. Наверное, желания особого у них не было. Но никто и не отказывался. Из двух моих братьев один не вернулся, а один всю войну на «катюше» провоевал. Многие-многие-многие не вернулись. Где-то сразу после войны нам облегчение вышло. А потом опять все зажали. Займы были. Ой-ой-ой! Какие займы были большие! Налоги в войну и после войны страшные были. Молоко сдай, овчину сдай, яйца, масло. Трудно людям жилось. Чересчур трудно жили! Есть-то нечего было. Люди пойдут в поле, соберут колоски. А их плетьми гоняли, судили [вот в какую эпоху в России был рабовладельческий строй — А.М.]. Трудно людям жилось... хорошо живет тот, кто ворует… ты спрашиваешь, через сколько лет после свадьбы мы с мужем купили мебель. Так всю жизнь и прожили без нее. Что бедно, то бедно жили. По чуть-чуть скапливали и что-то покупали. Но у других и того хуже было. В годы нынешних реформ для нас жизнь никак не изменилась. Хорошо хоть пенсию стали давать вовремя! А то ведь задержки были по три-четыре месяца. Как жить? Тебе вот интересно, почему деревня до сих пор не может выбраться из нищеты. Ты, Наташа, поди, думаешь — сами люди виноваты? Но я отвечу: правительство. Оно не дает жить людям. Правительство не может устроить так, чтобы человек мог жить и работать нормально. Знаешь что? Ты бы не писала эти слова.

 

На XIV съезде партии в 1925 году секретарь Центральной контрольной комиссии С. Гусев имел все основания заявить: «…Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т.е. смотреть и доносить… Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства… Можно быть прекрасными друзьями, но раз мы начинаем расходиться в политике, мы вынуждены не только рвать нашу дружбу, но идти дальше — идти на доносительство». А доносчики получали 25% от изъятого.

 

Док. 75

Лушина Прасковья Алексеевна родилась в 1922 г. в д. Пашково Яшкинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Петренко Надежда в 2001 г.

Кроме меня в семье было пятеро ребятишек: три сестры и два брата. Я родилась четвертой, назвали меня в честь тети. Жили дружно. Играли все вместе, хотя игрушек почти никаких не было, кроме тех, что вырезал из дощечек отец. Мебели в доме было совсем немного, все самодельное: стол, стул, кровати и шкаф. Мама ткала холсты, шила белье, одежду, которая передавалась от старших сестер, братьев. Обувались в лапти. Ели немного, но не голодали. Сажали картошку, сеяли овес, рожь, разные овощи. Всегда любили есть мамин ржаной хлеб с молоком. До сих пор эта еда для меня — лакомство. По праздникам готовили мясо... С колхозами все больше стало появляться обедневших семей. Многие люди были просто вынуждены идти в колхозы, так как боялись раскулачивания. Отнимали все: животных, утварь, запасы. Некоторые специально прятали, скрывали свое имущество. Сбегали из деревни, хотя никто не хотел покидать свой родной дом. Были и такие, которые нарочно докладывали начальству об излишках соседа. Таких людей власть чтила, уважала, ставила в пример остальным. Иногда в деревне возникали слухи о возможном восстании, несогласии с порядками. Всегда находился такой человек, который агитировал крестьян. Но люди были в страхе, опасались, что отнимут последнее. Колхозы, тем временем, разрастались. Разными способами: угрозой, насилием — людей вовлекали туда. Работать было очень сложно, безконечные запреты, суровый распорядок дня. Невыполнение нормы, непослушание, опоздание жестоко карались. В семьях не хватало еды, люди были вынуждены воровать колхозное, но это не считалось преступлением, так как люди брали то, что у них когда-то отняли или то, что они заработали сами. В колхозе работали за трудодни, на которые получали минимум продуктов. Паспортов нам не выдавали, наверное, чтобы не сбежали из колхоза. Это время моей жизни я могу назвать нищетой, разрухой, голодом. Деревня разрушена и разграблена коллективизацией, стала в запустении. Надо много сил и времени для ее восстановления.

 

Док. 76 Баянова Евдокия Владимировна родилась в 1923 г. в д. Подъяково Щегловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Лопатин Леонид в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Подъяково)

До колхозов у нас была своя пашня, где сеяли пшено, гречку, овес. Мы тогда хорошо жили! У нас был большой амбар. Так он всегда полон был. Мы не были богачами, были и справнее хозяйства. Только коллективизация разорила и нас, и их. До колхозов, бывало, отец летом на себя поработает, все заготовит, а зимой пьет, гуляет. Он у нас трудолюбивый был, кадушки хорошие делал. Помню, продаст на базаре кадки, приедет домой, ставит четверть самогона на стол. Половину выпивает и засыпает. Проснется, вторую часть выпьет, опять заснет. А потом за работу. Тогда в каждом доме самогон делали. Мужики любили выпить, но и поработать тоже. Как поработал, так и погулял. Когда началась коллективизация, хорошая жизнь закончилась. Амбар наш стал пустовать. Отец все продал и вступил в колхоз в 1931 г. Он говорил, что все равно отберут, да еще сошлют на Север. Которые из деревенских не вступали в колхоз, у тех отбирали нажитое и ссылали. Хоть богатый, хоть бедный — значения не имело. Главное, что в колхоз не вступили. Так мою сестру с мужем сослали… Наша мама работала в колхозной огородной бригаде. Очень уставала. Я с десяти лет помогала ей поливать. Каждой колхознице в бригаде надо было полить примерно 30 соток огурцов. А воду носили на коромыслах из речки — тоже не ближний свет. Идешь, где подъем, где спуск. Не бабья это работа ведра таскать в такую даль… А с 14 лет я на лесозаготовки поехала. На колхоз давалось задание по заготовке леса, и каждая колхозная семья обязана была кого-то отправить работать на лесозаготовках. Лес готовили для государства или еще для кого, не знаю. В мае начинался лесосплав и по месяцу, а когда и больше, жили на лесосплаве. Не ездить на лесозаготовки было нельзя. За это судили. Раньше за любой невыход на работу судили. Судили и за то, что мало трудодней выработал на лесозаготовках. А их надо было иметь не меньше 120 в год. Судили за это даже после войны. У меня тогда уже было двое ребятишек 5 лет и 8 месяцев. Их оставить не с кем, ясли закрыли. Так меня чуть не посадили, уже и повестку прислали на суд. Так, спасибо, секретарь сельсовета дала мне справку, что у меня двое детей. Мне пришлось эти трудодни вырабатывать уже в поле. Я уходила на работу, а ребятишек закрывала на замок. На пятилетнюю дочку оставляла восьмимесячного сына. Пока на работе — сердце не на месте. Кроме лесосплава и работы в поле мы еще строили дорогу на Барзас. И ничего за это не получали. Кажется, не получал за нашу работу в лесу и на дороге и колхоз. Мы работали на государство безплатно. Нам ставили палочку трудодень. А на этот трудодень должны были давать зерно. Считалось, что кто больше заработает трудодней, тот больше и зерна получит. А на самом деле, все получали по чуть-чуть. И по полученным продуктам не особенно было заметно, как ты работал. Хорошо, что еще сам ничего не должен оставался колхозу или государству! А то, бывали случаи, люди работали, работали, а с них за что-то высчитывали, и они оставались ни с чем… Урожайность зависела от председателя. Хороший председатель — хороший урожай, плохой председатель — плохой урожай. Куда они хлеба сплавляли, мы, дураки-колхозники, ничего не знали. Может, государству сдавали, может, продавали, а может, еще куда девали, не знаю. У нас председатели очень часто менялись. Председатель год-два побудет, наживется и уедет. Потом другого присылают. Один председатель у нас толковый был. Он после уборки норму хлеба сдал государству, а остальное — раздал людям по трудодням. Так его, бедненького, посадили… В то время был «Закон о колосках», сажали по нему страшно. Мама моя в 70 лет на плейтоне работала, принесла отходы домой, ей за это дали год отработки. Ее напарницу отправили в Кемерово на годичный срок. Колхозникам пенсии не было никакой. Мама прожила 105 лет, ей стали выплачивать по 8 рублей уже в конце жизни, хотя она осталась одна без мужа в 40 лет и подняла нас. Налоги у нас были огромными. С одной овцы две шкуры сдать нужно было, потому, что она ягненка приносила. Яйца, мясо, молоко — все нужно было сдать. Чтобы никто не знал, что я держу овечку, я выпасала ее тайком ночью, а днем прятала в стайке. Днем намотаешься, устанешь, а ночью еще и овечку пасешь. После смерти Сталина Маленков такие налоги убрал. Мы сразу задышали легче — овечек, поросят завели. Сталин с Берией такое в стране творили, что невозможно! Насмерть людей уничтожали. У нас многие так считают... Советский Союз другим странам помогал, а мы сами голые да босые ходили и вечно голодные. Зачем спрашивается? Проклятие какое-то над страной!

 

Док. 77

Голубева Анна Антоновна родилась в 1922 г. в д. Карабинке на Алтае. В 1927 г. перехали в д. Чешник Таштагольского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Клокова Наталья в 1999 г. (п. Кузедеево)

Во время гражданской войны власть в деревне, рассказывали, была то белая, то красная. А хорошего мы не видели ни от той, ни от другой. Прискачут белые, выведут десяток мужиков и для острастки расстреляют. А на другой день красные приезжают и опять бить мужиков начинают. Однажды белые уехали, а тут снова красные нагрянули. А в церкви списки лежали, в которых было записано, кто белым помогал. Если бы те списки красным достались, много народу бы побили. Мой дед тогда церковным старостой был. Он те бумаги выкрал и сжег. Приехали мы в Кузбасс. Дом был небольшой, всего одна комната. Печка стояла да палати, где мы и спали. Ни одежды, ни хорошей еды у нас никогда не было. Корова была, огород. Но ни молока, ни мяса мы не видели. Все сдавали в налог. Родители не вступали в колхоз. Жили единоличниками, вот нас налогами и давили. Но те, кто в колхозе был, жили еще хуже, чем мы. Когда их в колхоз заманивали, много им обещали. Они и отдали последнюю скотину. Она у них стала общая, а, значит, без хозяина. Подохла вся! За работу в колхозе им на трудодни давали чуть-чуть хлеба, да немного картошки. Вот и жили впроголодь. Мы, единоличники, как-никак, а все же получше их жили. И мы, и они работали с утра до ночи. Но мы все церковные праздники соблюдали. У деда красная рубаха была. Как какой праздник наступал, он ту рубаху надевал и выходил на крыльцо. Люди идут, видят, дед Семен сидит в красной рубахе. Значит, праздник какой-то пришел. У колхозников таких праздников не было. Кулаков в нашей деревне не было. Не раскулачивали. С детьми из нашей деревни куда-то не угоняли. Но в тридцать седьмом году некоторых наших деревенских все же забрали. У мужа моего (я за него уже после войны вышла) отца и брата Виктора забрали. Просто пришли ночью, постучались, да и увезли их. А куда? За что? До сих пор никто не знает. А ведь они много хорошего для людей сделали. Виктор, например, жил в Атаманово. Школы у них не было. А он взял и построил ее. Сам построил. До сих пор эта школа там стоит. А его забрали и сгубили. Александра, мужа моего, из-за них даже в армию не взяли. И на фронте он не был. Боялись дать оружие родственнику врагов народа. Его заставили КМК строить. Он его строил по пояс в ледяной воде. Из-за этого потом всю жизнь болел. А в 1991 г. его паралич разбил, ноги отнялись. С тех пор он не ходит. Деревня наша, что до колхозов бедная была, что и после них — лучше не стала. А вот бедняков куда больше появилось. Колхозники-то на власть понадеялись. Все свое добро ей отдали. Думали, лучше будет. А стало совсем худо. Мы своим соседям-колхозникам то картошечку, то горбушку хлеба носили. Сильно голодно они жили. Сильно! Но на власть никто не жаловался. Все работали. Думали, что пройдут трудные времена и всем станет хорошо, заживут люди. Не дождались. Школы в нашей деревне не было. Мы с братьями ходили учиться за тридцать километров в соседнюю деревню. Соберет нам мать картошки, и пойдем мы в воскресенье на всю неделю. Снимали мы там угол в одной семье. Их самих шестеро было, да нас с братьями трое. Так нас девять человек в одной избе и жили. Спали на палатях, ели с хозяевами из одной чашки. Тарелок и даже ложек на всех не было. В школе учителей было совсем мало. Я хорошо закончила семь классов. Позвала меня учительница и говорит: «Оставайся, Аня, у нас! Учительницей будешь». Так и стала учительницей. Хотя самой тогда и 16 лет не было. Учила детей письму, математике. А на каникулах и летом сама ездила учиться в Сталинск. И учить и учиться было трудно. Ни ручек, ни чернил, ни тетрадок не было. Линовали газеты. Чернила делали из свеклы. Вся писанина, конечно, расплывалась по газете. Как проверить, не знаешь. Дети всегда голодными были. Одежонки на них — никакой. Помню, учился у меня мальчонка. Лет восемь ему было. Он в одной рубашонке, босиком ходил в школу. А осенью и зимой мать его утром приносила на руках в школу. А после уроков забирала. И таких детей много было. Трудно жили! А тут еще война началась. Еще труднее стало. Весь хлеб, масло на фронт забирали. Нам мало что оставалось. Нам с учениками приходилось по полям ходить и крысиные норы искать. Крысы да мыши таскали в запас самое отборное зерно. Как найдем такой запас, сильно радуемся. Наедимся… После войны тоже трудно было. Мужиков не было. В деревнях одни бабы остались. На себе пахали, сеяли и убирали. Многие умирали от голода и истощения. Совсем бедно жили...

 

Вот так, люди на своих плечах вытащили погибающую страну к победе, а властям на этих людей было наплевать. Вместо помощи русскому селу в 1946 году зерно отправили в побежденную Германию. А с 1950-го года началась еще и безвозмездная помощь дружественному Китаю… А вот свои в это время от голода умирали — их власти большевицкой жалко не было. Так чья это была власть?

 

Док. 78

Масякин Николай Данилович родился в 1922 г. в с. Ступишино Тяжинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Масякина Юлия в 1999 г. (г. Кемерово)

Отец Масякин Даниил Филиппович 1888 г. рождения, мать — Анна Максимовна 1887 г. рождения имели 14 детей. Из них выжили восемь. В Ступишино полдеревни были «чалдонами», полдеревни «галушниками». Чалдонами их называли за то, что они переселились из тех мест, где текла река Дон, в нее впадала речка Чал. А галушниками называли переселенцев из Курской области: они часто готовили галушки. Мы жили неплохо. У нас был большой огород, коровы, шесть лошадей, свиньи, козы, овцы, гуси, утки, куры. Каждый из детей имел свое задание: наколоть дров, наносить воды, прополоть грядки, напоить и накормить скотину, убрать навоз. Летом все ездили на сенокос и в поле. Только после выполнения своей работы мы могли пойти на речку или просто поиграть с другими детьми. Играли в «чижик», «городки», «салочки», «вышибало». Игрушки мы делали сами: мальчишки — из бересты коников, свинюшек, девчонки тряпичных кукол. Семья наша была дружная… Отец у нас был плотником. В доме все было сделано его руками: стол, стулья, лавки, шкафчики, кровати, даже деревянный диван. Тюфяки были из соломы, подушки — из перьев. Койки заправлялись дерюжкой. Электричества не было. Освещались пятилинейными керосиновыми лампами. У нас была и «молния» это такая большая керосиновая лампа, которая была только в школе. В школу я пошел в 1929 г. На мне были штаны из конопли, льняная рубашка и холщевая сумка. Одевались в то время в самотканное. Сеяли коноплю, из нее ткали, красили и делали одежду... Никаких буфетов тогда в школе не было. Еду каждый приносил сам. Я брал пирожки с горохом, пшеном, гречкой. Учился до 1936 г., но закончил всего 4 класса, хотя школа и была семилетней. А получилось так из-за того, что мне часто одеть и обуть было нечего и приходилось ждать старшего брата… С семи лет я начал работать боронить землю. В колхозе жилось очень трудно. Деньги не платили. А за один трудодень давали всего 200 г зерна. В нашей семье работало 5 человек. Но за год мы заработали всего 500 трудодней и получили всего 100 кг зерна. А что эти 100 кг на нашу семью из двенадцати человек?..

 

То есть большевики выделили работающим день и ночь людям по 20 г в день на человека!!!

Кстати, а что же это все в самотканой одежде даже в лучшие до коллективизации годы ходили? И почему обуви магазинной не было?

Так промышленность Царскую большевики разорили. А та, которую к тому времени американскую запускали (они нам по дешевке при смене старых станков целые заводы скинули — вот откуда берется сталинская промышленность), была рассчитана исключительно на войну: большевикам требовалось раздувать свою любимую мировую революцию. А потому ни тканей, ни обуви — ничего этого не могли себе позволить даже самые богатые в то время крестьяне. А за мебель здесь и говорить нечего — она имелась у всех только дореволюционного образца. И швейные машинки в том числе. А вот выпуск холодильников большевики начали только к 1956 г. То есть когда перед запуском сюда иностранцев на фестиваль молодежи и студентов надо было показать, что мы не являемся лаптежной страной с атомной бомбой в зубах. Понятно, на Западе к тому времени холодильник давно стоял в самом бедном доме.

 

Док. 79

Мищенкова Татьяна Дмитриевна родилась в 1922 г. в д. Ивановке нынешней Новосибирской области. Рассказ записала Дроздовская Елизавета в 2000 г. (г. Кемерово)

До колхозов у нас была потребительская кооперация, куда мы продавали свои излишки. Были также товарищества по совместной обработке земли. Создание колхозов сопровождалось политикой ликвидации кулаков, то есть зажиточных крестьян… Ходили слухи об их расстрелах. Коллективизация, рассказывали агитаторы, должна была увеличить рост обрабатываемых земель. Но у нас произошло все наоборот. Иначе, почему крестьяне стали вывозить в город очень мало мяса, овощей, и цены на продукты там так сильно выросли? Родители говорили, что и до колхозов такое было, когда в город вывозили мало продуктов. И тогда в деревнях появлялись специальные отряды и силой забирали у крестьян урожай, штрафовали их, высылали, а кого-то и расстреливали. Но голода тогда в деревне не было. А после коллективизации голод был. Тогда, в 1931–33 гг., у нас изымалось хлеба больше, чем когда-либо. В нашей Ивановке несколько десятков крестьян погибло от голода. Очень много осталось сирот. Такое потом повторилось в годы войны и какое-то время — после. Крестьян принуждали вступать в колхоз угрозой выселения… В колхозе царила безхозяйственность и хищения. Но хищениями занимались не рядовые колхозники… Не было ни выходных, ни праздничных дней. За свой труд колхозники почти ничего не получали. Пенсионеров в колхозе не было. Паспортов колхозники не имели. Иначе бы они уехали из деревни. Разве это жизнь?

 

 

 ГУЛАГ и дети
 

Ясли и детские комбинаты, приемники-распределители, детские дома и зоны для малолеток — сотни тысяч советских детей родились и выросли в изоляции. Их рожали в товарных вагонах, связывали и насильно кормили горячей кашей, брили наголо, били за хлебные крошки и сажали в тюрьмы за письма арестованным родственникам.

 

Зоны матери и ребенка

Грудной младенец в следственном изоляторе, запертый в камере вместе с матерью, или отправленный по этапу в колонию — обычная практика 1920-х – начала 1930-х годов. “При приеме в исправительно-трудовые учреждения женщин, по их желанию, принимаются и их грудные дети”, — цитата из Исправительно-трудового кодекса 1924 года, статья 109. “Шурку обезвреживают [С этой целью его выпускают на прогулку только на один час в день и уже не на большой тюремный двор, где растет десятка два деревьев и куда заглядывает солнце, а на узкий темный дворик, предназначенный для одиночек]. Должно быть, в целях физического обессиления врага помощник коменданта Ермилов отказался принять Шурке даже принесенное с воли молоко. Для других он передачи принял. Но ведь то были спекулянты и бандиты, люди гораздо менее опасные, чем СР Шура”, — писала в злом и ироничном письме наркому внутренних дел Феликсу Дзержинскому арестованная Евгения Ратнер, чей трехлетний сын Шура находился в Бутырской тюрьме.

Рожали тут же: в тюрьмах, на этапе, в зонах. Из письма председателю ЦИК СССР Михаилу Калинину о высылке семей спецпереселенцев из Украины и Курска: “Отправляли их в ужасные морозы – грудных детей и беременных женщин, которые ехали в телячьих вагонах друг на друге, и тут же женщины рожали своих детей (это ли не издевательство); потом выкидывали их из вагонов, как собак, а затем разместили в церквах и грязных, холодных сараях, где негде пошевелиться”.

По данным на апрель 1941 года, в тюрьмах НКВД содержалось 2 500 женщин с малолетними детьми, в лагерях и колониях находились 9 400 детей до четырех лет. В тех же лагерях, колониях и тюрьмах было 8 500 беременных женщин, около 3 000 из них — на девятом месяце беременности.

Забеременеть женщина могла и в заключении: будучи изнасилованной другим заключенным, вольным работником зоны или конвоиром...

А вот воспоминания другой узницы, родившейся в ГУЛАГе: “Мать мою, Завьялову Анну Ивановну, в 16–17 лет отправили с этапом заключенных с поля на Колыму за собранные несколько колосков в карман... Будучи изнасилованной, моя мать 20 февраля 1950 года родила меня, амнистий по рождению дитя в тех лагерях не было”. Были и те, кто рожал, надеясь на амнистию или послабление режима.

Но освобождение от работы в лагере женщинам давали только непосредственно перед родами. После рождения ребенка заключенной полагалось несколько метров портяночной ткани, а на период кормления младенца — 400 граммов хлеба и суп из черной капусты или отрубей три раза в день, иногда даже с рыбьими головами. В начале 40-х в зонах стали создавать ясли или деткомбинаты: “Прошу Вашего распоряжения об ассигновании 1,5 миллиона рублей для организации в лагерях и колониях детских учреждений на 5 000 мест и на их содержание в 1941 году 13,5 миллионов рублей, а всего 15 миллионов рублей”, — пишет в апреле 1941 года начальник ГУЛАГа НКВД СССР Виктор Наседкин.

 

В яслях дети находились, пока матери работали. На кормление “мамок” водили под конвоем, большую часть времени младенцы проводили под присмотром нянечек — осужденных за бытовые преступления женщин, как правило, имевших собственных детей. Из воспоминаний заключенной Г.М. Ивановой: “В семь часов утра няньки делали побудку малышам. Тычками, пинками поднимали их из ненагретых постелей (для «чистоты» детей одеяльцами их не укрывали, а набрасывали их поверх кроваток). Толкая детей в спинки кулаками и осыпая грубой бранью, меняли распашонки, подмывали ледяной водой. А малыши даже плакать не смели. Они только кряхтели по-стариковски и — гукали. Это страшное гуканье целыми днями неслось из детских кроваток”.

“Из кухни няня принесла пылающую жаром кашу. Разложив ее по мисочкам, она выхватила из кроватки первого попавшегося ребенка, загнула ему руки назад, привязала их полотенцем к туловищу и стала, как индюка, напихивать горячей кашей, ложку за ложкой, не оставляя ему времени глотать”, — вспоминает Хава Волович. Ее дочь Элеонора, родившаяся в лагере, первые месяцы жизни провела вместе с матерью, а затем попала в деткомбинат: “При свиданиях я обнаруживала на ее тельце синяки. Никогда не забуду, как, цепляясь за мою шею, она исхудалой ручонкой показывала на дверь и стонала: «Мамыця, домой!» Она не забывала клоповника, в котором увидела свет и была все время с мамой”. 3 марта 1944 года, в год и три месяца, дочь заключенной Волович скончалась.

Смертность детей в ГУЛАГе была высокой. Согласно архивным данным, собранным норильским обществом “Мемориал”, в 1951 году в домах младенца на территории Норильлага находились 534 ребенка, из них умерли 59 детей. В 1952 году должны были появиться на свет 328 детей, и общая численность младенцев составила бы 803. Однако в документах 1952 года указано число 650 — то есть 147 детей скончались.

Выжившие дети развивались плохо и физически и умственно. Писательница Евгения Гинзбург, некоторое время работавшая в деткомбинате, вспоминает в автобиографическом романе “Крутой маршрут”, что лишь немногие четырехлетние дети умели говорить: “Преобладали нечленораздельные вопли, мимика, драки. «Откуда же им говорить? Кто их учил? Кого они слышали? — с бесстрастной интонацией объясняла мне Аня. — В грудниковой группе они ведь все время просто лежат на своих койках. Никто их на руки не берет, хоть лопни от крика. Запрещено на руки брать. Только менять мокрые пеленки. Если их, конечно, хватает»”.

Свидания кормящих матерей с детьми были короткими — от 15 минут до получаса каждые четыре часа. “Один проверяющий из прокуратуры упоминает о женщине, которая из-за своих рабочих обязанностей на несколько минут опоздала на кормление, и ее не пустили к ребенку. Одна бывшая работница лагерной санитарной службы сказала в интервью, что на кормление ребенка грудью отводилось полчаса или 40 минут, а если он не доедал, то няня докармливала его из бутылочки”, — пишет Энн Эпплбаум в книге “ГУЛАГ. Паутина большого террора”. Когда ребенок выходил из грудного возраста, свидания становились еще более редкими, а вскоре детей отправляли из лагеря в детский дом.

В 1934 году срок пребывания ребенка с матерью составлял 4 года, позже — 2 года. В 1936–1937 годах пребывание детей в лагерях было признано фактором, понижающим дисциплину и производительность труда заключенных, и этот срок секретной инструкцией НКВД СССР снизили до 12 месяцев. “Принудительные отправки лагерных детей планируются и проводятся, как настоящие военные операции — так, чтобы противник был захвачен врасплох. Чаще всего это происходит глубокой ночью. Но редко удается избежать душераздирающих сцен, когда ошалелые мамки бросаются на надзирателей, на колючую проволоку заграждения. Зона долго сотрясается от воплей”, — описывает отправку в детские дома французский политолог Жак Росси, бывший заключенный, автор “Справочника по ГУЛАГу”.

О направлении ребенка в детдом делалась пометка в личном деле матери, однако адрес пункта назначения там не указывался. В докладе наркома внутренних дел СССР Лаврентия Берии председателю Совнаркома СССР Вячеславу Молотову от 21 марта 1939 года сообщается, что изъятым у осужденных матерей детям начали присваивать новые имена и фамилии.

 

“Будьте осторожны с Люсей, ее отец — враг народа”

Если родителей ребенка арестовывали, когда он уже был не грудным младенцем, его ждал собственный этап: скитания по родственникам (если они остались), детский приемник, детдом. В 1936–1938 годах обычной становится практика, когда даже при наличии родственников, готовых стать опекунами, ребенка “врагов народа” — осужденных по политическим статьям — отправляют в детприемник. Из воспоминаний Г.М. Рыковой: “После ареста родителей мы с сестрой и бабушкой продолжали жить в нашей же квартире. Только занимали мы уже не всю квартиру, а только одну комнату, так как одна комната (папин кабинет) была опечатана, а во вторую еще при нас вселился майор НКВД с семьей. 5 февраля 1938 года к нам явилась дама с просьбой проехать с ней к начальнику детского отдела НКВД, якобы он интересуется, как к нам относилась бабушка и как вообще мы с сестрой живем. Бабушка ей сказала, что нам пора в школу (учились мы во вторую смену), на что эта особа ответила, что подбросит нас на своей машине ко второму уроку, чтобы мы взяли с собой только учебники и тетради. Привезла она нас в Даниловский детприемник для несовершеннолетних преступников. В приемнике нас сфотографировали в анфас и в профиль, прикрепив к груди какие-то номера, и сняли отпечатки пальцев. Больше мы домой не вернулись”.

“На следующий день после ареста отца я пошла в школу. Перед всем классом учительница объявила: «Дети, будьте осторожны с Люсей Петровой, отец ее — враг народа». Я взяла сумку, ушла из школы, пришла домой и сказала маме, что больше в школу ходить не буду” — вспоминает Людмила Петрова из города Нарва. После того, как мать тоже арестовали, 12-летняя девочка вместе с 8-летним братом оказалась в детском приемнике. Там их обрили наголо, сняли отпечатки пальцев и разлучили, по отдельности направив в детские дома.

 

Дочь репрессированного по “делу Тухачевского” командарма Иеронима Уборевича Владимира, которой в момент ареста родителей было 13 лет, вспоминает, что в детоприемниках детей “врагов народа” изолировали от внешнего мира и от других детей. “К нам не подпускали других детей, нас не подпускали даже к окнам. К нам никого не пускали из близких… Мне и Ветке тогда было по 13 лет, Петьке 15, Свете Т. и ее подруге Гизе Штейнбрюк по 15. Остальные все младше. Были две крошечки Ивановы 5 и 3 года. И маленькая все время звала маму. Было довольно-таки тяжело. Мы были раздражены, озлоблены. Чувствовали себя преступниками, все начали курить и уже не представляли для себя обычную жизнь, школу”.

 В переполненных детприемниках ребенок находился от нескольких дней до месяцев, а затем — этап, похожий на взрослый: “черный ворон”, товарный вагон. Из воспоминаний Альдоны Волынской: “Дядя Миша, представитель НКВД, объявил, что мы поедем в детский дом на Черное море в Одессу. Везли нас на вокзал на «черном вороне», задняя дверь была открыта, и в руке охранник держал наган. B поезде нам велели говорить, что мы отличники и поэтому до конца учебного года едем в Артек”. А вот свидетельство Анны Раменской: “Детей разделили на группы. Маленькие брат с сестрой, попав в разные места, отчаянно плакали, вцепившись друг в друга. И просили их не разъединять все дети. Но ни просьбы, ни горький плач не помогли. Нас посадили в товарные вагоны и повезли. Так я попала в детдом под Красноярском. Как мы жили при начальнице-пьянице, при пьянках, поножовщине, рассказывать долго и грустно”.

Детей “врагов народа” из Москвы везли в Днепропетровск и Кировоград, из Петербурга — в Минск и Харьков, из Хабаровска — в Красноярск.

 

ГУЛАГ для младших школьников

Как и детприемники, детские дома были переполнены: по состоянию на 4 августа 1938 года у репрессированных родителей были изъяты 17 355 детей и намечались к изъятию еще 5 тысяч. И это не считая тех, кого переводили в детские дома из лагерных деткомбинатов, а также многочисленных беpпризорников и детей спецпереселенцев — раскулаченных крестьян.

“В комнате 12 кв. метров находятся 30 мальчиков; на 38 детей 7 коек, на которых спят дети-рецидивисты. Двое восемнадцатилетних обитателей изнасиловали техничку, ограбили магазин, пьют вместе с завхозом, сторожиха скупает краденое”. “Дети сидят на грязных койках, играют в карты, которые нарезаны из портретов вождей, дерутся, курят, ломают решетки на окнах и долбят стены с целью побега”. “Посуды нет, едят из ковшиков. На 140 человек одна чашка, ложки отсутствуют, приходится есть по очереди и руками. Освещения нет, имеется одна лампа на весь детдом, но и она без керосина”. Это цитаты из донесений руководства детских домов Урала, написанных в начале 1930-х годов.

“Деточаги” или “детплощадки”, как называли в 30-е годы дома ребенка, размещались в почти неотапливаемых, переполненных бараках, часто без кроватей. Из воспоминаний голландки Нины Виссинг о детском доме в Богучарах: “Стояли два больших плетеных сарая с воротами вместо дверей. Крыша текла, потолков не было. В таком сарае помещалось очень много детских кроватей. Кормили нас на улице под навесом”.

О серьезных проблемах с питанием детей сообщает в секретной записке от 15 октября 1933 года тогдашний начальник ГУЛАГа Матвей Берман: “Питание детей неудовлетворительно, отсутствуют жиры и сахар, нормы хлеба недостаточны. В связи с этим — в отдельных детдомах наблюдаются массовые заболевания детей туберкулезом и малярией. Так, в Полуденовском детдоме Колпашевского района из 108 детей здоров только 1, в Широковском — Карагасокского района из 134 детей больны: туберкулезом — 69 и малярией — 46”.

“В основном суп из сухой рыбки корюшки и картошки, липкий черный хлеб, иногда суп из капусты”, — вспоминает детдомовское меню Наталья Савельева, в тридцатые годы — воспитанница дошкольной группы одного из “деточагов” в поселке Маго на Амуре. Дети питались подножным кормом, искали еду в помойках.

 
Издевательства и физические наказания были обычным делом. “На моих глазах директор избивала мальчиков постарше меня, головой о стену и кулаками по лицу, за то, что при обыске она у них находила в карманах хлебные крошки, подозревая их в том, что они готовят сухари к побегу. Воспитатели нам так и говорили: «Вы никому не нужны». Когда нас выводили на прогулку, то дети нянек и воспитательниц на нас показывали пальцами и кричали: «Врагов, врагов ведут!» А мы, наверное, и на самом деле были похожи на них. Головы наши были острижены наголо, одеты мы были как попало. Белье и одежда поступали из конфискованного имущества родителей”, — вспоминает Савельева. “Однажды во время тихого часа я никак не могла заснуть. Тетя Дина, воспитательница, села мне на голову, и если бы я не повернулась, возможно, меня бы не было в живых”, — свидетельствует другая бывшая воспитанница детдома Неля Симонова.

 

Контрреволюция и “четверка” по литературе

Еще в 1935 году было опубликовано известное постановление Совнаркома СССР “О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних”, вносившее изменения в Уголовный кодекс РСФСР: согласно этому документу, за кражи, насилие и убийства можно было осуждать детей с 12-летнего возраста “с применением всех мер наказания”. Тогда же, в апреле 1935 года, под грифом “совершенно секретно” вышло “Разъяснение прокурорам и председателям судов” за подписью прокурора СССР Андрея Вышинского и председателя Верховного суда СССР Александра Винокурова: “К числу мер уголовного наказания, предусмотренных ст. 1 указанного постановления, относится также и высшая мера уголовного наказания (расстрел)”.

По данным на 1940 год, в СССР существовало 50 трудовых колоний для несовершеннолетних. Из воспоминаний Жака Росси: “Детские исправительно-трудовые колонии, в которых содержатся несовершеннолетние воры, проститутки и убийцы обоих полов, превращаются в ад. Туда попадают и дети младше 12 лет, поскольку часто бывает, что пойманный восьми- или десятилетний воришка скрывает фамилию и адрес родителей, милиция же не настаивает и в протокол записывают — «возраст около 12 лет», что позволяет суду «законно» осудить ребенка и направить в лагеря. Местная власть рада, что на вверенном ей участке будет одним потенциальным уголовником меньше. Автор встречал в лагерях множество детей в возрасте — на вид — 7–9 лет. Некоторые еще не умели правильно произносить отдельные согласные”.

Как минимум до февраля 1940 года (а по воспоминаниям бывших заключенных, и позже) осужденные дети содержались и во взрослых колониях. Так, согласно “Приказу по Норильскому строительству и ИТЛ НКВД” № 168 от 21 июля 1936 года, “заключенных малолеток” от 14 до 16 лет разрешено было использовать на общих работах по четыре часа в день, а еще четыре часа должны были отводиться на учебу и “культурно-воспитательную работу”. Для заключенных от 16 до 17 лет устанавливался уже 6-часовой рабочий день.

Бывшая заключенная Ефросиния Керсновская вспоминает девочек, оказавшихся с ней на этапе: “В среднем лет 13–14. Старшая, лет 15, производит впечатление уже действительно испорченной девчонки. Неудивительно, она уже побывала в детской исправительной колонии и ее уже на всю жизнь «исправили». Самая маленькая — Маня Петрова. Ей 11 лет. Отец убит, мать умерла, брата забрали в армию. Всем тяжело, кому нужна сирота? Она нарвала лука. Не самого лука, а пера. Над нею «смилостивились»: за расхищение дали не десять, а один год”. Та же Керсновская пишет о встреченных в заключении 16-летних блокадницах, которые рыли со взрослыми противотанковые рвы, а во время бомбежки бросились в лес и наткнулись на немцев. Те угостили их шоколадом, о чем девочки рассказали, когда вышли к советским солдатам, и были отправлены в лагерь.

Заключенные Норильского лагеря вспоминают об испанских детях, оказавшихся во взрослом ГУЛАГе. О них же в “Архипелаге ГУЛАГ” пишет Солженицын: “Испанские дети — те самые, которые вывезены были во время Гражданской войны, но стали взрослыми после Второй мировой. Воспитанные в наших интернатах, они одинаково очень плохо сращивались с нашей жизнью. Многие порывались домой. Их объявляли социально опасными и отправляли в тюрьму, а особенно настойчивым — 58, часть 6 — шпионаж в пользу... Америки”.

Особое отношение было к детям репрессированных: согласно циркуляру наркома внутренних дел СССР №106 начальникам УНКВД краев и областей “О порядке устройства детей репрессированных родителей в возрасте свыше 15 лет”, выпущенном в мае 1938 года, “социально опасные дети, проявляющие антисоветские и террористические настроения и действия, должны предаваться суду на общих основаниях и направляться в лагеря по персональным нарядам ГУЛАГа НКВД”.

Таких “социально опасных” и допрашивали на общих основаниях, с применением пыток. Так, 14-летний сын расстрелянного в 1937 году командарма Ионы Якира Петр был подвергнут в астраханской тюрьме ночному допросу и обвинен в “организации конной банды”. Его осудили на 5 лет. Шестнадцатилетнего поляка Ежи Кмецика, пойманного в 1939 году при попытке бегства в Венгрию (после того, как Красная Армия вошла в Польшу), во время допроса заставляли сидеть и стоять на табурете по много часов, а также кормили соленым супом и не давали воды.

В 1938 году за то, что “будучи враждебно настроен к советскому строю систематически проводил среди воспитанников детдома контрреволюционную деятельность” был арестован и помещен во взрослую Кузнецкую тюрьму 16-летний Владимир Мороз, сын “врага народа”, живший в Анненском детдоме. Чтобы санкционировать арест, Морозу исправили дату рождения — приписали один год. Поводом для обвинения стали письма, которые в кармане брюк подростка нашла пионервожатая — Владимир писал арестованному старшему брату. После обыска у подростка нашли и изъяли дневники, в которых он вперемежку с записями о “четверке” по литературе и “некультурных” учителях рассуждает о репрессиях и жестокости советского руководства. Свидетелями на процессе выступила та же пионервожатая и четыре воспитанника детдома. Мороз получил три года ИТЛ, но в лагерь не попал — в апреле 1939 года он умер в Кузнецкой тюрьме “от туберкулеза легких и кишок”» [3].

 

«Это был особый — детский ГУЛАГ

Что в детстве любили,

Что славили мы,

Внезапно разбили Служители тьмы.

[Варлам Шаламов]

 

Если не вспоминать о прошлом, можно не заметить проявления и повторения тех зловещих дней, в пока еще робких пробах грядущей диктатуры. Неведомо и, вероятно, никогда теперь не узнать, сколько сгинуло, кануло в бездну, исчезло “с поверхности земли” детей десятков народов огромной страны под властью большевиков, умеющих только убивать, в годы красного чекистского террора. Как поначалу ведомство ЧК практиковало повальные расстрелы всех “врагов” коммунизма независимо от возраста, от детей до старцев различных социальных сословий “опасных” для страны советов, так и партийные структуры ВКП (б) распоряжались жизнью и смертью людей, осуществляя повсеместные расстрельные “чистки”, под которые с неблагонадёжными советской власти родителями заодно попали и дети. Начиная с первых расстрелов октября 1917 года, казни детей Царской Семьи в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, расстрелов детей офицеров 86-го пехотного полка, перешедшего к белым в 1919 году в Петрограде, четырех девочек 3–7 лет в Елисаветграде, расстрелов чекистами детей 12–16 лет в Архангельске в 1920-м прозванном “Городом мертвых” и далее повсеместно текли реки крови безвинно убиенных. С намеренно организованного Сталиным Голодомора на Украине, голода в Поволжье, удушения продразверсткой и закрепощения коллективизацией крестьянства, раскрутился кровавый Молох повседневных репрессий по всей стране. Если считается, что Большой террор в основном означен периодом с августа 1937 года по ноябрь 38-го, а далее менее, но стабильно продолжался в перманентной степени, то для детей это были годы постоянного Большого террора. Фактически безостановочный конвейер, переламывающий хрупкие детские жизни в лагерном омуте. С 18-го и 20-х годов вплоть до тех пор, пока вурдалак не был задушен своим ближайшим окружением в собственном кремлевском кабинете в 53-м году. Не счесть загубленных детских душ в аду детского ГУЛАГа страны советов, лишь немного известных поименно, и тьма безымянных, скончавшихся в этапных эшелонах, смертельно замерзших в “ямах”, в ужасных муках умерших от болезней и голода в лагерных бараках, сожженных, утопленных, расстрелянных, без вести пропавших, — чудовищных размеров Холокост сталинского геноцида детей.

• Дети, приговорённые к трем, пяти, восьми, десяти и двадцати пяти годам лагерей, к расстрелу.

• Дети, рожденные в лагерях или на полу грязных вагонов-телятников и в большинстве не выжившие.

• Дети, умирающие в трюмах переполненных барж.

• Дети, сходившие с ума в детских домах.

• Дети в таких условиях ГУЛАГа, которые не выдерживали устоявшиеся мужественные люди. Архивные дела ГУЛАГа не только велись плохо, но и во многих случаях уничтожались. Восстановить историю каждого из репрессированных детей или родившихся в концлагерях невозможно даже частично. Что нечеловеческое они испытали на себе, их мучения и страдания, водоворот личных драм и трагедий, как и при каких обстоятельствах ужасных для них оборвалась их короткая жизнь, представляется только по отдельным фрагментам или отрывочным свидетельствам людей, выживших в сталинском ГУЛАГе, немногочисленным фотоснимкам, лагерным рисункам или едва обнаруженным уцелевшим документам.

• Первые концлагеря большевиков появились в 1918 году.

• Около 3 тысяч подростков, например, находилось непосредственно в лагерях БАМлага, организованного в 1932 году при управлении ГУЛАГ НКВД.

• Василий Богданов в 9-летнем возрасте репрессирован вместе с отцом, матерью, 5-летним братом и 7-месячной сестрой в декабре 1938-го. Жили в г. Псков. Отца после ареста больше не видел и не знает, что с ним случилось, где затерян его след. С мамой, братцем и сестренкой их долго вез куда-то эшелон полностью набитый такими же, как и они, семьями. Декабрьский холод, без еды и воды, непрестанный плач детей. В дороге умерла сестренка. Ночью эшелон остановился на неизвестной станции. 9-летнего Васю с остальными подростками постарше пересадили в другой состав, их грубо с руганью и криками подталкивал вооруженный конвой, злобно лаяли собаки, в вагонах оказались и взрослые мужчины. Маму и младшего брата он видел здесь в последний раз. Снова долгий путь, очередная станция, с которой их на автомашинах доставили в открытое заснеженное поле. На снегу лежали вразброс строительные материалы. Приказали рыть мерзлую землю, раздали кирки, лопаты. Под ночным небом с трудом образовалась длинная траншея, в которую заставили всех лечь. Серым утром крики конвоиров, бешеный лай собак, — всех выволакивают из траншеи-ямы, выстраивают в шеренгу, половина детей замерзли во сне, остались лежать там, где их настигла смерть. Приказали сооружать сарай. Траншея полыхала огнем, конвойные подожгли замерзшие в ней тела, — необходимо было освободить место для следующей партии заключенных. Так в 9 лет мальчишка оказался в Воркутлаге.

• А. И. Солженицын:

— В 1940 г. ГУЛАГ объединял 53 лагеря с тысячами лагерных отделений и пунктов, 425 колоний, 50 колоний для несовершеннолетних, 90 “домов младенца”. Но это официальные данные. Истинные цифры нам неизвестны. О ГУЛАГе тогда не писали и не говорили. Да и сейчас часть информации считается закрытой... 7 июля 1941 г. — через четыре дня после пресловутой речи Сталина, в дни, когда немецкие танки рвались к Ленинграду, Смоленску и Киеву, — состоялся еще один указ Президиума Верховного совета: судить детей с применением всех мер наказания — даже и в тех случаях, когда они совершат преступления не умышленно, а по неосторожности.

• “Мамочкино кладбище”, место захоронения детей узников Карлага. Мария Барковская:

— Детей очень много умирало. В холодном коридоре стояло несколько бочек, куда трупики мертвых детей складывали, и там бегали крысы и часто грызли эти окоченевшие трупики.

• Ефросиния Антоновна Керсновская о детях, встретившихся на ее гулаговском пути:

— Мало ли что я невиновна! Но дети? У нас в Европе они были бы “детьми”, но здесь... Могли ли Валя Захарова восьми лет и Володя Турыгин, чуть постарше, работать кольцевиками в Суйге, то есть носить почту, проходя туда и обратно 50 км в день — зимой, в пургу? Дети в 11–12 лет работали на лесоповале;

— в 1941 г. оказалась на пароходе “Ворошилов” среди азербайджанских “преступников”.  Тут женщины и дети. Три совершенно древних старухи, восемь женщин в расцвете сил и около тридцати детей, если эти лежащие рядками обтянутые желтой кожей скелеты можно считать детьми. За время пути уже умерло 8 детей. Женщины причитали: — Я говорил начальник: дети умирать — смеялся! Зачем смеялся... На нижних полках рядками лежали маленькие старички с ввалившимися глазами, заостренными носиками и запекшимися губами. Я смотрела на ряды умирающих детей, на лужи коричневой жижи, плещущейся на полу. Дизентерия. Дети умрут, не доехав до низовьев Оби, остальные умрут там. Там же, где Томь впадает в Обь на правом берегу, мы их похоронили. Мы, — потому что я вызвалась рыть могилу. Странные это были похороны... Я впервые видела, как хоронят без гроба, не на кладбище и даже не на берегу, а у самой кромки воды. Подняться выше конвоир не разрешил. Обе матери опустились на колени, опустили и положили рядышком сперва девочку, затем мальчика. Одним платком прикрыли лица, сверху — слой осоки. Матери стояли, прижимая к груди свертки с застывшими скелетиками детей, и застывшими от отчаяния глазами смотрели в эту яму, в которую сразу же стала набираться вода;

— встречались среди жителей ГУЛАГа и дети блокадного Ленинграда, — “Эти дистрофики — совсем еще дети, им 15–16 лет...”; Уже будучи в Норильске и попав в хирургическое отделение больницы, Ефросиния Антоновна видела следы совместного содержания и “воспитания” малолеток и рецидивистов: — Две палаты бронировали для лечения сифилиса. Все больные были совсем еще мальчиками и должны были пройти хирургическое лечение заднего прохода, суженного зарубцевавшимися сифилитическими язвами.

• “Воспитанию” подвергались также молодые девушки и девочки. Вот строки из датированного 1951 г. письма заключенной Е. Л. Владимировой, бывшего литературного работника газеты “Челябинский рабочий”:

— Пребывание в советских лагерях калечило женщину не только физически, но и нравственно. Человеческое право, достоинство, гордость — все было уничтожено. В лагерях во всех банях работали мужчины-уголовники, баня для них — развлечение, они же производили “санобработку” женщин и девочек, сопротивляющихся заставляли силой.

• Воспоминания бывших политзаключенных Норильлага, которых и в 1946 г. привозили на кораблях в Дудинку вместе с “малолетками”:

— Наш этап из Усольлага (было много малолеток) прибыл в Норильский лагерь в августе 1946 г. Доставили на барже вместе с японскими военнопленными, как сельдей в бочке. Сухой паек — на три дня кило шестьсот пятьдесят хлеба и три селедки. Большинство из нас все съели сразу же. Воды не давали: конвойные “объяснили” — нечем зачерпнуть из-за борта, и мы лизали деревянную обшивку, свой пот. По дороге многие умерли.

• Норильскую детскую колонию, как вспоминает Нина Михайловна Харченко, расформировали после бунта “малолеток” (для кого-то он закончился смертельным исходом). Часть детей перевели в лагерь для взрослых, а часть вывезли в Абакан. А почему случился бунт? Да потому что “бараки напоминали скотные дворы... жили впроголодь”.

• В Гулаге были и дома младенца. В том числе и на территории Норильлага... смертность была очень высокой. Выжить в таких условиях можно было только чудом.

• Хава Владимировна Волвович:

— Дети, которым полагалось сидеть, ползать и ходить, лежали на спинках, поджав ножки к животу, издавали странные звуки похожие на голубиный стон, они даже не плакали, а как-то по-стариковски кряхтели. Это был дом смерти младенца. Дети пытались выжить несмотря ни на что, но таких, выживших, было очень немного.

• “В изоляторе долго умирала 5-месячная девочка, которую прозвали «Пиковой дамой». У младенца было лицо умной ироничной 80-летней старухи, только после смерти, отмучившись, она снова стала ребенком”.

• Почти у всех детей малокровие, также и глубокая умственная отсталость. В туберкулезных, трахомных изоляторах содержали детей больных туберкулезом, трахомой, они десятками умирали на глазах живых сверстников, их голеньких, как поросят клали где-то в сарае, а ближе к весне сжигали...

• Дети находились не только непосредственно в Норильске. Был в нескольких десятках километров от поселка штрафной изолятор Калларгон (там же и расстреливали). Начальник лагеря мог определить туда заключенного на срок до 6 месяцев. Дольше на штрафном пайке, видимо не могли протянуть — “отправлялись под Шмитиху”, то есть на кладбище.

• Были дети и на так называемом Урановом полуострове — в “Рыбаке”, особом секретном лагере, который не был обозначен даже на специальных картах НКВД — видимо, в целях конспирации. Вспоминает Л. Д. Мирошников, бывший геолог НИИИГА (21-е управление МВД СССР):

— В спешном темпе к концу полярной ночи привели пятьсот заключенных. Никакого специального отбора перед их отправкой в секретный лагерь НКВД не проводили, поэтому среди каторжан “Рыбака” были даже подростки — рассказывают о некоем парне по имени Прохор, который попал в лагерь прямо со школьной скамьи, после драки с сыном секретаря райкома. Прохор досиживал пятилетний срок, когда его выдернули из лагеря и этапировали на “Рыбак”. Прохору после отбытия своего пятилетнего срока не суждено было вернуться домой. Остаться в живых после работы на секретном объекте было невозможно. Часть заключенных умерли от лучевой болезни, а других по окончании работ погрузили на баржи и утопили... До сих пор неизвестна точная цифра умерших в Норильске детей» [4]; [5]; [6]; [7]; [8]; [9]. 

 

 

 

 

 

 

Голод после войны

 

 

«В 1946–1947 годах в СССР массово голодали люди. Причинами голода стали ущерб от Великой Отечественной войны, засуха и экономическая политика — несмотря на обстоятельства, советское правительство не снижало объемы зерна, экспортируемого за рубеж. По оценкам некоторых исследователей, погибли от голода не менее миллиона человек. Больше всего пострадали союзные республики, особенно Украина и Молдавия; на территории России одним из самых затронутых голодом регионов стал Южный Урал. По просьбе «Медузы» Ильнур Шарафиев и Михаил Колчин нашли в Башкирии, Татарстане и Подмосковье людей, которые пережили голод и помнят жизнь в те годы — и записали их воспоминания.

 

Вилур Шайхуллин
Родился в 1936 году. Сейчас живет в Казани

Меня зовут Вилур — Владимир Ильич Ленин-Ульянов революционер. Это имя дал мне папа, и я старался всю жизнь это имя оправдывать. Я с пяти лет работал — на огороде, вкалывал. Играть в детстве было некогда. Мать сказала папе: “У тебя там есть участок за сараем, корова есть, навоз есть, выдели ему две сотки земли, пусть работает”. Это в пять лет. И арбузы у меня росли, и дыни росли, все у меня было. Сейчас пытаюсь — ничего не растет!

Началась война, отца забрали в армию, мама нас увезла в ее деревню — это было в ноябре месяце. Мы приехали туда — холодно, вокруг деревни ни леса, ничего. Мы с мамой каждую ночь ходили за соломой, чтобы топить дом. Километра три надо идти, тащить. Придешь — сядешь, через 15 минут ничего не остается, солома быстро горит, как порох. За ночь надо было ходить два-три раза.

Утром встаешь и говорят: «Вот в том доме целая семья погибла от голода». Они неделями валялись дома — некому хоронить даже, некому могилу копать. После войны стало еще хуже…

Все друзья, соседи — все погибли, умерли от голода. Мы идем в лес и едим траву всякую, живот не выдерживает. У меня на глазах умер соседский парень — он во дворе мотался-мотался, держался за живот и тут же отдал концы. И таких случаев много было.

Только снег сойдет, чернота появляется — народ на поле прошлогоднюю картошку собирает, все копают друг за другом, ищут, что осталось. Я ведро приносил всегда. Эта картошка беленькая, чистенькая, ее мать мешала с мукой и из нее делала котлеты, это называлось “кальжяма”. Она нас и спасла. Мама с вечера нам давала две кальжямы, потому что в школу мы вставали в четыре часа утра. В старших классах я ходил учиться десять километров, там сидел восемь часов и шел десять километров обратно, в лаптях, ноги были мокрые всегда. В школе техничка топила печку. Мы около печки собирались и ели. В то время в школах не было ни буфета, ни столовой — ничего не было. Только две котлеты из гнилой картошки на весь день.

Как-то в восьмом классе мы шли в школу из нашей деревни, все дети. Я остановился, думаю, посчитаю, сколько же нас человек — оказалось, 26. А десятый класс кончили трое. Все остались в оврагах по дороге лежать. Несешь-тащишь их, а ведь еще самого себя надо нести, но оставлять на дороге кого-то тоже нехорошо. Так все потихоньку друг друга и потеряли на обочине.

1947 год — это, конечно, не дай бог никому. Нас спасла корова — молоко и сметана были. И катык на улице в погребе держали. У кого молоко было — живы остались, у кого не было молока — все умерли. В деревне коров было мало. На десять дворов — примерно одна корова, дворов у нас было 150. Их так мало осталось, потому что корову надо поить, кормить, они умирали от голода зимой. И я тоже так делал — из колодца брал холодную воду, давал корове. Корова пьет. Чихает, но пьет. Нет возможности ее греть даже. Вот они так и погибали. А если нет коровы, то бессмысленно жить...

Помню такой случай: у моего друга мать поймал с тремя килограммами зерна уполномоченный какой-то чиновник из района. Он отдал ее под суд, ей дали десять лет. Меньше десяти тогда не давали. У нее было пятеро детей — все орали, кричали, но судья все равно свое дело сделал. И больше она не появлялась на этом свете.

 
Анатолий Крюков
Родился в 1940 году. Сейчас живет в Уфе

На территории лампового завода [в Уфе] располагалась школа, где мой отец, Гармс Александр Николаевич, был директором, а мама, Крюкова Клавдия Алексеевна — учительницей. Там я родился. Жизнь в нашей семье сложилась трагически. Отец родился в Красноусольске в 1903 году, национальность непонятна, но фамилия вроде немецкая. Его забрали в армию в 1941 году, а там уже репрессии. Спровоцировали на какой-то разговор, после которого ему было предъявлено обвинение в восхвалении силы немецкого оружия: мол, мы не готовы к войне (а это действительно было так). Ему дали печально известную статью 58.10 — антиправительственная пропаганда. Маму вызвали в министерство просвещения, сказали, что мы не можем больше жить в Уфе. Переехали в Красноусольск — к бабушке, но, к сожалению, были ей не нужны. Она была очень верующая, нищим подавала, а мы от голода пухли. Поэтому мама по ночам выкапывала оставшуюся после сбора урожая картошку и варила ее — у нас не было своего огорода, поскольку нас выслали…

В 1947 году мы вернулись сюда в Уфу, жили на улице адмирала Макарова, где троллейбусное депо. Там были бараки: половина — амбулатория, половина — жилая. Там жила интеллигенция: учителя, инженеры. Когда была проверка, пришел военный из комендатуры и спросил, почему мы тут живем. Мама говорит: “Ну куда мы?” И он как увидел нас, лежащих вповалку, изголодавшихся, у него что-то дрогнуло и он махнул рукой: “Живите тихо, я у вас не был”. Видимо, сам был отцом…

Мама позже отдала меня в детский сад. Там был завтрак: маленький кусочек поджаристого хлеба, манная каша, жиденькая такая, и стакан сладкого чая. Кормили очень скудно. Однажды нас нарядили какими-то клоунами, и мы должны были что-то изображать. Для меня это было позорно, и я отказался, стал зрителем. А когда увидел на празднике — этим клоунам Дед Мороз что-то шепчет и они что-то получают, стало обидно, думаю, зря не согласился...

 
Фина Исмагилова
Родилась в 1940 году. Сейчас живет в Салавате

Наша семья была небольшая — бабушка, мама, я, сестра. Папа ушел из дома, жил отдельно. Мама работала в колхозе на разной работе — косила сено, собирала урожай. Если хорошо работала, ставили отметку: один трудодень. А если так себе — 0,75. А если совсем плохо — 0,5. Потом смотрели на трудодни и выдавали зерно — по чуть-чуть. Это уже было после 1947 года.

Голод был не только в нашей семье, после войны голод был во всем селе. Тогда я жила в селе Лачентау — это десять километров от Бирска. Там было около 80 домов. Несмотря на голод, мы раз в год сдавали продукты государству: картофель, куриные яйца, шерсть, мясо, масло. У народа постоянно что-то требовали — конечно, все сидели голодные.

Когда война закончилась, мужчины начали возвращаться в село, а до этого работали одни женщины. Прямо за нашим огородом была река Агидель. Все зерно, которое было в селе, грузили на большую лодку и отправляли в сторону Бирска. Кто-то из женщин греб на лодке, кто-то тащил ее с берега веревкой против течения. Зерно было, но не для народа — все сдавали государству.

Когда война закончилась, мне было пять лет. Мы переходили через Агидель и собирали дикий лук. Собирали мешками и летом ели. Его надо было измельчить, если есть — добавить молоко, если нет — добавить воду. Если получалось слишком жидко, ели как суп, если погуще, то как кашу. Еще собирали борщевик. Так и питались, больше ничего не было. Когда мужчины вернулись, стало чуть проще.

После того как таял снег, мы собирали картофель, который оставался на полях колхоза с прошлого года. Это уже почти сгнившая картошка. Мы ее месили, как пюре, если была — добавляли соль, делали лепешки. Тогда мы не очищали картошку, прямо так клали в воду, потому что так еды больше. Потом сверху посыпали мукой — вот тебе и суп. Осенью мы собирали сорняки. Измельчали и делали из этого муку, она получалась черной-черной — и хлеб тоже выходил черный и кислый. Когда картошка только начинала цвести, ее уже выкапывали и начинали есть. До осени почти ничего не оставалось, потому что ела вся семья.

Чай продавался в магазине плитками, но его почти никогда не привозили. Без него пили просто кипяток — почему-то не догадывались заваривать шиповник или душицу, использовали их, когда только люди болели. А просто так не пили — дураками были. Собирали смородину, но не было сахара, чтобы сделать варенье. Делали пастилу, кто болел — тому давали. Тогда мы на зиму ничего не консервировали.

Наша деревня была хороша тем, что рядом был лес, и там можно было собирать ягоды. Там была земляника, смородина, рябина, шиповник, народ все лето это собирал, ел, продавал в городе. И фундука много было. Моя мама по три раза в день собирала [в лесу] дрова, возила на маленьких санях в Бирск и продавала за один рубль — на него можно было купить пол-литра подсолнечного масла. Но в лесу было очень много волков — они у многих скотину убивали и ели. Еще у нас рядом была река, но рыбу там не ловили — татары вообще не ловили рыбу. Русские приезжали и ловили рыбу, а наши — нет.

Я начала работать в 15 лет, стала дояркой. А в доме начала работать, как только начала ходить. Вода далеко, ее надо таскать каждый день, на ногах у нас были лапти даже зимой. Валенок не было — для этого нужна шерсть, а овцу ведь надо еще прокормить. Валенок тогда я даже не видела. Зимы после войны были холодные. Если плюнуть на землю, плевок сразу замерзал.

Однажды один дед после посева оставил себе немного овса и принес домой — и его судили. И увезли. До парома они ехали на лошади — милицейские сидели в телеге, а деда заставили идти рядом. Увезли из деревни на пароме, и мы все с берега, соседи и его жена, провожали, плакали.

 

Галия Габбасова
Родилась в 1938 году. Сейчас живет в Уфе

В детстве я жила в пролетарском районе [Уфы], хоть отец у меня был начальник. Вот такой он был честный партиец — жил в деревянном доме с удобствами во дворе, не хотел себе никакой другой квартиры. Есть было нечего, но мы абсолютно от этого не страдали, потому что ни у кого не было, и мы не знали, что может быть иначе. Все время не хватало хлеба, но я не считала, что это голод — маленькая была. Мама говорила, что мы выжили потому, что мамина сестра жила в деревне и оттуда привозила продукты. Там можно было картошку посадить, еще чего-то, а в городе был абсолютный голод.

Помню, как вели пленных немцев по Революционной. Улица была еще не особо мощеная, [стояла] пыль, а дети кидали в них камнями и кричали: “Фрицы! Фрицы! Фрицы!” Во время войны мама работала, отец вернулся с войны не сразу, через год. Его из Берлина направили на юг — там были басмачи [партизаны]. Отец и на гражданской, и на финской [войне] был. Он был начфин Башкирской конной дивизии легендарной. Маме однажды даже прислали похоронку, но она никому не сказала. Говорит, у нее на руках была больная мать, двое маленьких детей, ее бы начали жалеть, и она бы не выдержала. А так, говорит — ну, сцепила зубы. А через год пришло опровержение.

Как-то папа приезжал на побывку, ну, офицерам положено. Мама спросила у меня: “Кто это?” Я сказала: “Ленин”. Мама говорит: “Нет”. Я говорю: “Сталин”. А потом мама сказала: “Это твой папочка”. Ну, я кинулась к нему: “Папочка, я тебя люблю!”

В 1946-м отец вернулся, устроился на работу — парторгом вроде на радиозавод. Мы все удивились, когда вдруг к нашему дому подъехала легковая машина, оттуда вышел человек в белом халате и с мешком в руке. И вот он поднимается к нам на этаж и из мешка вываливает продукты. Я ничего не помню, только буханку белого хлеба — мы до этого белый хлеб не видели. Он был мягкий, как не знаю что. Какое-то время этот человек приезжал. Отец не мог найти концов, на каком основании ему привозят продукты, он не хотел их получать, потому что другим не дают, и ушел на другую работу. Он был крайне честным человеком: если он считал, что это незаконно, он этим не пользовался. Хотя маме нельзя было черный хлеб есть из-за язвы, нужен был белый. Мама после войны не работала, мы жили на одну отцовскую зарплату. Она у него была, наверное, высокая, но шика у нас не было.

Без отца дома не обедали, ждали его. Мама варила суп из баранины — туда кочан капусты клали, картошку, лапшу. Суп надо было обязательно есть с хлебом; наверное, так экономнее — но я любила хлеб и просто так таскать. На второе вытаскивалось ребрышко, каждому давали это ребрышко. Картошка и капуста — это второе. Манную кашу ели, а рис считался деликатесом. Борщ еще был, наверное.

Я помню, когда в первый раз появился маргарин, вся детвора выбежала на улицу с хлебом, намазанным маргарином. Очень вкусно мы жмых ели. Кто-то из взрослых, видимо, приносил, все всегда делились. Вместо жвачки мы вар жевали. Он сначала жесткий, начинаешь жевать — смягчается. На нашей улице не было богатых, но никто не пух с голоду, хоть и есть было нечего. Детство вспоминается радужным, веселым. Есть хочется, и ладно. Рядом же всем тоже хочется...

 

Зайтуна Кусяпова
Родилась в 1940 году. Сейчас живет в Салавате

Особенно голодными были 1946–1947 годы. Стояла такая засуха, что земля потрескалась, а картошка — единственный наш источник питания — в земле высохла. В саду у нас выросло очень мало картошки — ведра три-четыре, мы их берегли, чтобы посадить в следующем году. Совсем не помню, что мы тогда ели. Ели ли мы? Скот умирал, кормить его было нечем…

Какую траву мы могли собирать около леса — ели. На поле, среди посева мы искали траву “кымызлык” [кислица обыкновенная], “какы” — я не знаю, как это будет по-русски. Из этого варили суп. Мне в голову врезалось, что в то время мама ходила в правление просить хотя бы одну ложку муки для этого супа — не дали.

Для скота мы косили сено или собирали траву, которая росла под невысокими деревьями. У нас была маленькая деревенская двухколесная телега, про нее поет песню [татарский певец] Габдельфат Сафин — точно такая же тележка. Когда я впервые услышала эту песню — плакала. Сначала я помогала маме, когда она запрягалась в телегу вместо лошади, а потом она заболела и я была вместо нее. Кроме травы мы собирали ветки липы.

Самые яркие воспоминания детства — моменты, когда в доме появлялся хлеб. 50 граммов на человека — это был праздник. Я его не ела, потому что было жалко, а прятала под одеялом. Его съедали сестры. Я не обижалась и не плакала, считала, что они более достойны этого куска хлеба. До сих пор удивляюсь, почему я тогда не чувствовала голода. Из-за еды я плакала в детстве всего один раз — когда нечаянно проглотила карамель. Было обидно, что не распробовала вкуса. Мама успокаивала: мол, конфета в моем животе, — но мне от этого было не легче. Манную кашу я впервые попробовала в 15 лет. До сих пор помню тот удивительный вкус.

Весной 1947 года мы ходили по полям, искали гнилую прошлогоднюю картошку. Искали на своих полях, на колхозные нельзя было даже ступать — тебя тут же арестуют. Однажды осенью уже, после уборки урожая, мы пошли на поле — нас прогнали, то, что нашли — отобрали. Когда выпал первый снег — мы снова пошли на поле собирать колосья в подол, все равно же пропадут скоро. Но полевод все отнял. А ноги-то у нас красные от холода, руки тоже красные, я была в одном платье. И были тогда детьми — пять-шесть лет, а нас били за это плетью, гнали оттуда. И это за брошенные колосья.

Зимы были тогда холодные, было много буранов. Дома в деревне заносило снегом. Иногда мы не могли выйти на улицу, все окна были в снегу. Кто мог выйти из соседей, у кого двери открывались, выходили и откапывали остальных. Дома мы тогда топили, но спичек никаких не было — ходили к соседям за углем.

У нас была проблема с солью, она была только в Ишимбае, там был какой-то источник. Люди ходили туда — это километров 40 — за солью. Пока туда шли — кто-то умер прямо на дороге. Таких случаев было несколько. Много умирали от мороза — когда ездили на рынок, это километров 20, на обратном пути умерли двое, одежда-то плохая. Это было еще во время войны, первые два года жили сносно, а потом совсем плохо — видимо, съели все запасы.

Моя мама работала охранником зернохранилища. Однажды оттуда пропало семенное зерно, и ее посадили в тюрьму на время следствия, а нас, пятерых детей, оставили одних. Когда выяснилось, что в нашем доме зерно не ворованное, не для семян — маму выпустили. Если бы экспертиза нашла криминал — ее бы посадили на 10–15 лет, и что бы мы делали?

 

Нинель Куликова
Родилась в 1932 году. Сейчас живет в подмосковном поселке Развилка

Родилась я 1 сентября 1932 года под Харьковом. Отец был хорошим специалистом по ремонту паровозов. С началом войны его перевели в Запорожье, готовить эвакуацию завода. Мы уезжали с последним составом в середине августа 1941 года, и мой день рождения отмечали в пути, пирогами с морковкой. Взять с собой ничего не разрешили, только ручную кладь — два килограмма. Ехали месяц, в дороге нас неоднократно бомбили. Приехали в Уфу, там уже была готова площадка будущего цеха. Состав загнали в тупик — и еще целый месяц мы жили в вагоне.

Нас в семье было четыре человека: мама, папа, я и младший брат. Позже нам дали комнату в бараке. Напротив барака была хлебопекарня. Я ее запомнила, потому что голод был ужасный. Один раз сижу, смотрю в окно — по крыше пекарни бегают жирные крысы. Вдруг кто-то выбросил буханку хлеба через забор, чтобы потом прийти за ней, унести-украсть. Я как была босиком, в ночной рубашке, побежала по снегу по колено. Схватила буханку хлеба и домой.

Первая зима была настолько холодная и голодная, что мы сожгли все заборы. Отец попал с дизентерией в больницу, и чтоб меня спасти от голода, упросил врачей и меня положить хоть на три дня в свое отделение, чтобы хоть какую-то похлебку есть. У меня платья не было, мне шили комбинезон из старого солдатского одеяла. До 1943 года я в нем ходила. Когда открылся второй фронт, американцы прислали одежду, мне досталось новое платье.

В школе мы голодные были, нам давали маленький кусочек хлеба, посыпанный сахаром, на перекус. Чернильницы были непроливайки, перьевые ручки. И так как школу не топили, чернила замерзали…

Однажды нашли какой-то сарай, он снизу доверху был заполнен жмыхом. По всей видимости, ничейный он был, никто не догадался жмых людям раздать, хотя голод такой был! Меня взяли на дело: перочинным ножом сделали дырку, чтоб я своей рученкой достала этот жмых, но он был очень твердый, как камень. У меня не получилось достать ничего.

Мы где-то раздобыли кирки и ломы и долбили мерзлую землю в полях, где была картошка. Но хорошо если за день такого каторжного труда нам удавалось найти полкилограмма этой черной, пожухшей картошки.

У нас было, наверное, десять делянок. Отец как-то находил свободные заброшенные огороды, клочки земли. Сажали картошку и тыкву, и брюкву, и просо. На Белой у нас помидоры росли. Ели картошку тушеную с луком. Мама говорила, что лук — это башкирские яблоки. В четыре утра шли на поле. Туман, речка близко, полоть просо приходилось только мне. Босиком. Потому что маленькая нога, и чтоб не растоптать, не повредить ростки. Взрослым нельзя. Мы с отцом веяли его, потом я с маленькой котомочкой ходила на мельницу. Из этого проса делали пшенную кашу…

В 1947 году однажды отец уехал в командировку и договорился с одной женщиной, чтоб она мне давала по пол-литра молока в день. Я смотрю, она выливает помои для коровы, а там куски хлеба и все такое, а я ж голодная. Карточки потеряла, мне нечего было есть. И я смотрела и очень хотела съесть эти помои, но не решилась, постеснялась. Эта женщина говорит: если ты мне принесешь мешок травы, то я тебе дам еще пол-литра молока. Нужно было нарвать “березку” — такие маленькие цветочки беленькие, они, видимо, целебные были. Ну, я полезла по огородам, голодная была, вижу — морковка на чей-то грядке, и я выдернула ее зубами. И с песком съела. Она хрустела, но я не выплюнула. Меня сторож заметил, засвистел в свисток, я испугалась, убежала. И мешок оставила, забыла. Не смогла молока получить.

 

Закия Ишарина
Родилась в 1939 году, сейчас живет в деревне Верхнесюрюбаево в Башкортостане

Крыша нашего дома была покрыта соломой, и когда шел дождь, вода проходила сквозь крышу. Тогда мы во всю посуду, которую находили дома, собирали воду, чтобы поливать растения в огороде. Однажды наш потолок полностью провис — хорошо, что упал не на нас. С помощью односельчан мы это восстанавливали, а мама заново делала печь. Вечерами она шила нам одежду, вытаскивала вату из одеяла, приносила коноплю и делала утепления для дома.

Чтобы держать скот — нужен был корм. В саду у нас рос тополь, который посадил мой отец. Как только его листья опадали — мама собирала их в мешки и оставляла на зиму козам, косила сено вручную. Чтобы топить печь — нужны были дрова, их тоже не хватало, а лес был в 30 километрах. Братья с маленькими санками ходили в лес за ними, их ловили лесники; если ловили — рубили их сани топором. Из леса ничего нельзя было брать, он принадлежал государству. Хотя когда мы вступали в колхоз — всем говорили, что все будет общее, народное, но народу пользы от этого не было.

Мама была в колхозе разнорабочей. Если надо — работала на посеве, убирала сорняки, собирала урожай, когда подросли — мы ей тоже ходили помогать. Тех, кто работал, кормили прямо в поле. Мои братья тоже работали, они тогда были совсем маленькие — семь и десять лет. Они запрягали быка и таскали воду для тракторов, им тоже давали обед. Когда я услышала, что рабочим дают еду — тоже пошла на поле. Меня спросили: “Ты со своими братьями?” Я ответила, что да. Мне деревянной ложкой положили одну ложку муки за первого брата, вторую ложку муки — за второго и залили водой. Я пошла с этими двумя ложками муки с поля, но потом другие рабочие выяснили, что сегодня мои братья не выходили на работу, догнали меня и отобрали этот суп.

Были случаи, когда есть было совсем нечего. Так я пошла к председателю сельсовета, когда была во втором классе. Я написала заявление, что нам нечего есть, “прошу у вас еды, верну, когда вырасту” — что-то такое. Председатель взял мое заявление и написал, чтобы выделили нам пшеницы. Через какое-то время проверка начала проверять, кому что выдавали, и увидела там мое имя — Закия Шарипова. Ее нет в списке рабочих, кто такая эта Закия? Мне тогда было девять — конечно, меня не было ни в каких списках.

К нам иногда приходили просить помощи. Было нечего есть, моя мама болела и лежала в кровати. Зашел один мальчик, очень маленький — и стоит у двери. Он не мог толком ничего сказать, сказал только, что собирает подать. Мама говорит: “Вот там есть немного картошки, дай ему хотя бы одну”. Я взяла немытую картошку и отдала ему, он быстро взял ее и сразу начал грызть. Я думаю: “Я отдала ему картошку, а что мы сами будем есть? Оказывается, вот так можно ходить по домам и просить у всех помощи. Может, и мне попробовать?” А это был 1947 год, я даже в школу еще не пошла.

Когда мама снова болела, а братья в лесу собирали дрова, я решила просить хлеба в Сюрбаево, соседней деревне. Так я заполнила маленькую сумку хлебом и вернулась домой, пошла к маме и все ей рассказала. Она сказала, что это стыдно и что лучше раздать этот хлеб родственникам. Я наелась сама, но забыла оставить братьям, которые в этот день уехали в лес.

Когда кто-то приносил домой зерно, которое давали после работы, его быстро жарили на сковороде и ели прямо так. Когда я шла в школу, нам давали еду в дорогу — иногда добавляли в зерно подсолнечное масло или горох, если был. Были и такие времена, когда нельзя было уронить и одно зернышко, нельзя было уронить ни щепотки хлеба.

У всех было мало скота. Мы начали держать корову только в шестидесятые годы, до этого у нас была коза. Больше одной коровы было трудно содержать, поэтому люди умирали с голоду, и во время войны и после. И дети иногда умирали от голода — одна девочка вернулась из детдома, и умерла, ей не хватило еды. Зачем она только вернулась? Еще мальчишка по имени Магдан умер от голода, насколько я слышала. Мама мне часто говорила: “Если ваш отец вернется с войны, будет рад, что я сумела оставить вас всех в живых”.

В первом классе я училась и жила в детдоме. Пошла туда, потому что думала, что маме будет легче, хоть на один рот меньше. Я сама собирала бумаги и справки для себя и для своего брата Ахматшарифа, чтобы мы могли туда попасть. Принесла их маме — говорю: “Вот документы, чтобы мы могли попасть в детдом”. Как только она увидела их — порвала на кусочки и выкинула в печь. После этого я подумала, что Ахматшариф для меня будет только обузой. Снова пошла за справками, но только для себя.

У меня не было одежды, чтобы поехать в детдом. Я пошла к женщине, у которой дочь была всего на год старше, и сказала, что собираюсь в гости — можно ли одолжить платье? Она расчесала мне волосы, надела на меня красивое комбинированное платье. Верх — зеленый, низ — красный. Оно мне очень шло, эта женщина подарила мне платье. Я взяла мамин платок и поехала в детдом. Залезла в кузов машины, и когда уезжала, увидела своего брата. Я помахала ему рукой, а он в ответ почему-то показал мне кулак. Наверное, подумал, что я сейчас немного прокачусь и вернусь домой.

Когда я приехала в детдом, платье у меня отобрали и дали другое, черное, а волосы коротко постригли. Я плакала. Там я прожила чуть больше года. Потом хотела вернуться, но мама была против [того, чтобы я опять ехала в детдом] — и я решила остаться дома. В детдоме было хорошо — еда была, одеяла и матрасы из соломы, нас учили красиво заправлять кровать. Вообще, когда я только туда приехала — первое время не могла жевать, поэтому мне делали уколы и системы. Тогда мне было семь лет, это 1947 год.

 

Лябиб Ишмухаметов
Родился в 1939 году. Сейчас живет в Уфе

Мне было четыре года, когда зимой 1943 года мать вывезла меня по замерзшему Онежскому озеру из Ленинграда. Было очень холодно — я плакал, просился к водителю в кабину, думал, что там теплее. А мне говорят: “Занято!” И как-то они остановились, открыли дверь, показали, что там лежат три грудничка, не было места. Я успокоился и опять сел в кузов.

Приехали хрен знает куда. На вокзале мать постелила мне шубу отцовскую, посадила на нее. Кружку взяла и побежала — хоть кипятком меня отпоить. Пока она бегала, меня сзади подняли, шубу вытащили, на мерзлую землю посадили. Она приходит, а шубы нет. Спрашивает: “Кто?” Я говорю: “Не видел, меня сзади подняли”. Ехали мы по железной дороге два месяца, периодически останавливались, нас кормили где-то в сутки раз.

Мы ехали в Уфу, потому что здесь родные были. Папа воевал, был летчиком. Братишка, восьмимесячный ребенок, от голода умер, на Пискаревском кладбище похоронен. Мать рассказывала, дворник был, она ему гробик заказала — ладно, сделал. Она положила ребенка на сани, потащила. Кусок мыла взяла, чтобы похоронщикам отдать, а кусок мыла тогда — это было достояние. Притащила, а там — огромная яма. Костер горит — зима, холодно. Тела кидают в эту яму, а мать, думаю, по глупости, считала, что братика похоронят по-человечески — она же мыло им дала. Отошла в сторону и видит, как они ребенка вытряхнули в общую яму, а гробик — в костер. Ну, заплакала и пошла.

Жил я не только в Уфе, а еще у бабушки в Чешминском районе. У нее все-таки корова была, две козы, три курицы. Бабушка рассказывала, что жили очень хорошо до раскулачивания. Как она сохранила корову, не знаю, наверное, пять отобрали, а шестую — оставили. У остальных и того не было — многие коров резали и ели.

В Уфе надо было за хлебом очередь занимать. Стоишь часа два-три, ждешь, когда привезут. Затемно разгружали и начинали не торговать, а на талоны менять. В одни руки — булку хлеба и маленький довесок: его съедал тот, кто в очереди стоял. Это было привилегией, поощрение за то, что достоял два-три часа в очереди, а булку несешь домой. В огороде в то время, кроме картошки, ничего не сеяли. В лесу траву собирали, в суп клали. Например, борщевик крошили, клали его в суп и ели.

Потом появился маргарин — кадушки здоровые, как пивные бочки. Мазали на хлеб, ели. Это как солидол, сейчас бы я близко не подошел, а в то время — за уши не оттащишь. Солью посыпем немножко — и айда с кипяточком. Пекли блины кое-когда — когда мусульманские праздники, оладьи пекли, кастыбы делали картофельные. После блокады, в Башкирии уже не так голодно было.

Все ждали лучшее. А ни хрена ничего не улучшалось — есть нечего, за работу не платили путем, все на вооружение. Сейчас по телевизору показывают, как горы снарядов обезвредили химических — тогда все деньги миллиардами туда шли. А мы плохо жили. Безобразия в нашей стране было много, а все эти наши безмозглые руководители. Безмозглые они были все. О людях не думали» [10].

 

И на чем люди, что бросается в глаза, все же выживали?

На мерзлой картошке.

Но откуда ее столько бралось, если весной собирали ее там, где уже осенью происходил ими же сбор урожая?

Все говорит о том, что люди, уже ни единожды будучи ограбленными большевиками до нитки, им давно уже не доверяли: понимали, что их опять обманут и все ими произведенное вывезут, не оставив им от результатов их труда на пропитание вообще ничего. А потому массово симулировали: старались как можно больше картошки оставить в земле. Понятно, им за это влетало от властей, но они, понимая, что иного способа выживания при большевиках не имеется, продолжали симулировать. Те, наверное, кто этого не делал — давно умерли, а потому нам известны оставшиеся в живых с тех пор только те, кто по весне копал (и находил, специально оставленную ими же с осени) в полях мерзлую картошку.

То есть большевиками оставление в живых жителей русской деревни вообще не планировалось. Но вот только эти удивительные свойства картофеля, выкопать плоды которого с засеянного поля абсолютно все до единого не предоставляется вообще никакой возможности, а тем более большевицким штрейкбрехерам проконтролировать наиболее качественный его сбор сразу на всех участках поля, и позволили выжить титульной нации России в этой борьбе за свое существование. Так вот уж «мило» жилось в СССР, что людям за счастье было питаться мерзкой слизью, которую представляла собой негодная к употреблению в пищу, но все же еще в какой-то степени съедобная эта картошка, которую еврейские большевики, так и быть, не имея возможности и это отобрать, оставили для употребления народу, попавшему к ним в ярмо в 1917 г.

 

 

 

 

 

 

Интернацизм

 

 

А вот что свидетельствует «раскулаченный» в 1937-м году русский крестьянин, расчистивший для своего участка бросовые земли, в чем и оказался повинен перед властью комиссаров:

«В Усвятской тюрьме держали на воде и хлебе… по двести грамм в день» [11] (с. 15).

Такова норма узаконенного геноцида при выделении средств жизнеобезпечения наследниками петровских реформ на душу русского человека, подлежащего уничтожению! Это точная копия Освенцима. Точнее — Освенцим точная копия «общежития» при кровавом ленино-сталинском режиме. И именно они у большевиков брали в данном вопросе пример, а уж никак не наоборот:

«Концлагеря в СССР созданы на основе постановления Совнаркома РСФСР от 05.09.1918. В 1921 строится первый лагерь смерти в Холмогорах вблизи Архангельска. К 1922 г. официальный список включал уже 65 концлагерей» [12] (с. 188).

А к описываемому нами периоду, то есть к 1937-му г., в советских лагерях смерти в нечеловеческих условиях содержалось до 6 млн. человек!

Сравним:

«…в царской России самое большое число сосланных составляло 32 000 человек (1912 год)…» [12] (с. 188).

То есть количество заключенных при так называемой «народной власти» увеличилось в 200 раз!!!

Вот что сообщает «раскулаченный» за расчистку пустыря крестьянин о своем пребывании в советском лагере смерти:

«В Ухте железную дорогу строил. Там люди мерли как мухи, а на их место новых привозили [13] (с. 135. Запись произведена в Усвятском районе Псковской области в 1976 году) …» [11] (с. 15).

«Вот письмо, адресованное Калинину, 1930 год:

“Многоуважаемый Всероссийский староста Михаил Иванович Калинин. Мы украинцы-переселенцы живем в Вологде. Жизнь наша очень тяжелая — мы живем врозь от своих мужей. Наши мужья отделены от нас, находятся где-то на лесных работах, а мы, женщины, старики и малые ребята, томимся в церквах. Нас было помещено в каждую церковь по 2 000 человек, где были устроены нары до трех этажей, так что получилось сильное воспарение. Мы все остались больные от такого воздуха и сквозняка, а дети до 14 лет падали как мухи, и медицинской помощи не было для такого количества больных. За полтора месяца на вологодском кладбище схоронили до 3 000 детей.

Михаил Иванович! Спасите нас от такого бедствия и от голодной смерти. Нас сюда выслали на погибель, а какие мы кулаки, если мы имели по одной лошадке, по одной коровке? Мы бедняки. Мы для государства безвредны, а работали, и народ кормили, а теперь сами гибнем… Просим разобраться в нашем несчастье и спасти нашу жизнь. Ждем ответа” (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 68–69). — Ответом на вопль отчаяния уничтожаемого народа было усиление репрессий» [12] (с. 505–506).

А вот и еще письмо подобного же содержания:

«”Письмо Высшему органу власти М.И. Калинину:

Пишем Вашей милости и просим Вас убедиться на наше письмо, которое оплакивалось у северной тундры не горькими слезами, а черной кровью, когда мы, пролетарии Могилевского округа, собрались и решились поехать отыскивать своих родных. Приехавши на место среди Няндомского района, мы увидели высланных невинных душ, увидели их страдания. Они выгнаны не на жительство, а на живую муку, которую мы еще не видели от сотворения мира, какие сделаны в настоящее время при Советской власти… Мы были очевидцами того, как по 90 душ умирают в сутки, нам пришлось хоронить детей, и все время идут похороны.

Это письмо составлено только вкратце, а если побывать там, как мы были, то лучше бы провалилась земля до морской воды и с нею вся вселенная, и чтобы больше не был свет и все живущие на ней…

Просим принять это письмо и убедиться над кровавыми крестьянскими слезами” (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 72–73)» [14] (с. 519).

А вот и еще очередное письмо все на тот же адрес и такого же содержания:

«”Михаил Иванович! Мы, рабочие, члены партии, с 17-го года боролись за свободу. Мы, старые революционеры, клали головы и бросались, как львы с голодной пастью, за буржуазией, и, как говорилось с 1905 года, что если завоюем, то если будет плохо, то всем.

Еще сотни лет пройдут и еще надо будет делать революцию. До чего наш социализм, Михаил Иванович, идет?.. Мы бьем тревогу, как члены партии. Надо что-то делать… Мы действительные коммунисты: не имели ничего, кроме семьи. Вы сами подумайте, что это такое? Все отобрали и выслали. И никто не побогател, только Россию в упадок привели.

Просим ЦИК, чтобы вы проверили, в каком состоянии находимся: бараки наши ломаются, живем в большой опасности, бараки все обвалены дерьмом, народ мрет, оттаскиваем по 30 гробов в день. Нет ничего: ни дров, ни кипятку, ни бани… По 250 человек в бараке, даже от одного духу народ начинает заболевать, особенно грудные дети, и так мучаете безвинных людей.

Наш адрес: г. Котлас, Северо-Двинского окр., лагеря переселенцев. Макариха, барак 45-й”.

Подпись сообщала, что это письмо было составлено неким Крыленко (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 71–72)» [14] (с. 520).

Но ведь в те времена не только казенное жилье обваливалось: достаточно рискованным являлся ремонт и своего собственного — частного жилища. Ведь даже Андрей Белый, обласканный большевиками и одно время зарабатывающий на жизнь лекциями в Пролеткульте, где пользовался большим успехом, проживая затем в подмосковном Кучино, жалуется:

«…керосин идет на отопление вечно мокрого угла; если его не сушишь, через 3 часа покроется слезой; и загниют переплеты книг; керосин идет на осушку: кучинский домик сгнивает. Спросите, — почему нет ремонта? У моих стариков денег нет; и — боятся, что отберут дачу, если отремонтируют. Во всем Кучине панический ужас ремонта» [15] (с. 141).

Так что даже отставные высшие большевистские лидеры доживали. Благами же пользовались лишь находящиеся в тот момент «у руля». Всем же остальным жителям России наследниками «дел» Петра уготавливалась лютая смерть в холоде, голоде и нищете.

Но Андрею Белому из подмосковного Кучино не было видно куда как много более завуалированных пропагандой трагедий, в те времена повседневно разыгрывающихся в русской глубинке. Вот, например, что мы вычитываем об этом из одного из писем Шолохова — будущего автора знаменитой «Поднятой целины»:

«т. Сталин!

Вешенский район, наряду со всеми другими районами Северокавказского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники… взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями» [16] (с. 136).

И вот в чем провинились в ту пору местные работяги.

Посевная площадь этого района, за счет варварской эксплуатации попавших в кабалу еврейским комиссарам русских людей в:

«1930 г. — 87 571 га, 1931 — 136 947 га, 1932 г. — 163 603 га» (там же).

 То есть всего за два года этой естественной для совка штурмовщины, между прочим, все по поднятию той же целины, затем описанной Шолоховым, засеяно уже вдвое больше посевной площади. Но люди, пошедшие у большевиков на поводу, и сами не поняли, в какую ямищу этим ударным трудом сами себя же и загнали. Ведь этим волкам, вырядившимся в «рабочую власть», было глубоко наплевать — есть возможность увеличения площади посева или все ресурсы как раз этой самой штурмовщиной измотаны до последней крайности и непоправимо подорваны. А потому, ограбив человека в очередной раз, раскатали губу и на еще большее в сравнении с прошлым годом его ограбление. Но этим увеличением «производительности», которое все так и продолжали требовать от простого работяги большевики, так называемые «средства производства» были к тому времени уже до самого до конца измотаны. Потому как все для той же галочки в большевицком отчете загнанные в колхозы люди:

«работали на полудохлом скоте… ломали хвосты падающим от истощения и устали волам» (там же).

Понятно дело, что такой вот метод хозяйствования и просто обязан был когда-то привести не к продолжающемуся росту производства, но к его подрыву. Ведь скотина, на которой и пахали за отсутствием тракторов, это не человек. Потому-то она как раз и не выдерживала всего того, что выдерживали в те времена люди из страха попасть в сталинские лагеря смерти. Но одним лишь страхом, что выяснится позже, от большевиков спастись было невозможно — слишком сурово наблюдали они «за добрым порядком»:

«Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, а хлеб взять!» [16] (с. 137).

Все далее описываемое происходило еще до прихода к власти Гитлера. Но концлагерь, как выясняется, собою в тот момент представлял практически весь СССР. И описываемое Шолоховым ниже представляет собою вовсе не беллетристику какую, но доклад о творящемся безпределе самому товарищу Сталину. Причем, называются конкретные имена конкретных людей, замешанных в зверских убийствах мирных граждан в мирное (если оно у нас когда-то бытовало таковым во времена правления большевиков) время:

«В Плешаковском колхозе два уполномоченных РК [идет перечисление — А.М.]… допытывались у колхозников, где зарыт хлеб… В полночь вызывали в комсод, по одному, колхозников, сначала допрашивали, угрожая пытками, а потом применяли пытки: между пальцев клали карандаши и ломали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби в Дону топить…» (там же).

Вот у кого, что выясняется, заимствовали гитлеровские палачи приемы издевательств над людьми. Понятно дело, в своих одах про Дон о методах борьбы большевиков с «перенаселением» Шолохов даже не заикнется. Но вот Сталину о творящемся здесь безпределе отписал. Хоть на том спасибо.

Однако ж прелести общежительства в совке всем вышеприведенным ох как еще и не заканчивались:

«В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных, потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на колени и продолжал допрос…

В Лиховидовском колхозе уполномоченный РК на бригадном собрании приказал колхозникам встать, поставил в дверях вооруженного сельского, которому вменил в обязанность следить за тем, чтобы никто не садился, а сам ушел обедать. Пообедал, выспался, пришел через 4 часа. Собрание под охраной сельского стояло… И уполномоченный продолжал собрание» (там же).

Почему никто так и не рискнул сесть?

Так ведь шел, напомним, 1932-й год. Большевиками к тому времени, с начала коллективизации, уже было уничтожено с десяток миллионов мирных граждан России. В том числе и многих односельчан здесь присутствующих колхозников. И это уже после того, как были уничтожены 5 миллионов здесь же проживавших в дореволюционной России казаков. Потому все сообщаемое Шолоховым следует квалифицировать лишь единственным термином — геноцид.

Так, судя по результатам, обстояли дела и в коммунистической Камбодже, когда режимом Пол-Пота всего за несколько лет была уничтожена треть населения страны. Однако ж зверства лютовавшего в стране социалистического режима этому южному варвару было перекрыть невозможно просто чисто технически. Ведь в его стране нет возможности, например, в мирное время мирных граждан своей страны выгнать погибать на мороз. Ведь в его стране морозов не бывает.

А большевики, некоторыми весьма странной ориентации гражданами и по сию пору упрямо восхваляемые, этим средством воспользовались в полной мере. И даже отчитывались перед начальством в своих подвигах:

«…по числу семей, выкинутых из домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей» [16] (с. 138).

И вот как приходилось отчитывать «нерадивых», то есть большевиков, так до конца и не врубающихся в политику партии и правительства:

«“Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулацкая жалость его одолела. Пусть, как щенки, пищат и дохнут, но саботаж мы сломим!”, — распекал на бюро РК Шарапов секретаря ячейки Малаховского колхоза за то, что тот проявил некоторое колебание при массовом выселении семей колхозников на улицу» (там же).

И вот чем грозило этим самым комиссарам, в мирное время мирных граждан своей страны выгоняющих на лютый мороз замерзать, вопиющее, с точки зрения большевистского руководства, отсутствие у них надлежащего запаса свирепости:

«До чистки партии из 1 500 коммунистов было исключено более 300 человек. Исключали, тот час же арестовывали и снимали со снабжения как самого арестованного, так и его семью. Не получая хлеба, жены и дети арестованных коммунистов начинали пухнуть от голода и ходить по хуторам в поисках “подаяния”…

Исключение из партии, арест и голод грозили всякому коммунисту, который не проявлял достаточной “активности” по части применения репрессий» [16] (с. 139).

Так что большевистская мясорубка, изобретенная еще Карлом Марксом, а затем введенная Лениным и Троцким, поддержанная Сталиным, в те времена не останавливала своей кровавой работы ни на миг. И дабы не оказаться в числе пятой части уже «раскулаченных» партийцев, остальные своим приезжающим комиссарским боссам смотрели, буквально, в рот:

«…в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь крайкома Зимин… Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки: — “Сколько у тебя выселенных из домов?” — “Сорок восемь хозяйств”. — “Где они ночуют?” Секретарь ячейки засмеялся, потом ответил, что ночуют, мол, где придется. Зимин ему на это сказал: “А должны ночевать не у родственников, не в помещении, а на улице!”» (там же).

Откуда секретарю большевистского крайкома такое изобретение в голову пришло? Ведь к тому времени уже так называемых «кулаков», в количестве нескольких миллионов, большевики уничтожили подобным же образом на севере? Неужели же этих так называемых «перегибов» большевистский аппарат так и не обнаружил и никого за уже совершенные зверства над мирным населением России не наказал?

Получается, что не наказал. Наказывали, что выясняется, лишь за проявленное некоторыми большевиками милосердие: сажали их в тюрьму, а их детей оставляли без хлеба голодать и выкидывали на  мороз. А вот прикатил уполномоченный, и началось:

«После этого в районе взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать. В Безковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках матери. Сама мать обморозилась…

Число замерзших не установлено, т.к. этой статистикой никто не интересовался и не интересуется; точно так же, как никто не интересуется количеством умерших от голода. Безспорно одно: огромное количество взрослых и “цветов жизни” после двухмесячной зимовки на улице, после ночевок на снегу уйдут из этой жизни вместе с последним снегом. А те, которые останутся в живых, будут полукалеками» [16] (с. 139–140).

Если кто-то попробует связать это выколачивание зерна с какой-то уж там такой «производственной»-де на тот якобы момент «необходимостью», то будет ну уж сильно не прав. Ведь это понятно и без какого-либо особого перевода для тугодумов, что если половину деревни выгнать на мороз, то дети умрут, а родители их если все же и выдержат это двухмесячное испытание холодом, то поморозят себе пальцы на руках и на ногах. А потому именно для какого-либо производства будут после этого просто неспособны. Зачем государству чинить этот узаконенный им разор в собственной же стране? Оно что, тупое или здесь «зарыта» какая-то нами и до сих пор так и не распознанная «собака»?

Лишь единственное, чем все вышеизложенное можно хотя бы попытаться как-либо объяснить, — это жуткое массовое жертвоприношение какому-то большевистскому божку (подробно см.: [17],  [18], [19]). Сталин, как бы кто к нему ни относился, этому жидомасонскому «священнодейству», проводимому троцкистами даже после бегства Троцкого за границу (90% ленинского государственного аппарата представляли собой пассажиров парохода из Америки, зафрахтованного масонами для прибытия Троцкого в Россию), не препятствовал.

Но Шолохов все же пробует объяснить этому партийному боссу о том, что на данный момент происходит в разоряемой комиссарами стране:

«…большинство терроризированных коммунистов потеряли чувство меры… людей пытали, как во времена средневековья, и не только пытали в комсодах, превращенных буквально в застенки, но и издевались над теми, кого пытали» [16] (с. 139).

Затем следует перечисление методов, которыми большевики пользовались в описываемой Шолоховым кампании:

«1. Массовые избиения колхозников и единоличников. Сажание “в холодную”. “Есть яма?” — “Нет”. — “Ступай, садись в амбар!” Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или сарай. Время действия — январь, февраль. Часто в амбары сажались целыми бригадами.

2. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: “Скажешь, где яма? Опять подожгу!” В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.

 3. В Наполовском колхозе уполномоченный РК кандидат в члены бюро РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом “прохладиться” выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руку наган и приказал: “Стреляйся, а нет — сам застрелю!” Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный) и, как щелкнул боек, упал в обмороке» [16] (с. 140).

Так что большевикам было плевать — как такими зверскими методами подвергнутые пыткам люди смогут работать уже на следующий год. Им дано задание на проведение террора. И они его выполняли. То есть фашисты у нас зверствовали на десяток лет ранее вторжения к нам орд Гитлера. Именовали их, правда, несколько по-иному — коммунистами. Но хрен, что называется, редьки не слаще. Шолохов продолжает:

«6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков.

7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.

8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к хутору рысью…

10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допрашиваемых шашкой. В этом же колхозе издевались над семьями красноармейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин к сожительству.

11. В Солонцовском колхозе в помещение комсода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом.

12. В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз.

13. В Колундаевском колхозе разутых добоса колхозников заставляли по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую больницу.

14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет, сверху прикрывали шубой, били и допрашивали.

15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали домой, с полдороги возвращали, и так по нескольку раз.

16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели “прохладную” комнату, куда выводили с собрания для “индивидуальной обработки”. Проводившие собрание сменялись, их было 5 человек, но колхозники были одни и те же… Собрание длилось без перерыва более суток.

Примеры эти можно безконечно умножить. Это — не отдельный случай загибов, это — узаконенный в районном масштабе — “метод” проведения хлебозаготовок» [16] (с. 140–141).

Так что кто сегодня все еще хнычится по пропавшему коммунистическому обществу должен бы знать свою собственную историю. В данный же момент мы рассматриваем совершенно официальное письмо одного из ведущих писателей страны к одному из ведущих членов правительства социалистического государства. Потому-то и становится понятным — почему же в некоторых наших западных областях фашистов встречали как своих освободителей. Было от кого освобождаться измордованному тому советскому обществу, правду о котором наши родители даже и в 60-е еще и пискнуть не могли. И если что ляпнешь невпопад, так сразу и в лице изменятся. Шипели приглушенно и испуганно: «Ти-ше!!! Такое нельзя говорить!»

Понятно дело, если после такого из дома на мороз выгоняли, что являлось еще лишь семечками. А то ведь и в «холодную» под замок, и из дробовика в голову пальнут, в шуточку же, а то между пальцев палки и сожмут, ломая суставы…

Но ведь все пересказываемое творилось лишь еще в «свободном» советском обществе. Но бытовали в ту пору и лагеря. Каково было попасть еще и туда?

Потому, чуть что, это просто патологически паническое: «Ти-ше!!!»

Но мы-то воробьи непуганые. А потому нам этих страхов было попросту не понять. И если наши родные нам политику партии и правительства в отношении совкового народа так и не разъяснили, хоть и догадывались, вероятно, то вот Михаил Шолохов ранее непонятое теперь доразъясняет. И ох как еще и доходчиво. Ведь теперь, после всех этих лишь в одном из многих уголков огромной страны в то время творящемся безпределе увиденном нам становится уже совершенно ясно, что отнюдь не для увеличения производства большевики столько людей ежегодно убивали и калечили. Им, как обыкновенным вампирам, а они ими и являлись, и являются, требовалось крови человеческой вдоволь напиться. Они и опаивались ею тогда практически ежегодно, изобретая все новые вехи все для новых неких своих таких свершений. А мы, в существе их сатанинских ритуалов с массовыми человеческими жертвоприношениями полные невежды, так этого их «священнодейства» до сих пор по достоинству еще и не оценили. А очень зря. Ведь история имеет свойство повторяться. И вовсе не важно, как они свою новую империю зла обзовут: коммунизмом или социализмом, демократией или диктатурой фашизма. Мы, так ничего для себя и не вынесшие из случившегося с нашими же бабушками и дедушками, отцами и матерями, просто обязаны наступить на эти же грабли истории в очередной раз.

Потому-то давайте хоть теперь постараемся все же приглядеться к этому письму Шолохова. Ведь оно на слишком многое раскрывает нам глаза.

Читаем его далее:

«“Помните ли Вы, Иосиф Виссарионович, очерк Короленко «В успокоенной деревне»? Так вот этакое «исчезание» было проделано не над тремя заподозренными в краже у кулака крестьянами, а над десятками тысяч колхозников. Причем, как видите, с более богатым применением технических средств и с большей изощренностью.

…Истощенные, опухшие колхозники, давшие стране 2 300 000 пудов хлеба… уж, наверное, не будут вырабатывать того, что вырабатывали в прошлом году. Не менее истощен и скот… Все это, вместе взятое, приводит к заключению, что план сева колхозы района к сроку, безусловно, не выполнят. Но платить-то хлебный налог придется не с фактически засеянной площади, а с контрольной цифры присланного краем плана. Следовательно, история с хлебозаготовками 1932 г. повторится и в 1933 г. Вот перспективы, уже сейчас грозно встающие перед вышедшими на сев колхозниками.

Если все описанное мною заслуживает внимания ЦК, — пошлите в Вешенский район дополнительных коммунистов, у которых хватило бы смелости, невзирая на лица, разоблачить всех, по чьей вине смертельно подорвано колхозное хозяйство района, которые по-настоящему бы расследовали и открыли не только всех тех, кто применял к колхозникам омерзительные «методы» пыток, избиений и надругательств, но и тех, кто вдохновлял на это.

Обойти молчанием то, что в течение трех месяцев творилось в Вешенском и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда.

Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины».

С приветом М. ШОЛОХОВ

Ст. Вешенская СКК 4 апреля 1933 г.” (АП РФ, ф. 45, оп. 1, д. 827, л. 7–22. Подлинник)» [16] (с. 136).

Понятно дело, лично для Шолохова, аккурат  тот самый момент и изобретающего очередную сказку про поднимание этой самой целины, Иосиф Виссарионович расщедрился. Хлебушка пухнущим от голода упомянутым этим двум районам выслал. Но таких районов в тот момент было по стране, надо думать, коль только еще здесь каждый пятый коммунист, чьи руки еще не обсохли от крови недавно проведенной коллективизации, убивать и калечить своих односельчан не то что бы отказался, но требуемой «сноровки» при пытках не проявил. За что и был выгнан своими собратьями по клану, волками в шкуре народной власти, вместе со своей семьей зимою на мороз.

Потому конкретно лично Шолохову, пишущему в тот момент очередную большевистскую басню про им описываемую местность, Сталин все же помог. Но, при этом, узурпируемому большевиками народу русскому вовсе не сочувствует:

«Я поблагодарил вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей партийно-советской работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всем согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике… надо обозреть, надо уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы Вашего района (и не только Вашего района) проводили “итальянку” (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию — без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели “тихую” войну с Советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов.

…ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться издали.

Ну, всего хорошего и жму Вашу руку» [16] (с. 143).

То есть Сталин разъясняет политически безграмотному Шолохову, что все произведенные в его районе проживания убийства и издевательства над местными мирными жителями вовсе не являются чем-то особенным и уголовно наказуемым со стороны советских властей. То есть все увиденное им и услышанное во время и после этих проведенных большевиками карательных операций писателю не следует принимать близко к сердцу. Потому как живет он, о чем и сам-то сообразить не может, вовсе не в той радужной прекрасной стране, которую и изображает в своих романах. Но в застенке.

Причем, в застенке заранее спланированном. Ведь вот что сообщает о будущем советской страны еще Карл Маркс («Его отец Гершель Маркс был сыном трирского раввина Мейра Галеви» [20] (с. 311)) в свои юношеские годы:

«Я хочу построить себе трон

 На огромной холодной горе,

 Окруженной человеческим страхом,

 Где царит мрачная боль…» [21] (с. 451).

А нам именно в данном свете и предстает пересказ происходящих в те времена событий, изложенных Шолоховым. Но были, несомненно, в те времена и такие места, где большевики при изъятии «излишков» продовольствия действовали и еще покруче. Ведь не в каждом же уезде в те времена проживало по Шолохову, которому позволительно было обращаться за помощью к кому угодно — даже к самому товарищу Сталину.

Но, как видим, даже и такое не слишком-то и помогало. А что могло твориться здесь каких-нибудь и еще пару–тройку лет назад, когда большевики осуществляли «раскулачивание»?

Вот что сообщает на данную тематику еще очередной свидетель советского геноцида русского народа В.М. Острецов, после института попавший в Сибирь по распределению:

«…осенью 1966 года прибыл на берега Оби. Здесь советскую историю увидел, минуя все книжки и комментарии. Таежный поселок октябрьский (б. Кондинский) среди своих пяти тысяч жителей имел в себе: русских крестьян из Тамбовской области, Воронежской, Архангельской и, конечно, с южных районов Тюменской области и из-под Тобольска. Это были остатки оставшихся в живых “раскулаченных” русских мужиков, кого под конвоем сгоняли на пустынные берега северной Оби…» [22] (с. 12).

Были они:

«Грамотные и подтянутые, совершенно не скрывающие своей неприязни к бесовской власти… Погибло их тьма. Всех умерших зарывали в ров. И этих рвов по всей средней Оби от Ханты-Мансийска до Салехарда, вероятно, тысячи. Здесь был зарыт цвет русской нации. Ее главная надежда и источник всех ее сил и свершений на историческом поприще. С историями о том, как все это происходило, я сталкивался каждый день, заполняя “историю болезни”…

Основная масса попала сюда в 30-е. Их гнали до Оби или везли в теплушках до Тюмени. Затем загоняли на пароход, окруженный конвоем с натасканными на людей собаками. Среди этого лая, плача детей, криков несчастных женщин, мата-перемата конвоиров, их грузили на пароход. Затем везли и высаживали на совершенно пустом берегу Оби. Без пищи, без теплой одежды, обдуваемые всеми ветрами, они поголовно умирали, но успевали поставить первые избы. Затем, на следующий год, шла новая партия с русскими крестьянами, с детьми и женщинами. И эта партия погибала поголовно, но успевала подвести избы под крышу. И только на третий или четвертый год уже следующая партия могла обосновываться в избах. Но оставались конвоиры, голод и расстрелы. Напротив нашего поселка, вдалеке в хорошую погоду можно было видеть избы заброшенной деревни. Там были арестованы и расстреляны все жители. Кажется, только последняя оставшаяся женщина бежала оттуда в поселок и потому осталась жива» [22] (с. 12—13).

Конечно же, какой-либо с особо зашоренными большевицкой пропагандой мозгами совковец попытается и здесь возразить, мол, и Сибирь матушку надо же было кому-то осваивать. Вот-де и освоили. Пусть несколько и не совсем удачно. Но ведь, думается, хотели-то по-хорошему. Однако ж просто вышло, как всегда (добавим, исключительно у большевиков).

Но вот как выглядело это переселение в Сибирь, когда не угроблять людей требовалось  миллионами, но и действительно переселять на новое место жительства:

«…в 1590 году велено было выбрать в Сольвычегодске, для отправления в Сибирь на житье, тридцать человек пашенных людей с женами и детьми и со всем имением “а у всякого человека было бы по три мерина добрых, да по три коровы, да по две козы, да по три свиньи, да по пяти овец, да по двое гусей, да по пяти кур, да по двое утят, да на год хлеба, да соха со всем для пашни, да телега, да сани, и всякая рухлядь, а на подмогу Сольвычегодские посадские и уездные люди должны были им дать по 25 рублей на человека”, деньги громадные по тому времени» [23] (с. 308).

Это что-то порядка миллиона долларов на каждый десяток переселенцев!!!

Но когда все то же самое потребовалось сделать большевикам, то кроме вооруженного автоматами конвоя, да собак, натасканных на людей, да ледяных теплушек для перевозки скота, с закрытыми колючей проволокой окнами, переселенцам не было предоставлено ничего. И все потому, что в стране победившего интернационала такое отношение было исключительно к человеку русскому — ни к какому другому.

Но места, куда отправлялись получающие по 100 000 $ на душу русские переселенцы, в корне отличались от тех, куда русских людей большевики сгоняли под охраной собак, колючей проволоки и автоматов. У Нечволодова четко сказано, что царское правительство посылало в Сибирь пашенных людей.

А вот какова была именно та местность, куда под дулами автоматов они миллионами сбрасывали в глухой тайге завозимых туда в теплушках для перевозки скота русских людей:

«Берега Оби… не обработаны от моря и до реки Томь из-за сильных холодов, так что здесь не найти ни зерна, ни плодов, ни меда…» [24] (с. 106).

То есть людей на верную гибель свозили туда захватившие в России власть инородцы совершенно сознательно — никакой здесь ошибки никто не сделал. Земля здесь была и есть для землепользования так же непригодна, а потому и необитаема, как Якутия или Колыма. Большевики это распрекрасно знали, а потому и везли именно сюда русских людей. И не переселять, здесь и трава необходимая для сбора меда не растет, но уничтожать.

Конечно же, тут же многие иные, да и сами виновники геноцида русского народа, попытаются возразить, что-де, мол, от сталинской политики не одни русские, но и иные народы СССР пострадали.

Вот вам ответ:

«Несмотря на то, что многие чеченцы и их семьи накопили приличный капитал за счет спекуляций, а нередко и воровства, было принято решение — деньги и ценности не отбирать: предстояло обустройство на новых местах. По агентурным данным, у некоторых чеченцев и ингушей имелось по два-три миллиона рублей (стоимость самолета или танка Т-34). В этих же условиях секретным постановлением ГКО для обезпечения переселенцев продуктами выделялось 6 тыс. тонн муки, 3 тыс. тонн крупы. В качестве ссуд спецпереселенцы должны были получить (и получили) 5 тыс. рублей на семью с рассрочкой до 7 лет. Кроме того, каждая семья получала по одной голове крупного рогатого скота… В местах предполагаемого расселения было подготовлено более 75 тыс. помещений, пригодных для жилья, в том числе 60 тыс. — за счет уплотнения местного населения [какое население уплотняли — читаемо — А.М.). 60 процентов наделяли земельными участками. Для них было оборудовано 11 тыс. бань, мобилизовано 2 100 медиков. На 37 станциях работали пункты питания. В день на каждого переселенца полагалось по 6 рублей…» [25] (с. 18–19).

А ведь на 10 миллионов русских переселенцев, что нами цитировано несколько ранее, большевиками не было выделено вообще никакого жилья, вообще никакого медицинского персонала, никаких не то что бань, но и малого намека на какую-либо хоть относительную сносность существования. Земля же и та выделялась лишь во рвах, куда трупы скидывались один на другой. А рвы тянулись на многие километры этой ледяной пустыни, отданной русскому человеку для его там скорейшего массового погребения.

Но и тем, кто избежал страшной участи быть записанными в «кулаки», не всем посчастливилось стать полноправным с инородцами гражданином СССР. Вот как начинался геноцид русского населения Северного Кавказа, продолженный коммунистами уже в Хрущевско-Брежневскую эпоху.

Из документа — жалобы русских колхозников Новосельского района ЧИАССР Советскому правительству:

«Мы сумели построить гидроэлектростанцию, мы сумели построить дом культуры в районе, а также много общественных построек, и в частности товарных ферм разных отраслей. На сегодня зацвели наши вновь посаженные сады и виноградники. В 1000 га совхозы и колхозы стали собирать богатые урожаи на этих землях, а также развели богатое животноводство всех отраслей сельского хозяйства. За эти 12 лет колхозники не получали за свой труд ни одной копейки денег… С прибытием чечен и ингушей из Казахстана, они надругаются над нашими достижениями, они смеются над нами и нашей культурой, они хотят превратить нас в своих рабов… Они применяют выживание русских из домов под разными предлогами и запугиваниями. Они объясняют тем, что приедет хозяин этого дома (не прежний владелец, а новый “хозяин” по праву “хазаки” — прим.), у него 5 сыновей, он бандит и тебя убьет, зарежет. Эти же русские семьи или продают дом и свое хозяйство за 300 или 500 рублей и удирают, другие бросают свой дом и уезжают, куда смотрят глаза до прибытия чечено-ингушей» [26] (с. 151–152).

Так что еще в те самые многими теперь лелеемые времена, именуемые сегодня «застоем», геноцид русского народа продолжился в полном соответствии ранее задуманным планам. Ведь те, кто в ту пору из чеченских в прошлом сел, после войны восстановленных и обустроенных русским человеком, так и не выехал, поплатились за это жизнью. Они стали жертвами еще в ту самую пору, когда о национальных конфликтах не принято было и говорить.

Но конфликты, не встречая от советских властей по адресу нацменьшинств никакого противодействия, но лишь поощрения, росли и ширились. Понятно дело, в чисто одностороннем порядке — чеченам позволялось все, русским — ничего. И только бросив все нажитое и бежать, сломя голову, куда только ноги унесут, оставалось единственным средством уцелеть от бандитов, стаями накидывающихся по очереди на одного за другим русских поселенцев. И конфликт этот рос и ширился, пока не были вырезаны все те русские поселяне, кто оказался вписан росчерком большевистского пера в состав так называемой Чечено-ингушской ССР. Причем, в том числе и те, кто проживал на исконно русских землях по левую сторону не только Сунжы, но и Терека. И все по тому же сценарию: чечены приходили и вырезали русские семьи, захватывая дома. И им за это ничего не было — власти молчали. Если же русские оказывали посильное сопротивление, то их тут же сажали в тюрьму. Последствия зловеще тлеющего этого противостояния сегодня известны. И чеченская война в этом столько лет длящемся конфликте не явилась исключением — нам и на ней все также продолжали стрелять в спину со стороны собственных властей.

Потому зона действия этого так и не разрешенного противостояния, похоже, специально заранее спланированного, перенесена на сегодня уже в саму Москву, где под защитой властей становится и чеченская мафия, которой оказались открыты все пути для успешного продолжения когда-то начатого завоевания России.

Но все это, к сожалению, не новость. Русский народ вовсе не сегодня начали убивать, подорвав генофонд его еще во времена раскулачивания.

Однако ж и высылкой в Сибирь с последующим уничтожением голодом и холодом миллионов русских людей программа геноцида большевиками была еще не выполнена. В тридцатые годы в целях ужесточения программы по убийству русского населения России большевиками был введен и еще очередной людоедский закон:

«Главной заботой лета 1933 года была охрана урожая. Партия поставила задачу: сохранить каждое зернышко… не от грызунов, — от людей. На полях сооружались дозорные вышки. Конные разъезды устраивали засады. Страшный закон от 7 августа, грозивший расстрелом, не зря был прозван в народе “законом о колосках”. Даже с собственного поля колхозник не имел права унести ни одного зернышка» [14] (с. 525).

И автором этого людоедского проекта, что для нас осталось за кадром, является на сегодняшний день расписанный всеми цветами радуги главный конкурент Сталина в борьбе за власть:

«6 августа 1932 года в “Правде” была напечатана речь Кирова на совещании руководителей Ленинградской области. Киров писал: “Наша карательная политика очень либеральна… Мне кажется, что в этом отношении колхозные и кооперативные организации пора приравнять к государственным, и если человек уличен в воровстве колхозного или кооперативного добра, так его надо судить вплоть до высшей меры наказания”. Мнение было учтено: приняли Закон от 7 августа 1932 года “Об охране общественной собственности”, по которому крестьянин, поднявший несколько колосков, приговаривался к смертной казни. Под этот закон подводили многодетных матерей, не знавших, как и чем накормить своих голодных детей» [27] (с. 161).

«Только на Украине на пике голода (весна и лето 1933 года) погибало от голода более 25 000 человек ежедневно» [12] (с. 187).

 

 

 

 

 

 

Всесоюзный староста

 

 

 

Вскрываем архивные документы, запротоколировавшие весь звериный умысел устроенной большевиками той страшной трагедии, унесшей миллионы жизней русских людей. Вот послание крестьян всесоюзному старосте Калинину:

«“Михаил Иванович, вы, может быть, до сих пор ничего не знаете, как сосланные кулаки из Украины, Курска и других мест на Севере мучаются и переживают неслыханные издевательства над ними и над их детьми. Страдают совершенно невинно, но если есть и виновные, то дети тут не при чем.

Отправляли их в ужасные морозы — грудных детей и беременных женщин, которые ехали в телячьих вагонах друг на друге и тут же женщины рожали своих детей (это ли не издевательство). Потом выкидывали их из вагонов, как собак, а затем разместили в церквах и грязных, холодных сараях, где негде пошевелиться. Держат полуголодными, в грязи, во вшах, холоде и голоде, и здесь находятся тысячи детей, брошенные на произвол судьбы, как собаки, на которых никто не хочет обращать внимания. Не удивительно, что ежедневно умирает по 50 человек и больше, и скоро цифра этих невинных детей будет пугать людей — она теперь уже превысила три тысячи.

Мы боремся за здоровое поколение, за будущих строителей социализма и в то же время детей бросаем заживо в могилу. Разве мы мало знаем революционеров, которые происходили не только из крупных крестьян, но из помещиков и дворян. Почему вы не можете предположить, что эти милые дети будут здоровыми, крепкими и стойкими борцами за советскую власть и за строительство социализма? А мы этих детей, нашу здоровую смену уничтожаем безпощадным образом, не оглядываясь назад и не особенно всматриваясь вперед.

А если призадуматься серьезно: будет от этого какая-нибудь польза? Если бы прошедши через эти трупы детей мы смогли продвинуться ближе к социализму или к мировой революции, то тогда другое дело, ясно, что без жертв к социализму мы не придем: то в данном случае ни к какой цели не придти.

В настоящее время в Вологде помещается 35 тысяч человек. Они находятся в ужасных условиях; дети безпощадно болеют разными болезнями: оспой, скарлатиной, корью — и умирают. На них никто не обращает внимания, не лечат, и продолжают здоровых детей держать с больными. Поэтому ничего не будет удивительного, если вы в скором времени услышите, что померли не только дети сосланных, но и все дети г. Вологды. Сейчас никаких мер к предотвращению заразных болезней не принимается и зараза распространяется быстрым темпом, а когда хватятся, будет слишком поздно, и тогда медицинскому персоналу не справиться. Вот как мы заботимся о нашей смене.

Михаил Иванович! Ведь все люди и зачем же с нами обращаются хуже, чем со щенятами? Чем обрекать на такие страдания, если они провинились, лучше пристрелить.

Это же настоящий террор. Что же будет дальше? Все это делается в свободной Советской стране” [ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448] (л. 66–68).

Но “всесоюзный староста”, он же “кремлевский сатир” (под этим прозвищем обладатель знакомой всем жителям СССР козлиной бородки был гораздо более известен советской номенклатуре, вполне осведомленной о неизбывной любви “старосты” к балеринам Большого театра), молчал. Впрочем, откуда все это было знать несчастным обитателям российской глубинки — жертвам ненасытного революционного Молоха? Откуда было им знать, что этот добрый “всесоюзный староста”, выглядевший таким незлобивым простодушным старичком, близоруко щуривший глазки за толстыми стеклами неизменных очков, без тени колебания поставил свою подпись под распоряжением Советского правительства, предписывавшим очень просто решать проблему детей-безпризорников: их расстреливали — как бродячих собак…» [14] (с. 520–523).

«В июле 1930 года Пришвин записал в дневнике: “Читаю Робинзона и чувствую себя в СССР, как Робинзон… Думаю, что очень много людей в СССР живут Робинзонами. Только тому приходилось спасаться на необитаемом острове, а нам — среди людоедов.

Сталин человек действительно стальной. Весь ужас этой зимы, реки крови и слез он представил на съезде (XVI съезд ВКП(б)) как появление некоего таракана. Таракан был раздавлен. «И ничего — живем!» (Оглушительные несмолкаемые аплодисменты)”» [14] (с. 523–524).

А этим сталинским «тараканом» и стали миллионы совершенно не подозревавших своей полной обреченности русских людей, проживающих в тот момент на свою беду в деревне, которых уничтожили в несколько лет большевистские палачи — наследники «славных дел» захватившего власть в стране диктатора — В.И. Ленина.

«Третий этап коллективизации был не менее тяжек, чем предыдущие годы… цена на сельхозпродукты сохраняется постоянной — в десятки раз ниже их рыночной стоимости, и самое главное: в случае неурожаев деревня вынуждена отдавать государству фактически все, не оставляя себе даже минимального количества зерна для пропитания. Эти страшные порядки социалистического устройства жизни закономерно обернулись трагедией запланированного массового голода.

В наиболее плодородных землях — всероссийских житницах — на Украине и в Краснодарском крае Советская власть практиковала так называемый “бойкот”. В колхозах, не выполнивших план, закрывали магазины, школы, медицинские учреждения вплоть до медпунктов, сельсоветы и прочие учреждения. На дорогах устанавливали предупредительные знаки: проезжавшим запрещалось “вступать в какие бы то ни было отношения с преступными элементами” — таковыми объявлялись все местные жители. Таким образом жителей неурожайных земель обрекали на верный голод и смерть. Повсеместно проводились обыски, изымали последнее: горшок каши, миску картошки, каравай хлеба.

Чтобы скрыть происходившее, была задействована вся государственная машина пропаганды и информации. ТАСС выпустил специальное опровержение, категорически отметая появившиеся за границей сообщения о голоде в СССР. Чтобы утаить от населения чудовищные подробности организованного голода, все дела о людоедстве были изъяты из компетенции обычных судов и переданы ОГПУ. 22 мая 1933 года за № 17 (198) судебные инстанции СССР получили директиву:

“Совершенно секретно.

Всем нач. отделов ОГПУ и облпрокурорам.

Копия: в райотделы ОГПУ и райпрокурорам.

Все дела о людоедстве должны быть немедленно переданы местным органам ОГПУ. Если людоедству предшествовало убийство, эти дела так же должны быть изъяты из судов и следственных органов системы Наркомюста и переданы на рассмотрение коллегии ОГПУ в Москве. Распоряжение примите к неуклонному исполнению.

Заместитель Наркома ОГПУ СССР    Карлсон” (Карлсон К.М. сделал служебную карьеру в ответственный период — когда в должности начальника Харьковского управления НКВД обезпечивал организацию массового голода).

Голод 1933-го нанес деревне страшный урон. Но и последующие годы вплоть до 1936-го едва ли были лучше. Тяжелейшее положение сельского населения было вызвано планомерным осуществлением тщательно продуманной и безжалостно проводившейся сельскохозяйственной политики. Законы социализма жестоко карали всякого, кто осмеливался нарушить установленные порядки. 7 августа 1932 года был принят “Закон об охране социалистической собственности”. Главной заботой лета 1933 года была охрана урожая. Партия поставила задачу: сохранить каждое зернышко… не от грызунов, — от людей. На полях сооружались дозорные вышки. Конные разъезды устраивали засады. Страшный закон от 7 августа, грозивший расстрелом, не зря был прозван в народе “законом о колосках”. Даже с собственного поля колхозник не имел права унести ни одного зернышка. Специальное распоряжение запрещало жатву раньше определенного властями времени. В то страшное время 500 тысяч пионеров сторожили поля от своих родителей…

Архивы сохранили документы, скупо и по-советски косноязычно сообщающие, как вдова — мать шестерых пухнущих от голода детишек, срезавшая у себя на огороде несколько колосков, была арестована и осуждена на три с половиной года. Через две недели обезумевшая от горя о своих детях женщина умерла в заключении… Поломка в моторе трактора, павшая лошадь, подобранный в поле колосок или морковка — все это влекло за собой суровое наказание — вплоть до расстрела. В 1932 году по этой “статье о колосках” было осуждено 54 645 человек — кормильцев своих семей. В это время и появился миф про героя эпохи социализма — Павлика Морозова, предавшего собственного отца.

“Я вас любила и люблю, Иосиф Виссарионович. Я не верю, что Вы допустите, чтобы я погибла в расцвете моей молодости так трагично и безсмысленно — от голодной смерти”, — писала Сталину комсомолка, учащаяся 8-го класса, дочь красного партизана из села Стовбина Долина Харьковской области. Свидетельством того, каким был ответ “любимого Иосифа Виссарионовича” — и десятков тысяч маленьких “Иосифов Виссарионовичей”,  поставленных Революцией надсмотрщиками над плененной Россией — на этот вопль осужденного на смерть народа, служат безстрастные цифры: каждый пятый человек, умерший в стране с 1927-го по 1938 год, погиб от голода.

Высокий урожай 1937 года снизил массовую смертность среди сельского населения. Но следующая волна террора неотвратимо приближалась, неотвратимо — потому что в бывшей России, СССР, строили Социализм…» [14] (с. 524–527).

«…в ноябре 1936 года, через два года после отмены хлебных карточек, было издано по Ивановской области (и другим) тайное распоряжение о запрете мучной торговли… Запрет мучной торговли означал: хлеба не есть!.. в феврале 1937 запрещено было выпекать в райцентрах черный хлеб… мука на складах райпо была — но двумя запретами перегорожены были все пути дать ее людям!!. дух постановления — экономить муку, а народ — морить…» [28] (с. 302).

Мой отец, Мартыненко Алексей Васильевич, свидетельствует, что в деревне в те времена стоял страшный голод. То есть голод стоял в России, завоеванной интернацистами, не только в начале 20-х, не только в начале 30-х, не только в конце 40-х, но, что теперь удивляет и еще более обескураживает, в конце 30-х — перед самой войной…

 

 

 

Оглавление

 

Спецэкспедиция……………………………………………..2

«Раскулачивание» док. №№ 1–8…………………………..4

«Раскулачивание» док. №№ 10–15…………………….….12

«Раскулачивание» док. №№ 21–23………………….…….19

«Раскулачивание» док. №№ 24–30………………………..29

«Раскулачивание» док. №№ 31–37…………………..……38

«Раскулачивание» док. №№ 38–46………………..………47

«Раскулачивание» док. №№ 47–54………………….……..56

«Раскулачивание» док. №№ 55–61……………….……….65

«Раскулачивание» док. №№ 62–69………………..………74

«Раскулачивание» док. №№ 70–79………………..……….83

ГУЛАГ и дети……………………………………………….91

Голод после войны…………………………………………100

Интернацизм………………………………………………..108

Всесоюзный староста……………………………………….119

Библиография………………………………………………..122

 

 

Библиография

 

 

1. Лопатин Л.Н., Лопатина Н.Л. Коллективизация и раскулачивание в воспоминаниях очевидцев. М., 2006.

2. (201) Зеньковский В.В. Воспоминания 500 русских детей. Прага, 1924
3. (202) Любителям совка. ГУЛАГ и дети https://ya-regisha.livejournal.com/170547.html

4. (207) По страницам истории: ГУЛАГ... детский
5. (207) Воспоминания детей ГУЛАГА http://maxpark.com/community/1805/content/2035045

6. (207) Дети в сталинских лагерях
7. (207) 1937 г. — Дети террора — Исторические хроники с Николаем Сванидзе
8. (207) Дарья Виолина и Сергей Павловский — документальный фильм «Дольше жизни». О детях репрессированных родителей, которые выросли за колючей проволокой (лагерь АЛЖИР). С 38-го по 52-й годы там содержали жен и детей тех, кого советская власть причисляла к изменникам родины http://amlpageslubitel.mybb2.ru/viewtopic.php?t=4764

9. (207) 2-й Храм-на Скале «Aml Pages»
10. (203) Колчин М., Шарафиев И. 70 лет назад в России случился последний массовый голод. «Медуза» записала рассказы тех, кто его пережил
11. Ставров Н. Вторая мировая. Великая Отечественная. Том I. «Август-Принт». М., 2006.

12. Иванов А.А. Что необходимо знать русским. Справочник русского человека. «Самотека». М., 2008.

13. Звенья. Исторический альманах. Вып. 1-й. М., 1991.

14. Ставров Н. Вторая мировая. Великая Отечественная. Том III. «Август-Принт». М., 2006.

15. Голощапова З. И. Кучинский остров Андрея Белого. Серебряные нити. М., 2005.

16. Гуменюк Ю.Н. Сталину Европа поклонилась. ООО «ФУАинформ». Минск, 2006.

17. Мартыненко А.А. Противостояние. Слово — оружие Русы. М., 2008.

18. Мартыненко А.А. Запретные темы истории. Киров, 2011.

19. Мартыненко А.А. Жертвоприношение. М. 2018.

20. Жеребцов А. Тайны алхимиков и секретных обществ. «Вече». М., 1999.

21. Климов Г. Божий народ. Советская Кубань. Краснодар, 1999.

22. Острецов В.М. Масонство, культура и русская история. Издательство «Крафт+». М., 2004.

23. Нечволодов А. Сказания о Русской Земле. Книга 4. Государственная типография С.-Пб., 1913. Репринтное издание: Уральское отделение Всесоюзного культурного центра «Русская энциклопедия», «Православная книга». 1992.

24. Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695). Цит. по: Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о посольстве в Китай. Глав. Ред. Вост. Лит. М., 1967.

25. Михайлов А. Чеченское колесо. Генерал ФСБ свидетельствует. М., 2002.

26. Степаков В. Битва за «Норд-Ост». М., 2003.

27. Мирек А. М. Красный мираж. ООО «Можайск-Терра». 2006.

28. Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛаг. ИНКОМ НВ. М., 1991.

29. Труханов М.В. протоиерей. Воспоминания: первые сорок лет моей жизни. «Лучи Софии». Минск, 2010.

30.  Папков В.А. Сталинский террор в Сибири. 1928–1941 гг. Новосибирск, 1997.

31.  (199) Восемь занятных фактов про учебу в советской школе 20-х годов
32. Красильников С.А., Кузнецова В.Л., Осташко Т.Н., Павлова Т.Ф., Пащенко Л.С., Суханова Р.К. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. Новосибирск, 1994.

 

 

 

 


Рецензии