Золотой желудь

Ольга Батлер
ЗОЛОТОЙ ЖЁЛУДЬ
   
  ”...что нам страшно повезло найти друг друга. Возможно, я это пишу, потому что у меня сейчас ничего хорошего не происходит, но, когда я думаю о любви, то вспоминаю не только маму с папой, не только свои первые увлечения, но и тебя.
  Ты казалась мне сестрой, о которой я всегда просила родителей. Мы знали друг друга насквозь. Мы ходили, обнявшись. Господи, сколько отшагали вместе, рука в руке, сколько песен перепели.
  Я до сих пор чувствую, как ты кладёшь мне голову на плечо — вдыхаю твоё дыхание и чувствую — не смейся! —  запах краковской колбасы, которую ты часто приносила на чердак вместе с куском хрустящей булки. Твой голос звучит у меня в ушах: советы, предупреждения, наши перепалки, — в детстве ты не умела шептать.
  Я была новенькой, скучала по Ленинграду. В новом классе у многих, в том числе у девчонок, были обритые головы, и в первые недели в школе все эти чужие лица сливались для меня в одно. Я даже видеть стала хуже, чтобы никого не рассматривать.
  Но потом из этого недружелюбия вдруг выделилось твоё лицо, ты одолжила мне свой учебник. Или, нет — я впервые запомнила тебя, когда убирала класс вместе с Мальковым. Он меня дразнил. Ты тоже там была и потом призналась, что жалела меня.
   
  Так быстро люди сближаются только в детстве. Кто кого выбрал? Я тогда выбора не имела. Значит, ты — меня. Мы очень быстро стали единым целым:”Лидасей”. Нас всюду приглашали вдвоём. Я научилась фыркать, как ты. Мама удивлялась: откуда эта кошачья привычка вдруг у меня взялась? А ты старалась одеваться, как я. Мне это льстило.
  Помнишь, на уроке Мария Ивановна иногда говорила что-то очень серьезное, требуя полной тишины. Эта тишина была невыносимой. Мы сдерживались из последних сил, но, едва взглянув друг на друга, чувствовали приступ смешливости. Достаточно было одной-единственной гримасы, чтобы мы подавились хохотом. И добрая Мария Ивановна выгоняла одну из нас немного проветриться.
  Мы часто ссорились, когда нам стало лет по тринадцать-четырнадцать. Ты дулась целую неделю, приревновав меня к девчонкам, с которыми я каталась на коньках в Парке культуры. Помнишь? А я на тебя обиделась, что ты без спросу дала кому-то почитать моего Жюль Верна. Но мы знали путь к прощению. Именно тогда я поняла, что люди имеют в виду, говоря о безоговорочной любви.
  Твоя мать меня обвиняла: мол, я тебе голову заморочила своей игрой. Но я знаю, что игра здесь не при чём, я не была виновата. Это Алькина смерть тебя потрясла...
  Я не сразу осознала, что мы превращаемся в женщин, что будем в большей степени, чем мужчины, заложницами своих тел: беременностей, родов и этого ежемесячного проклятья, к которому я оказалось совершенно неподготовленной. Мне показалось, что моё тело, ещё вчера не доставлявшее хлопот, превратилось в ловушку.
   
  Я проплакала всю ночь и призналась тебе, что хотела бы родиться мальчиком. Но ты так мудро ответила, что ЭТО будет случаться только раз в месяц, у каждой женщины ЭТО должно быть. Так нас природа устроила. Ты произнесла всё это шепотом...
  П.А. опять ворчит, что я много керосина трачу на ерунду. Но мне надо дописать.
  Ты отдалилась от меня, когда мы стали студентками. Тебя раздражало многое из того, что я говорила. Ты ведь никогда не интересовалась такими вещами. Я всё это понимаю и совершенно не хочу, чтоб ты из-за меня пострадала. Тебе надо строить свою жизнь, доучиваться.
  Но, подружка моя, если б ты знала, как я скучаю по тебе. Мечтаю просто сжать твою руку, а ты сжала бы мою. Помнишь, как мы делали во время бомбёжек? Немец отключал мотор своего самолёта и на несколько секунд наступала тишина, нам оставалось только прижаться друг к другу под одеялом и надеяться, что смерть не над нами сейчас пролетает. Я губы в кровь от страха искусывала. Обидно было бы умереть молодой... Помнишь, бомба один раз упала во дворе и на нашей кухне окно выбило? Странно, вот тогда я почему-то не испугалась.
  Мама мне пишет, что ты жива-здорова. Почему же ни на одно из моих писем не отвечаешь, Лида? Каждый день этот вопрос в моей голове крутится. Но больше не буду тебе...”.
 
  1.
  Пахнет сеном и дымом, скрипит гамак, тёплый ветерок теребит волосы.
  — Молоко привезли! —  это голос отца.
   — Тише ты, Лидка спит, — говорит мать отцу.
  Открывается калитка, о неё со звоном ударяется велосипед: молочница Зина идет с бидоном к дому. Лида лежит в гамаке на набитых сухой травой подушках. Сквозь марлевый шатер, которым она прикрыта от мух, пытается с жужжанием пролезть одна из них, самая жирная и настырная.
Остальные звуки знойного июльского полдня стёрты. Далеко прогрохотало — это маленькие вагонетки везут на завод глину с карьера. Потом несколько раз лениво гавкнула соседская собака.
  Рядом с сараем звякнули ковшиком, пролили на землю воду и негромко выругались — отец сидит на лавке, перед самоваром, на трубу которого надет старый кирзовый сапог. В бутыли с узким горлом плавают изюм и чёрные корки — готовится новая порция кваса.
  ”Где мой цыпленок?” — спросит отец позже, когда Лида будет крутиться рядом. Поймает дочку и посадит к себе на плечи.
   — Ангел Господний, с небесе от Бога данный... — из комнаты, сквозь распахнутое окно и другую белоснежную марлю, несётся бормотание матери, прерываемое вздохами, потому что она то и дело поднимается с колен. — Господи Спасе наш, спаси и сохрани раба твоего Николая и чад его — Лидию и младенца Александра...
  Лида плавно покачивается в этих тепле и заботе, пока её не выдергивает из них резкий женский голос:
  — Боря, Боря, где ты, Боря?
  Срабатывает и замолкает сигнализация на чьей-то машине, и Лида сначала не понимает, какому миру она сама сейчас принадлежит.
  — Боря, ну Боренька же!
   Нетрезвая женщина во дворе наконец находит своего Борю: то ли кота, то ли ребёнка. Лидия Николаевна приподнимает голову, и приснившийся ей деревенский полдень растворяется без остатка. Если он и был на самом деле, то восемьдесят лет назад.
  Отсветы той абсолютной любви, которая окружала её в раннем детстве, пришли от погасших звезд. Родители давно умерли. Скоро и она умрет.
  В подъезде её дома пахнет кошачьей мочой, в лифте — человеческой, но в спальне так свежо и тихо, что даже не верится, что по другую сторону дома шумит Кутузовский проспект. Кап-кап... Это вода на кухне.
  ”Надо сказать Серёже, чтобы прокладки заменил в кране”, — который раз напоминает себе Лидия Николаевна, осторожно переворачиваясь на другой бок. Она гладит пушистый шерстяной плед:”Мягкий”, — и прислушивается к своим внутренним ощущениям. Ничего не болит, вот только ноги замёрзли.
  Она уже не помнит, откуда пришла привычка мысленно перечислять первые три вещи, которые в данный момент слышишь, чувствуешь, видишь. В молодости эта игра казалась простой, но сегодня Лидия Николаевна всё хуже справляется. Эх, старость... Ты снова беспомощен, как в младенчестве, но уже ни у кого не вызываешь умиления или желания понянчить.
  Перед глазами её лет десять как висит узорчатая занавеска, скрывающая картину мира. Занавеска эта потихоньку разрастается, и теперь лишь по периметру мелькают размытые образы, в которых Лидия Николаевна с трудом различает предметы и лица. Сдвинуть бы занавеску эту или разорвать на кусочки.
  Но Серёжа сказал, что такая слепота и в Англии не лечится. Витамины, зелёные овощи, отсутствие стрессов — вот всё, что врачи предлагают.
   
  Лидия Николаевна нащупывает на тумбочке будильник, подаренный ей собесом — опять поставила его вверх тормашками! — нажимает на кнопку, и будильник буратиньим голосом объявляет время.
  ”Полдня проспала! Что ночью-то делать буду?” — ужасается старуха, ногой находя тапочки. Она заплетает свои растрепавшиеся седые космы в тощую косицу, с привычной ловкостью скрепляет прическу старым обувным шнурком, застегивает на все пуговицы просторную байковую рубашку, донашиваемую после покойного мужа, и плетётся на кухню.
  Поужинав позавчерашним супчиком, сваренным из замороженных овощей, Лидия Николаевна лезет в хлебницу, где обычно хранятся сладости, и ничего там не обнаруживает. Даже её любимые мятные пряники закончились.  Серёжу попросить? Занят он: работа, семья. Его Люси такая милая и по-русски прекрасно говорит, при каждой встрече обнимает старуху. Грудь у англичанки большая, мягкая, шея пахнет цветочными духами. Пусть у Серёжи в семье все будет в порядке и малышка их растёт здоровой...
  Лидия Николаевна низко склоняется над столом, медленно проводит по нему кончиками пальцев — в последние годы они стали очень чувствительными — и сметает крошки хлеба в ладонь. Точно так же делала много лет назад её мать. Лидия Николаевна, которая всю жизнь отталкивала от себя простонародные манеры, в старости стала похожей на мать, хотя уже не осознает этого. Да если б и осознала, не стала бы ничего менять. Она снова свободна в словах и поступках, как малый ребенок.
  Собрав крошки, старуха протирает стол потемневшей страшненькой губкой. Дочь несколько раз выбрасывала эту губку, но Лидия Николаевна неизменно достает её обратно.”Поразбрасываетесь”, — ворчит она не столько на дочь, сколько на все эти новые, народившиеся после войны поколения, не знаюшие настоящих лишений.
   
  Помойное ведро под раковиной выложено мусорным мешком. Дочка радуется, что мать начала использовать пластиковые мешки вместо газет — ведь они стоят сущие копейки. Не замечает Света, что мешок этот — несъёмный.
  Лидия Николаевна включает воду и начинает греметь тарелками, подбадривая себя пением. Голосок у неё серебристо-звонкий, словно у девушки, и в этот момент она похожа на пичугу, которая суетится в клетке. Скоро этот шум и грохот сменятся стуком массажного коврика в спальне. Ничто не должно нарушать однажды заведённый порядок.
  Раздаётся телефонный звонок, но Лидия Николаевна не спешит к аппарату. В это время дня ей обычно надоедает соседка, женщина многословная и недалёкая, все разговоры которой — об очередной склоке в магазине да о чужих невоспитанных детях и собаках.
  Недавно до Лидии Николаевны донесли сплетню, что соседка хвалится во дворе, как опекает одну слепую бабулю — это её, значит.
  — Без опекунов обойдемся, — обиженно объявляет Лидия Николаевна надрывающемуся телефону. Он не умолкает, и она раздраженно снимает трубку. На другом конце провода раздается незнакомый робкий голосок, но Лидия Николаевна голосам и голоскам больше не верит.
  Вокруг полно желающих облапошить пенсионерку. В прошлом году она своими собственными руками вынула из-под перины и отдала мошенникам тысячу долларов, думая, что спасает попавшего в аварию Серёжу.
  — Ну говорите, говорите же! — строго приказывает старуха в трубку.
  Девушка испуганно замолкает, потом всё же набирается смелости.
  — Лидия Николаевна, здравствуйте, я¬ — внучка Аси Грошуниной... Вы должны помнить. Вы ведь в юности были Семилетовой? У вас голос такой молодой, даже не верится...
  — Только голос и остался, — обрывает старуха надоевший ей комплимент.
   Девушка приехала из северного городка и снимает угол неподалёку от ВДНХэ. (Именно так и сказала, инопланетянка — не ВДНХа, а ВДНХэ). У неё совсем нет знакомых в Москве. Кроме Лидии Николаевны.
  — А мы разве знакомы? —  с московской жестокостью спрашивает старуха.
  Но девочке достаточно произнести всего одно имя из далекого прошлого —”Лижбэ”, чтобы Лидия Николаевна сразу подобралась и помолодела.
  — Неужели Ася жива? — она вдавливает трубку в ухо, чтобы не упустить ни слова.
  — Бабушка умерла, в ка.... — голосок пропадает, на линии начинается треск, связь обрывается.   
  Лидия Николаевна задумчиво кладет трубку обратно, но руку не убирает, напряженно ждёт. Телефонные звонки бывают разными. Иногда судьба словно делает пальцами вот так — щёлк! — и твоя жизнь никогда не будет после этого прежней. Когда девушка перезванивает, любопытство уже не на шутку одолело Лидию Николаевну.
  — Маша, а вы не можете завтра приехать ко мне? — приглашает она девушку. — Я вас чаем напою... 
  И Лидия Николаевна жирным чёрным фломастером записывает Машин номер в потрёпанную школьную тетрадку, где почти на каждой странице — по длинному ряду крупных неровных цифр с такими же крупно выведенным сверху именами:”СВЕТА”,”ЛЮСИ”,” СЕРЁЖА”.
  Закончив разговор, старуха спешит к телевизору, усаживается вплотную к экрану и прикрывает глаза в ожидании сериала. Она часто засыпает, слушая его натужные, высосанные из пальца диалоги, но сериал хотя бы вносит осмысленность и распорядок в её одинокую жизнь.
  Пока что передают сводку городских новостей. Трое пострадавших в автомобильной аварии, один водитель скончался.  Серёжа часто по этой улице ездит.
“Только бы не Серёженька, — привычно умоляет неизвестно кого Лидия Николаевна, массируя свою впалую грудную клетку. — Лучше я вместо него умру!”. Но она так же быстро успокаивается. Сегодня её главными мыслями будут мысли об Асе Грошуниной.

  2.
  ”В эту страну можно попасть, топнув ногой возле замурованной лестницы чёрного хода, тогда лестница продолжиться, сказала я, и Лида сразу попросила:”Покажи”. Мы полезли на чердак... не знает, что я подобрала ключ... жёлудь из маминой пуговичной шкатулки. Мама говорит, он мёдный, но пусть это будет золотой жёлудь королевы. Я сказала Лиде, что мы должны его найти во что бы то ни стало.
  На чердаке она расшибла коленку и испугалась, но потом ей понравилось. Вечером делали карты, писали расписки кровью в вечной дружбе. Айша и Лижбэ, охотницы за золотым жёлудем. Лидка отказывалась прокалывать палец, но я сказала, что если она такая трусиха...
 Мария Ивановна посадила меня с Мальковым, чтобы я на него влияла. Он весь урок пугал меня своим перочинным ножиком. Дома я плакала. Папа посмеялся, что я боюсь коротышку, который мне по плечо. Да не боюсь я его! Но не могу драться, мне жалко любого человека... Папа принёс подушку, и я по ней колотила изо всех сил.”Вот, барышня, тренируйся пока. И завтра так поступишь, если он снова полезет. Никогда не уступай наглецам”.
  «... У нас появилось метро! Мальчишки устроили в честь этого «салют» — выбрасывали из окна в школе подожжённые газеты. А я на открытии станции «Парк культуры» видела самих (вымарано) и (вымарано)!!!
Народа почти не было, в основном дети стояли, когда оба вышли из машины и совсем рядом со мной прошли! Я ожидала увидеть румяных великанов, ведь на портретах они выглядят такими здоровяками, а они оказались маленькими и жёлтыми... Да, ещё новость! Зиновьев и Каменев теперь — враги народа. Мария Ивановна приказала зачеркнуть их лица в учебнике...
  ... второй де¬нь гости, танцуем под новый патефон, который подарил дядя Юра¬. Мама всё время ставит”Гавайскую румбу”, а мне нравится”Арабелла”. Дядя Юра пригласил меня на танец и поклонился, как взрослой.
  А потом я накинула на себя мамину лису, надела папину шляпу, взяла лампу и исполнила”Тюх-тюх, разгорелся наш утюг” из”Весёлых ребят”. Лампа разбилась, мама сказала:”Аська в своём репертуаре. Всё пополам да надвое”. Но я хотела, как Орлова...
  Шумели сильно, и Домна своего Михеича несколько раз присылала. Папа налил ему водки, тогда Домна сама пришла, водку обратно со злостью на стол поставила, а Михеича утащила. Смешно, как он её боится.
Потом папа кружил меня... Обращается при всех, словно с маленькой. Потом мама танцевала с дядей Юрой и пела: «И столяр меня любит, и маляр меня любит, любит душечка-печник, штукатур и плиточник»... Не люблю, когда родители пьяные.
  .... потому что не так сильно скучаю по Марсову полю. Хотя Ленинград всё равно лучше. Дядя Юра обещал подарить нам дрессированную овчарку из НКВД!  Это за то, что папа выдал им очень опасных преступников, убежавших со стройки канала возле его хозяйства. Преступники хотели спрятаться в сарае, их там и поймали. Страшно подумать, какие ещё преступления эти люди могли совершить, если бы их побег удался...»
  — Старьё берем, старьё берём, — старьёвщик стоит во дворе со своим огромным мешком. — Костей, тряпок, бутылок, банок!
  Лида поднимает голову от разложенного на широком подоконнике домашнего задания и щурится на яркое солнце. Когда-то она боялась, что старьёвщик утащит и её.
  Вот Насониха с третьего этажа несёт ему галоши с красной подкладкой, и принимается торговаться, словно рваные галоши имеют ценность. Неожиданно соседка вскрикивает: по улице пулей пронесся, ударившись о коленки Насонихи, дворовый рыжий кот, а вдогонку за ним — шпиц Кнопс.
  Лида смеётся и сажает кляксу на почти законченное домашнее задание. Какая неприятность! Она чертыхается и быстро оборачивается — не слышала ли мать. В их доме «чёрные» слова не в чести. Потом хватает промокашку и так сосредоточенно прикладывает её уголок к испорченному листу, что даже кончик языка высовывает от усердия.
  Переулок называется Тёплым. Рядом — веками нахоженные, наезженные, намоленные места, стены Новодевичьего монастыря.
  Дом Семилетовых стоит рядом с мрачными корпусами «Красной Розы». Из открытых окон фабрики несется беспрерывный шум станков. Мать Лиды успела поработать там ткачихой, когда фабрика ещё принадлежала французу Жиро. Но потом она вышла замуж за такого же выходца из подмосковной деревни и стала «полукультурной», как сама себя называет, домохозяйкой.
  В эту комнату без особых удобств на первом этаже родители въехали ещё до рождения Лиды. После революции уже почти двадцать лет прошло, а Семилетовы до сих пор волнуются, что живут в чужой квартире (авось, господа не выгонят, когда вернутся).
  Комната перегорожена надвое шкафом. На одной половине — огромный сундук с пронафталиненными вещами, этажерка с Лидиными учебниками, покрытый белоснежными чехлами диван и круглый стол, на котором сейчас сидит отец, Николай Иванович Семилетов.
   
  На другой половине — большая родительская кровать с горой подушек под белыми кружевами, икона с обгорелыми венчальными свечами за стеклом, видавшая виды швейная машинка «Зингер» с наваленной на неё грудой кусков чёрного драпа, на котором белеют намётки и нарисованные острым сухим обмылком линии. Под стрёкот машинки, управляемой умными отцовскими руками, эта беспорядочная груда скоро превратится в дорогое мужское пальто.
  Из украшений в комнате — лишь настенная полочка, по которой не первый год шествует унылая процессия разнокалиберных слоников, и тяжёлый мутноглазый стеклянный шар на комоде, рядом с таким же древним зеркалом, купленным по дешёвке во времена нэпа. Лида разучивает в этом зеркале гримасы и улыбки.
  В кроватке с плетёной сеткой спит маленький Алька — ему жарко, к его лобику прилипла прядка волос. Спал бы так ночью. Сегодня, когда она взяла брата на руки потетешкать, Алька разулыбался, внимательно посмотрел на неё, потом схватился пальчиками за ухо сестры и принялся его откручивать.
  Лида вскрикнула, вырываясь. Но он, воркнув, больно вцепился ей в волосы. У неё слезы полились из глаз, и это было ещё не всё. У брата недавно выросли два первых зуба, верхний и нижний, все на них умилялись. Не выпуская её волос, младенец впился этими зубками в Лидин нос. Ууу! Борьба шла на равных. Лида верещала, братик натужно кряхтел, но держал её мертвой хваткой.
    Она отодрала его от себя — как ей показалось, вместе с собственной кожей. За свободу пришлось расплатиться клоками волос, которые остались в крошечных кулачках...
  Лида пожаловалась на Альку матери: «Отнеси его, откуда взяла». А мать рассердилась: «Ишь, барыня какая!»  Брата надо любить.
  Девочка отворачивается от окна и смотрит, как в столбике солнечного света вьются белые пушинки. Их много летает по квартире — словно ангелы крылья свои здесь пообтрепали. С кухни тянет переваренным борщом: мать готовит обед и опять ругается с соседом. Лида представляет каждого у своей керосинки, в напряженных позах. У матери руки упёрты в бока — она, маленькая, от этого кажется больше. Оба грозят наслать «фина» друг на друга. 
  Но в этой коммуналке фининспектор не нужен никому. Ни соседу, который делает на продажу пуховки для пудрениц, ни семейству Семилетовых, чей глава тоже подрабатывает дома.
  Николай Иванович с большим куском драпа устроился по-турецки на столе и негромко напевает «Соловья-пташечку», кладя аккуратные стежки. Стол стоит у раскрытого окна — здесь больше света и воздуха. Распахнутые прямо на улицу створки мешают прохожим на узком тротуаре. Народ окно закрывает, портной снова открывает... Время от времени он распрямляется над шитьем, чтобы помассировать свой больной желудок.

Две войны, плен и ссылка не убьют Лидиного отца, а желудок доконает в мирное время. Хотя это ещё нескоро произойдет. Пока что Николай Иванович работает — и дома, и в ателье Комиссариата по иностранным делам, наряжая богатых граждан и советских дипломатов в солидные пальто...
  Старьёвщик наконец уходит, и мир за окном ненадолго становится скучным. Но вот раздается цокот копыт, и Лида снова таращит глаза: по улице едет бричка, которой управляет извозчик в кафтане. С тех пор, как метро пустили, брички здесь нечасто появляются.
  Во время строительства метро ходили слухи, что под землёй потревожили НЕЧТО. И, по странному совпадению, в то же время жителей Хамовников одолели мыши и тараканы. Бабы во дворе говорили, что от этой напасти можно избавиться с помощью мученика Трифона.
  Мать прибегала к иконам прямо с кухни, и после её молений на деревянном крашеном полу оставались отпечатки мокрых пальцев.  Молитвы не помогли. Тогда она обратилась к старинному заговору про остров Буян и про семьдесят семь старцев, сидящих там под дубом.
   — Возьмите вы, старцы, — горячо шептала мать, ударяя ножом в угол, откуда обычно выползали муравьи, — по три железных рожна, колите, рубите чёрных мурьев на семьдесят семь частей! А будь мой заговор долог и крепок. А кто его нарушит, того чёрные мурьи съедят.
  Суеверия уживаются в ней с набожностью. На Пасху она посылает Лиду святить куличи. Хорошо, что хоть на Успенский Вражек, а не к Николаю Святителю. А то одноклассники увидят — засмеют: пионеркой называешься, а в церковь ходишь, как неграмотная бабка. Лида из-за этого не любит ни сам праздник, ни церковный мир.
  Лида стесняется своих родителей. Особенно после того, как услышала разговор учительницы немецкого с Марией Ивановной: «Неужели Семилетова — дочь портного?»
Крестьянские корни не скроешь ни с отцовской, ни с материнской стороны. Когда отец трезвый, он шутит, возвращаясь домой: «Можно к вам, хозяева?». Когда пьяный, объявляет свой приход: «Открывай! Хозяин пришел!»
Родственники Семилетовых, собираясь за праздничным столом, поют свои простые песни. После «Священного Байкала» обычно затягивают «Бродягу».
  Голоса сильные, особенно у отцовской сестры. Приземистая скуластая тётя похожа на Чингисхана в юбке, но стоит ей взять первые ноты и продолжить проникновенно, достигая недостижимых для других высот и глубин, как её внешняя непривлекательность исчезает. От тёти начинает исходить сияние, словно от жар-птицы. Каждый за столом теперь хочет петь, как она.
  К песне присоединяюся хозяева и гости — даже те, кто обычно стесняется петь в одиночку. Женщины стремятся слиться голосами с тётей, мужчины ведут свою партию, их проникновенные низкие ноты придают песне значительности. Лида раньше даже думала, что отец и его братья сами пережили каторгу. Да что там Лида — весь двор тихо волнуется, слушая «Бродягу», льющегося из широко распахнутого окна.
  Но Лиде хочется, чтобы её родители были похожими на Асиных: чтоб музицировали на белом рояле, танцевали под патефонную «Арабеллу» и говорили красиво, без всяких там «ихний», «значить» и «табаретка». И чтобы мама носила такую же шляпку и муфту из лисьих хвостов, а у отца были кожаные портфель, пальто и краги.
«Может, меня перепутали с кем-то при рождении?» — думает иногда Лида и тут же отметает эту мысль: нет, она слишком похожа на своего отца, у неё тот же разлёт бровей и глаза цвета лесного ореха. Но чувство, что она не принадлежит миру родителей, не оставляет её. Она бы с не раздумывая поменялась местами с Асей. И ей всё чаще кажется, что Ася заняла место, приготовленное жизнью именно для неё, Лиды. Именно в такой семье должна была родиться Лида со своими способностями и тягой к прекрасному.
  Асин отец возглавляет гигантский совхоз неподалеку от строительства Беломорканала. У Грошуниных даже телефон к квартире висит — вдруг Асиному отцу когда-нибудь позвонит сам товарищ Сталин? И пусть у них дома неубрано и безалаберно, зато всегда есть цветы в вазах.
 В самый первый приход туда Лиду поразила белая дверь, разделявшая комнату и коридор: она была такая высокая, со стеклянной вставкой наверху. И вообще в этой квартире, хоть она и коммунальная, было светло — не то, что у Семилетовых на первом этаже, с этим длиннющим мрачным коридором и замызганной общей кухней.
  У Асиной мамы пальчики тонкие, прозрачные. Они не для мокрых тряпок и жирных половников. Этими пальчиками она красиво берет кусочки разрезанных шоколадных конфет, когда пьет свой кофе и рассказывает девочкам, как была небогатой петербургской барышней и летом снимала чердачок на даче в Финляндии, по соседству с личным водителем самой балерины Ксешинской. Как покупала лайковые перчатки в ломбарде, а потом относила их обратно, потому что денег на еду не оставалось. Как в стачках участвовала. Как будущий муж просил её руки у её родителей.
  Белый хлеб Асина мама называет булкой, тротуар — панелью. Исковерканные французские словечки, то и дело слетающие с её языка, раздражения не вызывают.
   — Выставки, музЭи, театры... Опера... — мечтательно говорит она.
  А Лида вздыхает: она сама, хоть и родилась в Москве, ни разу не бывала в театре. История с походом в Большой случится позже. Вова Ермаков позовёт Асю и Лиду смотреть балет «Три толстяка». Когда они приедут в театр, то окажется, что взволнованная Лида забыла билет дома.
Придётся Вове мчаться обратно в Тёплый переулок. Хорошо, что Лидин отец, как обычно, будет работать у окна. И хорошо, что теперь есть метро, иначе бы Вова не успел. В Лидиной памяти после того похода в театр на всю жизнь останутся две яркие картинки: запыхавшийся, раскрасневшийся Вова со смятым театральным билетом в кулаке и летающий над сценой продавец воздушных шаров.
Представление они будут смотреть из партера. В одном кресле усядется Вова, в другом — Ася с Лидой…
  — Илюша, хочешь кофе? Я свежий недавно заварила.
Асина мама ласково спрашивает мужа, поглаживая его редеющую шевелюру. Он только что пришёл с работы.
  — Кроме кофе ничего нет? И где твои часики новые? — он косится на её запястье. —  В ломбард снова отнесла?
   — Я их выкуплю, честное слово, — виновато улыбается она.
Вздохнув, усталый Илья Игнатьевич целует руку жены и направляется на кухню — быстренько приготовить себе что-нибудь перекусить.
Может, и хорошо, что она не так часто занимается домашним хозяйством. А то один раз решила отстирать пятно с небольшого, но дорогого персидского ковра — замочила ковер в ванной и, забыв о нем, уехала на все лето из Москвы.

  3.
   
  Внучка Аси Грошуниной показалась Лидии Николаевне типичной провинциалкой. Без провинциальной бойкости, впрочем. Не в том смысле, что все провинциалки наглые, а в том, что те из них, кто рискнул покинуть родные места ради приключений в столице, всё-таки должны отличаться особым складом характера.
  Когда девушка, едва не выронив, протянула Лидии Николаевне пакет мятных «Невских» пряников, старуха сразу подумала, что эта неловкость прохладных длинных пальцев ей знакома. Гены — сильная штука.
  Лидии Николаевне захотелось рассмотреть Асину внучку. Но, как ни подводила она Машу к окну, как ни тянулась незрячим лицом к её лицу, смогла увидеть только длинную светлую прядь, которую гостья то и дело отбрасывала назад, да молодой блестящий глаз.
  Предложив Маше тапочки, Лидия Николаевна с некоторым московским высокомерием, в которым не призналась бы никому, даже себе, повела гостью по своей трехкомнатной квартире. Пусть приезжая девочка увидит столичный уют, трёхметровые потолки и солидную мебель. Всё добыто честно, ещё в советские времена — благодаря труду и нескольким филигранно рассчитанным квартирным обменам.
  — Вот так жизнь и прошла... — хозяйка со сдержанным достоинством кивнула на семейные фото в рамочках, густо толпящиеся на буфете.
  На чёрно-белых фотографиях она, юная и нарядная. В белом платье в горошек — рядом с мужем. Фото, где они молодые, живые, с блестящими, ещё не потерявшими зоркость глазами, с настоящими зубами. На пике жизни, когда всё в организме исправно работало, соки быстро бежали по телу, и страсти кипели, а объятия были жаркими.
И дальше, дальше… Жизнь идёт, фасоны меняются, но фотографии пока — чёрно-белые. В кримпленовом платье — со Светочкой и зятем. В строгом костюме, с подретушированными чертами — это была улыбка для доски почёта. И снова работа, работа — групповой снимок во время заграничной командировки, иностранный мэр с большой золотой цепью на груди вручает ей цветы и благодарственную грамоту.
На цветных снимках: Серёженька на всех этапах роста и мужания. Младенец, школьник, жених, рядом со своей Люси, и вот он уже отец, с маленькой Даниэлой на руках. Странно представить, но через двадцать-тридцать лет и эти фотографии покажутся какой-нибудь ещё не родившейся сегодня девчонке выцветшими и старомодными.
— Мужчины наши уже ушли навсегда … — со вздохом делится Лидия Николаевна. —  Зять ещё нестарым был... Так что опора у нас одна — мой внук.
  — Симпатичный, — вежливо замечает гостья. 
Лидия Николаевна кивает с гордой улыбкой.  Кто бы в этом сомневался?
  — Вдобавок программист талантливый, — хвастает она и тут же тихим, но значительным голосом добавляет — на всякий случай, чтобы провинциалка не питала надежд. — Женат на англичанке!
  Лидия Николаевна уже не в состоянии разглядеть эти снимки, она просто помнит их. Ведь они — доказательство её благополучной, достойно прожитой жизни. Покойный муж считался не последним человеком у себя на работе, но именно она была главной добытчицей в семье. И дочке она много дала, и внука помогла в люди вывести. Никто не был разведён, и молодые не бедствуют, не ссорятся. Разве не её заслуга?
  — На работе меня уважали, на пенсию не хотели отпускать, — хвалится Лидия Николаевна, ловя себя на мысли, что отчитывается о прожитой жизни перед приезжей девчонкой, словно разговаривает с самой Асей. Но ведь Ася умерла?
   
  — Да, умерла, ещё совсем молодой. В ссылке, в Карелии, — Маша сдержанно упомянула ничего не значащий городок, от названия которого в памяти её собеседницы в следующую же минуту осталась только первая буква «П». — Там мама родилась и я.
  В девушке становится всё заметнее вежливая холодность. Или в Карелии все такие? Что ж, Россия огромна... Это на юге цыганские страсти кипят, а на севере эмоции спрятаны.
  — Жаль, что она ушла так рано, — вздыхает Лидия Николаевна, но при этом думает: «Ася сама виновата. Разве не глупо выступать против системы? Кто не умеет жить по принятым правилам и использовать их в своих интересах, почти всегда погибает».
  — Лидия Николаевна, вы ведь с бабушкой моей дружили с самого детства. На чердаке в какое-то королевство играли.
  ”Откуда эта приехавшая из Карелии девчонка столько знает?” — передёргивает плечами старуха.
  — Мне просто мама рассказывала, — быстро объясняет Маша, заметив удивление собеседницы.
  Лидия успокоенно кивает — объяснение принято.
  — Помню что-то смутно... Страшноватой была та игра.
  Чердак казался помещением запретным, таинственным. В полумраке простыни и силуэты сохнувших на верёвках мужских фуфаек словно оживали. А коты, бесшумно скользившие среди сломанной старой мебели и попахивавших дымом печных стояков, казались пришельцами из другого мира. Даже взрослые женщины боялись ходить туда в одиночку, обычно развешивали бельё вместе.
   
  Ася выдумала Дерево, которое то лежало под землей, то поднималось во весь рост к облакам. И Лида одно время так увлеклась игрой, что стала видеть странные, с запахом сухих трав и листьев, сны. Они начинались в одном и том же подземелье, откуда вели ходы к разным дверям. Двери открывались то на вокзале, то на вершине Дерева, то в магазине, то под Новодевичьим монастырем. Но рассказывать этой девушке про свои детские сны необязательно.
  — Последний раз мы виделись на Новый 1947-й год. Отмечали всей честной компанией. Ставили пластинки. Ася танцевала аргентинское танго.
  — С кем?
  — С одним... нашим… одноклассником, — не сразу отвечает Лидия Николаевна. —  Он вернулся с фронта раненым, хромал, но у них так хорошо получалось.
  Да уж, им в тот момент ничто не могло помешать... Прошедшие десятилетия снова прессуются для неё в одну плоскую секунду, и она в который раз ловит себя на оскорблённом чувстве. Эту обиду она так и не смогла простить.
  Вспомнив знакомую картинку: патефон на подоконнике распахнутого окна, отставленную в угол инвалидную палочку и два тянущихся друг к другу профиля, один резкий, с зачёсанными назад волосами, другой русалочий, нежный, — старуха привычно ждет, что знакомая боль слабо сожмет её сердце. Лидия Николаевна косится на Машу: заметила ли?
— Асю вскоре после этого и сослали, — скорбно поджимает она губы.
—  Жалко, конечно... Она очень жадная до жизни была. Мечтала стать писательницей, актрисой, режиссёром — всем одновременно.
  — У вас снимков её не сохранилось?
   
  — Валяются где-то на антресолях. Я внука попрошу поискать, — обещает Лидия Николаевна, ещё не до конца уверенная, надо ли ей снова встречаться с этой девушкой. — Значит, вы бабушку свою никогда и не видели? Я вам расскажу, что Ася очень красивой была. Сегодня могла бы пойти в модели.
  Если б захотела... Но Лидия Николаевна не рассказывает Маше, что по тогдашним обывательским меркам её бабушка была, как бы сказать... не очень. Асю дылдой обзывали.
  Едва «питерская» появилась в их классе, всё в её внешности  — длинные конечности, не по-московски прозрачные глаза, светлые волосы, которые она зачем-то мыла каждый второй день, хотя все нормальные люди мылись раз в неделю, почти мужская неряшливость в одежде — всё сообщило одноклассникам, что перед ними чужая.
  Когда вдруг стал очевидным Асин талант к литературе, одна девочка, напрягая свой узкий лоб с единственной морщинкой, раскритиковала сочинения Грошуниной за то, что та слишком умничает. И заодно обсмеяла Асину необузданную манеру танцевать. «Жалко мне тебя, — получила она в ответ. — Твой дух приземлён и убог, и жизнь твоя будет такой же».
  Потом Мальков получил отпор. В тот день Асин сосед по парте плевал в неё комочками мокрой бумаги. Они застревали у Аси в волосах или, срикошетив от лица, падали на пол. Один шарик угодил ей в глаз, и тут словно кто-то вселился в новенькую — она развернулась, бешено замолотила своими длинными руками по физиономии соседа. Мальков растерялся, почти заплакал, потом тоже размахнулся... и замер с испуганным лицом. Это Вова перехватил его руку. С тех пор Грошунину не обижали.
  Лидия Николаевна как сейчас видит: вот они вдвоем с Асей идут из певческого кружка — знакомой улочкой, мимо домиков с деревянными надстройками, где потемневшие наружные лестницы заходят на вторые этажи, заканчиваясь там маленькими тамбурами. Деревья выше домов, во внутренних двориках сохнет бельё, перед частными сараями вросла в землю давно брошенная телега.
  Девочки с любопытством заглядывают в подслеповатые окна этих ветхих человечьих гнезд, подсматривая чужую жизнь. Ася небрежно шагает через лужи. А Лида, подлаживаясь под широкий шаг подруги, старается не попадать в грязь своими единственными, чинеными-перечинеными туфлями. У неё из головы не выходит песня про картошку, которую только что репетировали в кружке. Её насмешил незнакомый куплет, который неожиданно для всех исполнила Ася.
  Поулыбавшись и тихо промурлыкав «здравствуй, милая картошка», Лида сообщает подруге:
  — Я с Вовкой Ермаковым в трамвае вчера ехала. Он заметил меня — покраснел, как рак варёный...
  В том же трамвае она видела соседку Грошуниных по коммунальой квартире, Домну. Приняв деньги от пассажиров, Домна уселась на своё высокое сиденье кондуктора, лицом к вагону, и зевнула широко, как бегемотиха. И, когда вслед за ней культурные дамы в шляпах тоже начали растягивать свои накрашенные губки в безобразной зевоте, Домна злорадно ухмыльнулась.
  — Ась, я в пионерский лагерь не поеду. Мы в июне в деревню собираемся, — Лида перескакивает не только через лужи — с новости на новость.
   
   Но подруга её не слышит. Она опять сочиняет сказку.
  — Вчера я была ТАМ... — наконец таинственно говорит Ася.
  — На чердаке?
  — Угу. Меня сразу в ствол затянуло.
И Ася рассказывает, как, путешествуя по веткам волшебного Дерева, попала в другую Москву.
  Истории её невероятны. В этой другой Москве она то становится великаншей — марширует на первомайской демонстрации и сажает вождей к себе на колени, то в жаркий день летает над улицей, поливая прохожих холодной водой из чайника, то встречает московских призраков, то присутствует в суде, где дворовый кот, в шляпе и галстуке, обвиняет шпица Кнопа в хулиганстве. 
  Лида слушает с открытым ртом.
  — И королеву Макушку ты видела?
  — А как же! Она спросила — опять ты, Айша, явилась с пустыми руками? Ты обещала, что в следующий раз вы с Лижбэ принесете мне золотой жёлудь.
  — Зачем ей этот жёлудь?
  Ася отвечает не сразу, но голова её работает быстро.
  — Чтобы вырастить новый волшебный дуб. Всё там будет лучше прежнего — и люди, и звери. Старое дерево в негодность приходит, скоро оно развалится, злой дух будет рад... Хочешь, секрет скажу? — глаза её блестят ещё сильнее. — Жёлудь уже у меня, — и она хлопает себя по карману вязаной кофты.
  — Покажи!  — тянется к её карману Лида.
   Ася отпрыгивает и со смехом несётся по переулку, уворачиваясь от подруги. Потом обе, отдышавшись, по очереди держат в ладонях золотой жёлудь. Он похож на простую медную пуговицу, но так может подумать только непосвящённый.
   
  — А злого духа... ты видела? —  спрашивает Лида.
  — А как же! Он за мной по чердаку гонялся. Голова у него — вот такая, — Ася растопырила ладони на приличном расстоянии от своих ушей. —  На Домну похож.
  Домну Коляскину боятся даже её родные. Пекарь Михеич для своей прожорливой жены ворует с работы масло, муку и сахар, пронося их в широких штанах. Её боятся и племянник Митенька с Украины, и его робкая жена. Но эти двое готовы на всё, лишь бы выжить на белом свете.
  Лида не раз наблюдала, как все Коляскины дружно бросались к пришедшей с работы Домне, чтобы снять с неё боты, надеть тапки на её опухшие ноги, а потом подать ей на ужин целый противень плавающих в жире котлет.
  Предыдущие соседи Домны съехали, не вынеся её криков. У неё были прекрасные виды на их две смежные комнаты. Она и не подозревала, что к ней подселят красного директора Грошунина. Грошуниным тоже пришлось несладко.
  — Зимой противная баба постоянно сгребала к своей стенке горячие уголья в общей печке...
  — Что вы сказали, Маша?
  — Мы ведь про Домну говорим? — в свою очередь удивляется девушка.
  Такого раньше с Лидией Николаевной ещё не было — чтобы забываться и собственные мысли помимо воли озвучивать. «Только бы не сойти с ума!» — старуха трогает языком протез во рту и несколько раз жуёт губами, словно проверяя, насколько крепко умеет запирать свой рот.
   
  — Так в какой вуз вы поступать приехали?
  — В театральный. Или в консерваторию. Я певицей стать хочу, — простодушно отвечает девушка.
  ”Куда ж ты без блата попадешь, милая?” — молча усмехается Лидия Николаевна. А девушке многозначительно говорит:
  — У моей приятельницы дочка в консерватории преподаёт, — в ожидании, что провинциалка тотчас засуетится.
  Но та продолжает молча надевать босоножки и, распрямившись, с наивной гордостью заявляет:
  — Я сама хочу попробовать, без блата.
  В двери снаружи поворачивается ключ — Лидия Николаевна совсем забыла, что ждёт внука. Маша знакомится с Сергеем, и старуха опять с удивлением подмечает в гостье ту уверенную отстранённость, которая бывает только у очень независимых или очень красивых женщин.
  — Какая к тебе красавица приходила, — говорит Серёжа задумчиво, едва за Машей захлопнулась дверь.
   — Прямо уж красавица-раскрасавица, — усмехается Лидия Николаевна. — Что, ни одного изъяна в ней нет?
— Ни единого, — с какой-то тоскливой обречённостью откликается Серёжа. — Трудно поверить…
Красота — это печать, поставленная сверху, с самого неба. Её нельзя ни объяснить, ни разобрать по частям. Про красивую женщину не скажешь: вот это в ней хорошо, а вот это — не очень. Она вся словно защищена сияющим энергетическим коконом. Да и нет у Сергея сил ни на какую критику.
—  Прямо с картины Васильева...
   
  Лидия Николаевна не может припомнить ни художника, ни его картину, и тогда Сергей с совершенно неуместным вдохновением начинает распространяться о синих глазах на нежном овале, о каких-то северных красках и линиях. Его англичаночке эта поэма вряд ли понравилась бы.
  — Хороша Маша, да не ваша, — язвительно останавливает внука Лидия Николаевна.   
  Она взволнована. Ей кажется, что Серёжа описал покойную Асю. И внешность, и голос... бывает же такое. Вот только Ася была нежной и порывистой — не холодной, как её внучка.
  — Как она одета хоть? — интересуется Лидия Николаевна с женским любопытством. — Модно? Дорого? — переспрашивает она, не дождавшись ответа.
  Но Серёжа, который никогда не был человеком не от мира сего и даже помогал бабушке советами при выборе платьев, вдруг теряется. Он не может вспомнить, во что была одета Маша. У него просто осталось ощущение прохлады и свежести... Наверное, она была в чём-то светлом. Наверное, это был длинный плащ...
  Лидия Николаевна снова задумывается. Девушка приятная, не наглая. В её компании можно со светлой грустью вспомнить то, что не вспоминалось уже много лет.
  —  Серёженька, найди на антресолях старые фотографии, мальчик. Я ей обещала…
Потом они долго сидели на диване, доставая из картонной коробки снимки один за другим. Фотографии лежали вперемежку с рисунками, который маленький Серёжа когда-то дарил бабушке, и поздравительными открытками.

—  Ты говоришь, две девочки на венских стульях? Одна в платье с отложным матросским воротником? Нет, это не Ася. Это я со своей двоюродной сестрой. Помню, как нас водили к фотографу. Но приблизительно в этом возрасте я и начала дружить с Асей.
Перебирая бабкушкин архив, Сергей подробно описывал каждый снимок, только после этого Лидия Николаевна подносила его близко к глазам, пытаясь хоть что-то разглядеть в этих ветхих отпечатках давно пролившегося света и прошедшего времени.
  — Тут тоже не Ася, — сказала Лидия Николаевна, когда внук передал ей очередной снимок — две девушки, одна в кокетливой шляпе, другая в меховой шапочке, старательно позируют фотографу. – Это я с подругой по курсам английского.
— Почему некоторые фото кажутся бурыми? — пробормотал самому себе Сергей. — Сепией их обрабатывали что-ли? Не думаю, что использовали её в то время… Или фотобумага такого оттенка была? А здесь вид на какую-то улицу, — он внимательно посмотрел на потрёпанный квадратик любительского снимка. —  Дом, церковь... Трамвай едет.
 — Так это же наш дом со стороны фабрики! —  оживилась Лидия Николаевна. — Это в начале тридцатых. По переулку ходил двадцать четвертый трамвай, но после войны его перенесли за церковь, там был поворотный круг.
Она принялась живо описывать родные места, как будто снова стала маленькой девочкой, как будто фотография была только вчера сделана.
Значит так. Их дом разделен аркой на два корпуса: в одном до революции была богадельня, в другом — меблированные комнаты. Три нижних окна плюс одно со стороны подъезда — окна их комнаты. Одно из окон выходит на церковь. Из него хорошо видно и слышно крестный ход. Церковь до сих пор на том месте стоит …
— Ты бегала на крестный ход?

— Нет, зачем мне это, — тон Лидии Николаевны сразу становится отчуждённым. —  Мать сколько поклонов отбила, все деньги в церковь перетаскала тайком от отца. А что вымолила… раннюю смерть, да ещё в таких мучениях…
Наткнувшись на затянувшееся молчание внука, она с подозрением спрашивает:
—  Серёжа, а ты что…  в Бога вверишь?
—  Скорее да, чем нет, — не сразу отвечает он.
Лидии Николаевне его слова не нравятся: вот, молодёжь, взяли моду. Надо будет поговорить с внуком. Потом.
— Можно я это выключу? — Сергей раздражённо кивает на телевизор, где на весь экран — лицо пожилого юмориста. — Вот не пойму… Хохот, под который он выступает – это фонограмма? Или зрители поддали в буфете? Неужели набралось столько трезвых идиотов... Как ты можешь такое смотреть?
— Я ещё и сериалы смотрю, — с вызовом отвечает Лидия Николаевна.
— Знаю. Все — про ментов и уголовников. Такое впечатление, что, когда они переубивают друг друга, в стране никого не останется.  Я вот давно телевизор не включаю, всё нужное в компе нахожу…
— Серёжа, зрячий слепого не понимает… Да если б я могла в интернет заходить, я бы тоже оттуда не вылезала.
— Извини… — спохватывается внук. Ему стыдно, что он так забылся.  Говорил с бабушкой на равных, а получилось — свысока.   
— Извинение принято, — улыбается она. Ей тоже хочется поскорее восстановить гармонию.

—  А ведь ты знаешь эти окна! — Лидия Николаевна подносит старое фото близко к глазам, возвращаясь к приятной теме.
 —   Ты что говоришь, ба? Ваш дом сломали задолго до моего рождения.
 —  Правильно, — загадочно улыбается Лидия Николаевна, словно она — ведущая викторины. – Но! Его снос совпал со строительством нашей дачи, поэтому многое попало туда, вплоть до окон. Так что часть моего детства ты всё-таки увидел.
 — И даже потрогал! — включается в весёлую игру Сергей.
Ему интересно с бабушкой, он ценит её живой ум и то, что она не бравирует своими годами, не бубнит по каждому поводу, как некоторые недалёкие старушки, о молокососах и неуважении к старости.  Возраст – главный аргумент недалёких старушек. Но они ведут себя, словно паханы, унижающие новичков.
А вот умные старухи, хоть и сделали намного больше тебя оборотов вокруг Солнца на этом шарике под названием Земля, не напоминают о возрасте. Но ты вдруг сам начинаешь ценить их опыт и нажитую годами мудрость. 
На снимке виднеется река. Оказывается, зимой бабушка каталась там на лыжах с родителями. Набережной не было, детей туда одних не пускали.
 —  Трудно поверить, что район так выглядел, — замечает Сергей. — Но место кажется счастливым. Наверное, хорошо там было расти.
 —  Ох, Серёженька, это было заповедное место! И недалеко от центра, и будто окраина — дальше начинался Хамовнический вал, казармы, мы ходили туда смотреть, как милиционеры гарцуют на лошадях. Жилые бараки, а дальше — Воробьёвы горы… «Красная Роза» всегда гудела, как улей, этот гул станков был слышен на улице. Ещё¬¬ помню, как мы ходили смотреть на ледоход на Москве-реке, а однажды — видимо, это был какой-то праздник — над рекой парил аэростат с портретом Сталина…
— О! — внук перебивает её, протягивая другую фотографию. — Ты с моей мамой на лесной поляне. Грибное лукошко у неё в руках. Как смешно раньше детей наряжали! Она здесь намного младше Даниэлы.
— Так это мы на даче. Как раз тот вынужденный отпуск был, когда меня на картошку хотели отправить.
В глазах у Лидии Николаевны проскальзывает молодое лукавство. Сергей знает эту историю. В министерство, где бабуля работала, пришла разнарядка — просили несколько десятков работников для двухнедельной командировки, помогать колхозникам собирать картошку. Выбор пал и на Лиду. Она отказывалась — у неё маленькая дочка. Разве можно мать отрывать от ребёнка? Но руководство было неумолимо.
И тогда бабуля пошла на хитрость. Она наняла одну молодую женщину, предложив той поработать в колхозе под её именем. Министерство было огромным, люди мало знали друг друга, подмены сначала никто не заметил. Но женщина оказалась загульной пьяницей и любительницей быстрых романов, так что вскоре все заговорили о Лидке из планового отдела.
Женщину отослали обратно в Москву, а бабулю вызвали к высокому начальству, чтобы объяснила своё аморальное поведение. Обман, конечно, вскрылся.
— Да уж, смелая ты была.
— Не такая смелая, как Ася… И потом, ту историю всё равно замяли. Они ведь знали, что закон на моей стороне… Но где же Асины фото? Поищи, она точно должна быть на групповом снимке в школе.
Сергей перебирает коробку до самого дна. Школьного снимка там нет.

  — В следующий раз поищу другие коробки на антресолях, — успокаивает он бабушку. —  Обязательно найдём.  Просто сейчас времени не осталось, Даниэла ждёт.
 — Конечно, конечно, Серёженька, иди! — сразу начинает суетиться Лидия Николаевна, провожая внука в коридор.  — Ох, я тебе даже чаю не предложила!  — спохватывается она.  — Ты ел сегодня что-нибудь?
 — Ел, конечно. Бизнес-ланч.
— Это что было?
— Борщ ел. Потом… индийские попподомы макал… в греческий хумус.
   Бабуля ничего не знает про попподомы и прочую экзотику, а Сергей продолжает веселиться, подшучивая над её дремучестью. 
—  Суши ел… и сашими.
— Вообщем, ерунды заграничной нахватал. Ну разве полезно это? -— ворчит Лидия Николаевна. — Ладно уж… иди!
От внука приятно пахнет лосьоном, и она, не удержавшись, треплет его по мягкому ёжику волос. В этом знакомом им жесте — такое безграничное «я тебя люблю», что оба на мгновение смущаются.
— А почему ты об той Асе раньше никогда не вспоминала? — вдруг спрашивает Сергей.
— Да особенно нечего рассказывать. Дружили, дружили и… выросли из своей дружбы. Разными путями по жизни пошли. Такое у многих случается, — буднично объясняет Лидия Николаевна, но в её тоне сквозит осуждение. Это не она, а кто-то другой виноват, что крепкая дружба оборвалась.

  4.
  Кочевники в лёгком разноцветном тряпье совсем не принадлежали холодному осеннему дню. Они словно на минутку заскочили в московские серость и слякоть из мест, где благоухает летний зной и на вечнозелёных ветках крутят своими умными яркими головами большие птицы... Наверное, эти кочевники просто возвращались теперь в своё вечное лето, и путь их лежал через Тёплый переулок.
  Заросший бородой до самых глаз мужик вёл на цепи облезлого маленького медведя. Чёрная старуха и другой цыган с гармошкой сидели в повозке. Молодые женщины — коренастые, сильные, замотанные в шали — тащили за собой детей. У одной девчонки, Лидиной ровесницы, совсем не было руки, и Лида с брезгливой жалостью посмотрела на её обнаженную подмышку с редкими чёрными волосиками, начинавшуся сразу возле плеча.
  Лида даже во сне вспомнила, что это были крымские цыгане «кримэ». Они приехали в Москву наниматься забойщиками на строительство метро и всё лето жили возле Новодевичьего монастыря.
  — Красивая, погляди, что у меня есть для тебя, — цыганка схватила Лиду за рукав и вдруг протянула ей красные туфли. — Примерь.
  Туфли сидели на Лидиных ногах, как влитые. Она задохнулась от радости.
  — Спасибо.
  — Погоди, погоди, — остановила её цыганка, под глазом у неё торчала бородавка. —  Платить-то чем будешь?
  Денег у Лиды не было.
  — Отдай мне своего братика, — вкрадчиво предложила женщина, подмигнув бородавчатым глазом.
  «Я этих людей больше никогда не увижу», — вдруг подумала Лида, догадавшись, что она спит, и сразу почувствов себя хозяйкой в этом мире. Ей всё здесь позволено, никто ничего не узнает и не заругает её за плохое поведение и недобрые мысли.
  — Да берите его на здоровье!
  Цыганка хлопнула себя по широкому бедру, что-то хрипло крикнула соплеменникам, и те заплясали веселее. А похожий на чертёнка цыганенок шустро спрыгнул с повозки и колесом прошёлся перед Лидой.
  Наутро сон вызвал мимолетное сожаление — уж очень красивые туфли были, и в тот же день Лида забыла о нём. Но через несколько дней он всплыл явью.
  Подруги сидели у воды под стеной Новодевичьего монастыря, когда мимо них пёстрой и шумной группой прошествовали цыганки. Они только что прополоскали свои тряпки в пруду, теперь несли мокрые узлы обратно в табор. Одна подмигнула Лиде, и девочка узнала в ней женщину из своего сна.
  — Что с тобой?  — спросила Ася. —  Ты стала белой, как простыня...
  Лида рассказала ей свой сон.
  — Не переживай! —  махнула рукой Ася. —  Ты наверняка встречала эту цыганку прежде, просто не задумывалась об этом, пока она тебе не приснилась.
  Но Лида не смогла успокоиться. Дома она виновато посматривала на Альку. Вдруг цыгане украдут братика? Этот страх настолько овладел ею, что она не сразу испугалась, когда пришла настоящая беда.
  У них в доме несколько детей переболели этой заразой. Подхватил её и Алька. Сначала болезнь показалась нетяжёлой — малыш даже играл своими солдатиками. Но потом стало понятно, что она всё это время держала его в своих лапах, играла им, как хищная кошка, чтобы убить в одно мгновение.
  Пока до неузнаваемости отёкший братик неподвижно лежал в своей кровати, а мать по-деревенски выла над ним, от его лица жалуясь на до обидного коротенькую жизнь, у Лиды не выходили из головы эти проклятые красные туфли.
  Во время похорон моросил холодный дождь, старшие Семилетовы его не замечали. Лида, тоже, лишь чувствовала рукой горячую мамину спину, вспотевшую под тонкой кофтой.
  — Мам, Алька-то из-за меня умер...
  Мать молча посмотрела воспалёнными глазами — у неё не было сил разубеждать дочку. 
  Скоро мы уйдем с кладбища, подумала Лида, а он останется совсем один. Эта мысль показалась невыносимой. Она вдруг вспомнила, что забыла положить ему в гроб его любимых солдатиков. Игрушечные солдатики показались сейчас важнее всего на свете, важнее самого обряда, и она сначала тихо, потом все настойчивее потребовала, чтобы могилу разрыли.
  — Ему там будет скучно без солдатиков! — кричала Лида, отталкивая отца и мать.
  Прошло девять дней после Алькиной смерти, потом сорок дней, а кошмар всё приходил к Лиде по ночам. Он имел вид Тёплого переулка, в котором не было для неё места.
  В этот раз Лида стояла перед жёлтым пятиэтажным домом, где жила Ася. Подъезд, медная ручка, до желтизны отполированная множеством ладоней — всё казалось знакомым. Она дёрнула ручку на себя.
  На лестнице послышались недружный топот и громкое сопение. Это по-праздничному одетые Коляскины, крепко держась друг за дружку, поднимались к себе наверх. Домна в красной косынке отдувалась, как паровоз — она тащила за собой родственников. Лица у всех были нездоровые, с зелёным оттенком.
  Коляскины оставили дверь квартиры приоткрытой, но ни Аси, ни её родных дома не оказалось. Лида собралась уже уйти, когда из комнаты Коляскиных раздались крики, бормотание, потом что-то с продолжительным грохотом упало, снова упало, наконец воцарилась тишина. Что случилось?
  Первым Лиде попался на глаза племянник Домны. Митенька неподвижно сидел на полу, прислонившись к этажерке. Рядом лежала его жена. Кудрявая голова молодой женщины была повернута в сторону, как у сломанной куклы.
  Сама Домна Коляскина сидела за столом своей большой сумрачной комнаты, положив кулаки на скатерть и бессмысленно уставившись на муху на ободке чайной чашки. Муха взлетела, села Домне на раскрытый глаз — баба даже не моргнула.
  Её муж Михеич перегнулся через старое кресло с потрескавшейся чёрной кожей. Лица плешивого пекаря не было видно, но, судя по его бессильно повисшим рукам, жизни в нём оставалось не больше, чем в остальных Коляскиных.
  Задребезжала ложечка в чайной чашке, словно кто-то раздражё¬нно размешивал сахар. Звук устремился к Лиде, проник в её грудь, стал таким огромным и жёстким, что его невозможно было вытолкнуть наружу даже криком.
  Всё, что Лида могла теперь сделать — это пятиться к выходу, шепча единственную известную ей молитву: «Во имя Отца и Сына, и Святого духа, и ныне и присно… и ныне и присно...». Она давно не молилась, как мать её ни заставляла.
   
  «Аминь», — вдруг сказала Митенькина жена на полу. Коляскины оживали один за другим. Сзади подвинули стол: переваливаясь, Домна направилась к мужу, приподняла своего плешивого Михеича за шкирку. Он улыбнулся щербатым ртом и высоким, почти женским голосом обратился к Лиде: «Чего боитесь-то? Никто душу вашу не украдет — потому как души у человека нет. Хе-хе»...
  Чета Коляскиных бессильно сползла на пол, и Лида с опаской посмотрела на Митеньку и его жену. Она уже догадалась, что злой дух перелетал от одного тела к другому. Коляскины могли действовать, лишь находясь в общей связке.
  Но племянник и его жена не пошевелились, а густое и тяжёлое, не имеющее ни облика, ни имени, заходило вокруг Лиды. «Во имя отца и сына... и... Господи... —  зашептала Лида, опускаясь на колени, — кто- нибудь!»
  По паркету заклацали, и в комнате появилась собака. У неё были крылья, и она бежала, по-птичьи растопырив их. Собака зарычала на угол, где висела аляповатая картинка, изображавшая детей с бонной в украшенной цветами лодке. По стеклу картины пошли трещины, картинка упала на пол, развалившись на картонку, дешёвую позолоченную рамку и горстку стекляшек.
  Дух устремился на кухню, загремел там посудой.
  — Я прогоню его в землю преисподнюю! — крикнула собака.
  Вскоре с кухни послышался её жалобный визг, и оттуда вышла Ася. Она скорбно шла к подруге, не говоря ни слова, из её глаз текли слёзы.
   
  — Скажи мне, что ты не с ними. Ася, скажи-и-и! 
  Лида продолжала выть, даже когда её разбудили. Мать зажгла ночник, бросилась к заветной бутылочке со свячёной водой, набрала в рот, прыснула на дочь. Лида вздрогнула от этого холодного душа, но продолжила вой.
  — О чём? О чём? Ну, доченька, хватит...
  — Надо её к врачу, — сонно заметил отец. — Которую ночь уже...
  Мать ему не ответила. Обычно нещедрая на ласки, она прижала Лидину голову к своей груди, и они вместе сидели так на краю кровати, медленно раскачиваясь.
  — Ты ни в чём не виновата. Алька от дифтерии умер... Не мучь ты себя и меня, сил моих не осталось, — тихо внушала мама.
Её ночная рубашка так по-родному пахла свежим потом и хозяйственным мылом. Всё реже всхлипывая, Лида, как маленькая, заснула у матери на коленях.

   
  5.
   
  — Она здесь?
  Светлана с подозрением осмотрела вешалку в коридоре, отыскивая на ней Машино пальто.
   — Ты про Машу спрашиваешь? Она ушла на занятия вокалом, — ответила Лидия Николаевна.
  — Зачем ресторанной певичке занятия вокалом? — презрительно усмехнулась дочь. — В ресторане, между прочим, за другое платят.
  — Ну зачем ты так? Первый год не поступила девочка, у каждого случается. Ей же надо частные уроки оплачивать как-то... Галина Марковна говорит, что ученицы с такими данными у неё прежде не было, — возразила Лидия Николаевна.
Она на самом деле очень хотела, чтобы Асины мечты и таланты реализовались во внучке.  Жизнь Маши представлялась ей жизнью Аси, потерянной и снова обретённой.
 — На будущий год, Бог даст, Машенька поступит… А что случилось? — спросила старуха.
  Светлана, не снимая сапог, прошла в комнату, присела на диван.
  — Они встречаются.
  — Кто? 
  — Кто, кто...  — с неожиданной грубостью передразнила Света. —  Серёжа наш и девка эта, которую ты у себя пригрела.
  — Как встречаются? — сразу ослабела Лидия Николаевна.
  Света устало потёрла своё лицо ладонями. 
  — Мам, ну ты же маленькая, хватит задавать наивные вопросы... — глухо произнесла она. — Люси в ужасном состоянии, хочет разводиться. Я её уговорила не рубить сгоряча, хотя бы ради ребенка. Может, съездят они с Сергеем в Англию — всё подальше от этой... и дурь с него сойдет.
  — А вдруг, это совсем не то, что ты думаешь? Я сама спрошу Серёжу и с Машей поговорю.
  — Ох, мама, и они тебе сразу всё расскажут... Гнать эту аферистку надо. Немедленно!
  — Гнать? — вдруг рассердилась Лидия Николаевна.  — Я, чтоб ты знала, в семье этой аферистки два года в войну прожила.
  — Что-то я раньше об этом не слышала, — с недоверием бросила Светлана, но всё же стала ждать от матери продолжения истории.
  А Лидия Николаевна лишь упрямо повторила:
  — Квартира моя, ты мне не приказывай.
— Хорошо, — дочь поднялась с дивана, — я иду в милицию. Скажу им — мол, так и так, пожилая слепая женщина стала добычей иногородней мошенницы! Они таких случаев много видели. Старых дур с квартирами в Москве навалом!
  — Я из ума не выжила.
  — Забыла, как тысячу долларов отдала? Похоже, это тебя не вразумило.
  Прием был запрещённый — Лидия Николаевна сердилась, когда ей припоминали ту историю.
  — Я сама решу, кого приглашать, а кого поганой метлой вон из дома гнать!  — оскорблённая старуха поднялась, стараясь крикнуть громко и грозно, но получилось жалко, дребезжаще. И вид у неё был, как у обиженного ребёнка.
  — Что ж, пойду вон... Все, мама, несчастны из-за твоей глупости. Кроме Маши, конечно!
   Оставшись одна, Лидия Николаевна вернулась в комнату и, чтобы успокоиться, стала вслепую перебирать старые фотографии, которые Серёжа ещё осенью достал по её просьбе с антресолей. В голове у старухи творился сумбур.
  Если Света права, то Маши больше не должно быть в этом доме. Но как оторваться от девушки, которая стала ей подружкой. Ведь Лидии Николаевне кажется, что она с самой Асей беседует. С тех пор, как Маша появилась, прошлое прочно поселилось в её квартире, и она погрузилась в него. Иногда воспоминания мешаются со снами и с реальностью. Но она не сумасшедшая! Просто так легко запутаться во всём этом. И вдобавок лица дорогие постоянно перед слепыми глазами плывут — Вова, Света, Люси, Даниэла, Серёжа.  Серёженька...
  — Я всем предлагала его Володей назвать, и почему не захотели? — рассуждает сама с собой старуха, пожимая плечами. — Ну и ладно...
  Вова Ермаков повстречался ей на безлюдной из-за метели улице. Лидия верит — это сама судьба раздвинула тогда снежную пелену, чтобы она и Вова смогли выйти из неё навстречу друг другу…
Они спрятались от непогоды в подворотне. Вова дурашливо размахивал своей инвалидной палкой, изображал дэнди, словно и не было угрозы ампутации ноги после ранения, и рассказывал, как с другими раненными безногими мальчишками играл в госпитале в футбол.
— А что?  Прыгали на костылях, голы забивали...
Они вдвоём долго так весело разговаривали, прикрываясь от колючего холодного ветра, а потом он вдруг пригласил её и Асю вместе встретить новый 1947 год.
  ”Вова, Ася... Остались одни фотографии бурые, то кровавое время впитавшие… Большие и сильные погибают, а мелочь, типа меня, прячется в норках и выживает”, — подумала Лидия Николаевна.  А ведь она одинаково любила их обоих. И было время, когда Ася казалась ей самым дорогим человеком.
Ей вспомнилось, как одним августовским днем, только вернувшись в Москву после лета в деревне, она услышала Асин голос под раскрытым окном.
 —  Лида ещё не вернулась? — спросила Ася Лидиного отца, который, как всегда, по-турецки восседал с шитьём на столе.
    Ася так обрадовалась подруге, что попросила Лиду высунуться из окна, чтобы расцеловать её…
Лидия Николаевна заплакала — не о покойниках даже, а о себе, об ушедших детстве, юности. Всё, что было когда-то молодым и свежим, завяло или умерло, и от этого обрело грустную прелесть.
   
  Нет, Света неправду про Машеньку сказала. Просто дочь боится, что наследства не получит. Некрасиво это ... А ведь жизнь недавно казалась удачной и состоявшейся. Света, Маша, Даниэла, Серёженька…

   
  6.
   
  Нагуляв аппетит прогулкой по незнакомому городу, они отыскали уютный ресторан. На ужин заказали обычное: Люси для себя — бокал домашнего вина и запечённую рыбу, Сергей — пинту желтого Бадвайзера и слегка недожаренный стейк с овощами.
  Люси была оживлена без видимой причины. Нервно посмеиваясь, жена попросила ещё вина, и ещё. Хотя два бокала — её максимум. «Дешёвая женщина тебе досталась, Серёжа», — шутила она в дни, когда ещё была уверена в своей женской привлекательности.
  В гостиницу он вел её за руку. Она спотыкалась, по-девчоночьи хихикала. Сергей всеми силами избегал сравнивать Люси с Машей, но всё равно посмотрел на жену чужими недобрыми глазами: пьяненькая, полноватая англичанка с покрасневшим лицом.
  Тотчас устыдившись, он напомнил себе, что причина — не в жене, а в нём самом. Идущая рядом женщина остаётся прежней, смешной и тёплой Люси. Да, она склонна к полноте и время от времени с этой полнотой борется (диеты быстро сходят на нет, в холодильнике снова появляются нормальные продукты, и Люси шутит над своей бесхарактерностью). Но Сергея несколько лишних килограммов в жене никогда не смущали.
 
Жить с ней легко, она обладает талантом наполнять мир вокруг себя такими же милыми, уютными вещами, не делая его при этом излишне материальным. Цветок в скляночке, полная любви записка, сладкий сюрприз под подушкой принадлежат ли вообще к материальному?
Сергей мог сравнить их дом с другими, не очень счастливыми, где ему доводилось бывать. Он вспомнил соседскую семью. Даже предметы кажутся там свидетелями битв — плохо склеенные вазы, зеркало и раковина в трещинах. Из соседской квартиры доносятся крики, хлопанье дверей.  А его дом всегда был спокойным и счастливым местом. Именно благодаря Люси. Был…
  Сейчас она ждала, что муж разделит веселье или приласкает её, и добилась своего. Радостная возбужденность всё-таки передалась Сергею. В номере гостиницы они первым делом полезли в бар и, обнаружив там вино, выпили всю бутылку. Потом он лёг, а она засобиралась в ванную. «Мы так давно не были близки», — подумал он, глядя на её распахнутый халат и разбросанные по полу туфли и бельё.
  Люси, словно прочитав мысли мужа, плюхнулась рядом, шутя прикусила мочку его уха. Все показалось лёгким и прекрасным, как в самом начале их отношений, и Сергей потянул жену на себя, навалился сверху.
  Она состроила капризную гримаску, изображая, что задыхается под тяжестью мужа. Он почувствовал её грудь и сразу вспомнил, сколько радостей приносили ему жаркие и щедрые ласки жены.
  Сергей провёл рукой по Люсиному телу, нащупывая свой любимый изгиб, и вдруг остановился, обмяк. Он ожидал найти совсем иное: прохладную кожу, под которой — слегка выступающие рёбра и прочие милые жалкие косточки.
   
  Эта цыплячья хрупкость стала его наваждением, она вызывает в нём такое острое и противоречивое желание: защитить и в то же время до боли стиснуть худенькое, длинное, нерожавшее тело. И в попытке хоть какой-то близости ждать ответа, хоть намёка на него, и умолять о пощаде, и в отчаянии замирать, не находя ничего, никакого ответного телесного или душевного движения. А потом обвинять только себя в её холодности, и клясться себе, что это было в последний раз. Но стоит увидеть эти прозрачные глаза, эту улыбку, как наваждение начнётся сначала...
  Люси поняла всё одновременно с ним. Она обиженно свернулась клубочком на краю кровати.
  — Сергей, впервые я не осторожничаю... Какой смысл притворяться?
  И, путаясь в чужом языке, переходя на родной, срываясь на крик, делая паузы, чтобы затолкнуть обратно слёзы, высказала накопившиеся обиды. Видимо, все ещё надеялась, что он начнет врать ей, что ничего у него с Машей не было и нет. Она бы с радостью приняла любое враньё. Да что говорить, она стала бы лучшим адвокатом мужа!
  Но Сергей лишь виновато погладил жену по плечу.
  — Знаешь, я в последнее время даже не смотрюсь в зеркало, — снова всхлипнула Люси. —  Больше не люблю себя...
  В порыве жалости Сергей прижал жену, стал баюкать её, как ребенка, думая: ну почему нельзя одновременно быть и счастливым, и порядочным человеком?
  — Почему? — вслух спросил он.
  — Почему, ты спрашиваешь? — отозвалась Люси. — Да потому что не хочу видеть эту печальную физиономию, которая словно говорит мне: да-да, не отворачивайтесь от собственного отражения, милочка, именно вас муж разлюбил...  Серёжа, что с тобой? — испугалась она, посмотрев на мужа.
   
  — Сам не знаю. Я не разлюбил, — он потёр мокрые глаза кулаком. — Я помереть хочу... Сразу все проблемы решатся.
  — Пожалуйста, не говори так, — Люси спрятала голову у него на груди.
  Они помолчали, потом она спросила, не открывая глаз:
  — Ты не знаешь, наши страны между собой воевали когда-нибудь?
  — В Крымскую войну.
  — И кто победил?
  — Не помню.
В прежние, счастливые времена он непременно подшутил бы над Люси после такого вопроса. Припомнил бы ей предприимчивого прадедушку, который в начале прошлого века приплыл в Портсмут из Одессы. Поменяв фамилию и женившись на англичанке, этот одессит положил начало семейной линии Маршаллов.
Люси до замужества тоже была Маршалл. Сергей раньше смеялся, что при такой девичьей фамилии жены он всегда будет рядовым солдатом в собственной семье. А она не раз говорила, что именно прадедушкины гены помогают ей так быстро учить русский и осваиваться в Москве. Она полюбила чужую страну через свою любовь к мужу. Но теперь, когда Сергей причинял ей едва выносимую боль, она сердилась и на его родину.
  — Вот вы, русские, называете себя романтиками, — обиженно сказала Люси. — А весь романтизм ваш в том, чтобы разрушить старое за одну секунду и взамен ничего хорошего не создать.
  Глаза её снова наполнились слезами. Сжав губы, она вдруг сильно ударила Сергея в грудь.
  — Бастард, что же ты наделал! Ведь я тебя любила.
  Только сейчас он заметил, что она больше не носит обручальное кольцо.

Ночью Сергею приснился страшный и очень подробный сон.  Он косил траву на даче, к нему присосалась клещиха. Сергей посадил её в банку, привёз в лабораторию проверить на энцефалит.
Там какой-то старичок, проходя мимо Сергея, дробно рассмеялся и програссировал, глядя на банку с клещихой: «Потррясающий зверрь!»
В руке у старикашки болталось ведро, на котором было небрежно выведено красной краской —”для полов”. «Невооруженным глазом незаметно... но вы, конечно, помните, куда вам жену прришили», — лукаво сказал старичок.
«Что?» — «Легенду знаете? Женщина и мужчина раньше были единым существом. Благодаря четырем рукам это существо работало лучше. Два лица позволяли всегда быть начеку. На четырех ногах можно было далеко уйти. Потом боги рассердились. Хотя это всё ерунда... Вы, когда браком сочетались, речи о том, что вы теперь одно целое, слушали? Бумаги подписывали? На самом деле вы расписались в том, что вас друг к другу пришьют». У Сергея внутри словно вспышка произошла: к голове его жену пришили, он прямо сейчас это ощущал!
Он выскочил на улицу, побежал по какому-то бесконечному подземному переходу. Там оказалось ещё страшнее. Большинство встретившихся ему людей были именно теми самыми, четырёхрукими-четырёхногими. Один плюгавый мужичонка стоически нёс на шее бабищу, которая вдобавок лупила его по лысине. Другая женщина, с сумками и перекошенным от напряжения лицом, тащила на спине волосатого очкарика, вместе с креслом. Он сидел в нём с книжкой и вслух читал жене.

   Это была картина Брейгеля с увечными и убогими. Попадались трёхголовые, шестиногие — что-то там в ЗАГСе просмотрели. Ещё одни, хоть и сшиты были по справедливости, никак не могли договориться между собой: две пары рук в борьбе, две пары ног, готовые разорвать общее тело пополам. Но каким-то образом даже этим удавалось передвигаться. И самое страшное, он был одним из этих несчастных. Ведь Люсенька его на самом деле — клещиха кровожадная с мешком кожаным!
— Уйди! Оставь меня! — закричал он, лихорадочно пытаясь стряхнуть клеща с головы, и проснулся от прикосновений жены.
— Серёжа, плохой сон. Ты кричишь, руками машешь, — Люси старалась его успокоить. — Это из-за алкоголя, не надо нам так много пить…
  На следующее утро, словно и не было вчерашнего разговора и ночного кошмара, сразу после завтрака они отправились исследовать Баф. Город-курорт, вчера вечером показавшийся маленьким и заплесневелым от старости, при свете дня источал неподпорченную никакими дешёвыми рестраврациями викторианскую красу.
  В бюро туристической информации Сергей и Люси купили книжечку- путеводитель. Следование ей напоминало игру: надо было обойти центр города, разыскивая на мостовой медные таблички с номерами. Каждый номер рассказывал историю. Игра оказалась очень кстати. Можно было не смотреть друг другу в глаза.
  — Паб «Веселушка»... В этом здании Бью Нэш, знаменитый «король Бафа», разбогатевший на азартных играх, принимал высоких гостей, принцесс в том числе, — прочитал Сергей на мемориальной доске двухэтажного особняка. — Его любовница Джулиана Веселушка до сих пор появляется здесь в облике Серой Леди, проверяя, отвечает ли готовка установленным ею стандартам.
   — Да уж, Веселушка, — хмыкнула Люси, разыскивая в путеводителе десятку.
Глаза жены были опухшими после ночных слез, но она снова старалась казаться счастливой.   Сергей с удивлением наблюдал, как в его мягкой и с виду такой податливой Люси впервые обнаружилась та стальная основа, которую её соотечественники с гордостью называют своей британской выдержкой.
Она продолжала улыбаться. Только теперь это была улыбка приговоренного, которому накануне казни принесли заказанный им обед и пообещали показать любимый фильм. Коротенькое счастье. Не бесконечное, которого ты ожидаешь в детстве или юности, и горько плачешь, когда оно не даётся в руки. А именно коротенькое, без иллюзий и капризов. Концовка всё равно известна, но почему бы от души не порадоваться последним минутам?
  Табличка с цифрой десять была вмурована в булыжники прямо под их ногами.
  — А что в книжке сказано? — спросил Сергей.
  — ... Бью Нэш никогда не был женат, любовниц у него было множество — как грибов в лесу после дождя. Его даже называли «шлюшником», на что он отвечал: «нельзя называть шлюшником того, кто держит всего одну шлюху под своей крышей — так же, как нельзя называть сыроделом того, у кого в доме всего один кусок сыра»... И Веселушка это выносила? Наверное, тоже ему рога наставляла.
  — Читай дальше, — потребовал Сергей.
   
  — Джулиана (тут голос Люси взял торжественную ноту) оставила Нэша, но... спустя несколько лет, когда он состарился и потерял своё состояние, ухаживала за ним в этом самом особняке, давным-давно купленном им на её имя... После смерти Нэша в 1761 году Веселушка поклялась не спать с другими мужчинами. Она доживала свои годы отшельницей в дупле огромного дерева....
  — М-да, повезло парню, — заметил Сергей.
  — Я всегда буду твоей Веселушкой, — воодушевилась жена. Она изо всех сил старалась верить собственным словам. — Плохое уйдёт, Серёжа! Вот увидишь, мы будем счастливы… Ты слышал когда-нибудь такое — «у души не будет радуги, если в глазах не было слёз»?
— Впервые слышу, — вяло отозвался Сергей. Его мысли были далеко.
— Это старая индейская поговорка, — объяснила Люси.
  Мимо них прошла многодетная, вульгарно одетая мамаша с торчащим надо лбом одиноким бигуди. Она толкала перед собой багги с двойняшками и одновременно громко отчитывала семенившую рядом дочку. Люси с завистью посмотрела ей вслед.
  — Знаешь, только что поняла, что я, со своими дипломами и иностранными языками в подмётки не гожусь вот этой тётке.
  — Почему? — впервые рассмеялся Сергей.
   — Она живет по законам природы, рожает, не мороча себе голову. И правильно делает, потому что эти законы мудрее любого из нас... А у меня только один ребёнок. Всё откладывала, всё время мне что-то мешало… И ещё страшно жалею, что не обвенчались с тобой. Может, всё иначе бы сложилось…
  Её веснушки, которыми он когда-то восхищался, обещая перецеловать все до единой, проступили на лице.
—  Серёжа, я ведь ехала сюда с настроением make it or break it и надеялась хоть на какой-то знак. А ты?
  Сергей не успел ответить — у него зазвонил мобильник, и Люси, осёкшись, расстроенно наблюдала, как муж суетливо достаёт его из кармана, смотрит на имя звонящего так, словно это главное имя на земле, и, отойдя в сторону, тихо разговаривает.
  — Это, конечно, была Маша, — с болью констатировала она, когда он вернулся.
  — В данном случае неважно, — отвёл Сергей глаза.  — Бабушка в реанимации, у неё инфаркт.

  7.

  ”В комиссию по Чистке партии
  От Гр. (Фамилия неразборчива) Домны Мефодьевны
   
  Заявление.

  Ставлю в известность Комиссии по Чистке партии о том, что Грошунин ругает советскую власть, а во время разговоров с женой Грошунина последняя сообщила мне о том, что её муж прячет дома оружие и на днях разбил бюст Товарища Сталина.
  В чём и расписуюсь. Домна Мефодьевна (Фамилия неразборчива)”
  Грошунина даже не арестовали. Возможно, друг-чекист дядя Юра помог ему. Пришедшие с обыском энкэвэдэшники оружия не обнаружили, а завёрнутый в газету разбитый бюстик Сталина при внимательном рассмотрении оказался осколками свиньи-копилки. Красного директора спасло ещё и то, что он в Москве почти не жил, много времени проводил в своем подмосковном хозяйстве…
  ”Как я ненавижу, когда палец химозы начинает медленно двигаться вниз по списку и приостанавливается в самом начале, где «В» и «Г». Я в этот момент впиваюсь ногтями в коленку и глаза закрываю. Сегодня она опять выкрикнула мою фамилию, и я потащилась к доске... Вова Ермаков подсказывал, и я кое-как отбарабанила. И зачем мне эта химия, если я собираюсь посвятить жизнь филологии?
  После школы играли с Лидой на чердаке. Я показала ей (жирно зачеркнуто). Она сразу устроила целый допрос: откуда взяла и есть ли в нём (зачеркнуто). Я всё рассказала и спросила, хочет ли она со мной дружить после этого. Она долго молчала, потом сказала, что папу ведь не забрали, значит он не враг народа. Я её предупредила, что если (жирно зачеркнуто) пропадёт, то значит, это она проболталась о тайнике, и взяла с неё клятву, что она ...”
  Домну с семьёй вскоре отселили, вся трёхкомнатная квартира перешла к Грошуниным. Они, хотя и перетащили в освободившуюся комнату кое-какую мебель, не спешили осваивать новое пространство. А потом и вовсе сдали комнату. Лида об этом не знала. Её испугал приход двух незнакомых мужчин, когда она сидела у Аси.
— Ну, здравствуйте, барышни, — с улыбкой обратился к ним тот, который вошёл первым, он только что по-хозяйски открыл дверь Грошуниных своим ключом.
— Дядя Юра, здравствуй! — приветливо откликнулась Ася. Она хорошо знала мужчину.
— Уроки как следует делаем? Без ошибок? Кляксы не ставите?  Правильно! Стране нужны отличники.
Мужчины, не останавливаясь, прошли в прежде принадлежавшую Домне комнату и сразу закрылись та쬬. Они мимоходом посмотрели на Лиду, и она вся сжалась под их холодными проницательными взглядами.
— Не бойся, это папин друг, он из НКВД, — шепнула ей Ася.  — Мы ему комнату сдаём, он только для работы сюда приходит, нас совсем не беспокоит…
Лида всё больше завидовала Асиной отдельной комнате и телефону. Она тоже хотела добиться успеха в жизни, поэтому оттачивала свою речь, чтобы не говорить, как её полуграмотные родители. И она вступила в комсомол, несмотря на недовольство матери.
  Ася в комсомол не вступала. Она изменилась — замкнулась, пересела на заднюю парту, скучала там в одиночестве с книгой на коленях. Говорила Лиде, что считает себя некрасивой, хотя на самом деле теперь для всех было очевидно — Грошунина превращается в красавицу.
 
   
  8.

Это, как в лифте вместе застрять. В другое время взглянули бы мельком, и всё, а тут, хочешь, не хочешь — всматривайся, разбирай чужой судьбы узор, пока клаустрофобия тебя совсем не замучает. Нарочно, что ли, жизнь таких разных людей сталкивает? — Соседки по палате наблюдают за старухой и её сиделкой.
   
  Провинциалка уже четыре недели живёт в кресле, которое медсёстры разрешили перетащить из холла. Она вяжет или для разнообразия сидит на кровати рядом с Лидией Николаевной, медленно расчесывая её седые космочки. Бабуля немного не в себе, всё время жужжит, а она ей негромко выговаривает.
  Соседки по палате завидуют бабуле. Столько внимания старушка получает! И внук часто навещает её. И красавица эта от неё почти не отходит. Девушка исчезает лишь во время визитов бабулиной дочери — похоже, не разговаривают они между собой. Но дочь эта и с матерью не в ладах — посидит, помолчит и уходит.
  Зато красавица развлекает больную, как умеет. Хотя развлечений в больнице немного: можно кормить голубей, кидая крошки на подоконник, или ездить в кресле-каталке по коридору. Наверное, внук заплатил этой девахе хорошо, шепчутся соседки, и заодно влюбился в неё по уши.
  — Лидия Николаевна! Ну какая же вы отвратительная?
  — Нет, нет, Машенька. Это уж-жасно. И как я дожила до того, что стала отвратительной старухой? Ужасная. Ужасная. Баба Яга.
  Неправда. Она до сих пор по-своему прелестна, насколько это возможно в восемьдесят пять лет: с аккуратной фигуркой и тонкостью черт. Даже сейчас ей в минуты просветления удается по-женски кокетничать с дородным врачом-физкультурником, который каждое утро заходит в палату. Другие, более молодые инфарктницы безучастно следят за его нехитрыми экзерсисами, лишь она проявляет интерес. Но беда в том, что старуха плохо ест.
  — Лидия Николаевна, одну ложку только!
  — Не буду я.
  В этот самый момент ложка с супом ловко опрокидывается в её приоткрытый рот. Выждав секунду, Лидия Николаевна томно объявляет:
   — Сейчас меня будет рвать.
Она говорит это после каждой порции, и в конце концов обычно сдержанная провинциалка теряет терпение.
   — Пожалуйста, — она сует старухе пустую миску. — Сюда!
  — Милая девочка, мне надо вам сказать, — оттолкнув миску, Лидия Николаевна заговорщицки подзывает свою сиделку поближе и шепчет, чтобы никто не услышал. — Только не спорьте и не перебивайте... Вы ведь всё знаете и понимаете, так что не притворяйтесь чужой. Моя квартира тридцать миллионов рублей стоит, мне дочка говорила. Так вот, значит... — выдержав торжественную паузу, объявляет старуха. — Я отдаю её вам... И не спорьте! Обязательно надо, — она кладет скрюченную руку на колено девушке, когда та делает протестующее движение. — Ты, Ася, позови нотариуса, а я распишусь. Я, Ермакова Лидия Николаевна, находясь в полном уме, ну и так далее... Вообщем, если что не так, ты меня направишь...
  — Лидия Николаевна, я Маша, а не Ася.
  — Да-да, Маша, — послушно извиняется старуха, но после недолгого размышления хитро улыбается. —  Или не Маша... Уж мне ль не знать, кто ты?
  Переубедить её невозможно. Старуха уверена, что это мятежный неотомщенный дух Аси пришел судить её. А может, даже и сама королева Макушка.
  — Лидия Николаевна, хватит об этом, поехали лучше Серёжу встречать!
  Их выход в свет предваряется целым ритуалом. Девушка причёсывает, наряжает бабулю, опрыскивает дорогими духами (подарок внука), проверяет её безукоризненные ноготки.
  В коридоре отделения кардиологии им все улыбаются, они здесь популярная пара. Сейчас стройная Маша разгонит каталку — мимо кабинета главврача, мимо буфета и ординаторской — и с ветерком помчит Лидию Николаевну. Глаза у обеих разгорятся, щёки порозовеют. В этот короткий миг они будут абсолютно счастливы. Действительно, какое отношение имеют земные болезни и печали к полету двух прекрасных женских душ?
  Но в последние дни Лидия Николаевна отказывается от прогулок, путает явь и сон. Все понимают, что ей недолго осталось. Больничный народ хорошо знает эту печать, которая появляется на лицах умирающих. Выздоровления не будет.
  Ночью Лидия Николаевна опять напугала своих соседок: неожиданно нашла силы встать, бродила по палате, спрашивая какую-то Асю. И днём эта Ася ей мерещится. Бабуля разговаривает с ней, обращаясь при этом к Маше и умоляя ту уйти. Неблагодарная. Да если б не Маша, переглядываются соседки, несчастную давно привязали бы к кровати.
  Полубред, в который старуха потихоньку проваливается, соткан из её снов и воспоминаний. Что случилось однажды, случилось навсегда. Этот полубред для Лидии Николаевны интереснее яви, потому что краски в нём ярки, её глаза зорки, а тело такое же ловкое, как в молодости. Вот только один сон пугает её — как привязался к ней с детства, так и снится до сих пор. Будто она ходит по Тёплому переулку и не может найти свою квартиру...
  Тёплый переулок вибрировал от весёлого марша, который нёсся из громкоговорителя. Лида подышала внутрь поднятого воротника, согревая лицо. Что за промозглый день. Мимо проехал грузовик, украшенный ветками хвои и красными плакатами. В нём сидели продрогшие физкультурники. Уже заходя в подъезд, девочка догадалась, что сегодня праздник.
Дверь квартиры была незнакома ей. На этой чужой двери красовались сразу несколько звонков и наклейка газеты «Правда». Лида всё-таки позвонила — из квартиры высунулся старик с намыленным лицом и с помазком в руке.
  — Нет тут никаких Семилетовых. И не было! —  он раздражённо захлопнул дверь.
  Лида снова побрела по переулку. Что-то мешало ей как следует разглядеть окрестности. Словно чёрная стена двигалась перед нею. Такой родной и такой коварный переулок! — она прожила здесь много лет, а он не хочет признавать её.
  — Это Городовой тебя водит, — сказали рядом, и девочка остановилась. — Он чужих не привечает, — из-под брошенной телеги вылезла собака с крыльями. — Вот, смотри, сейчас из-за дома покажется, — изогнувшись, собака клацнула зубами под своим крылом, поймала блоху.
  И действительно — то, что мгновение назад было крышей с печными трубами, оказалось спиной в кителе с погонами, волосатой шеей со складочками, красными от холода ушами и алым околышем фуражки, прикрывавшей бритый затылок. Фигура эта медленно колыхалась.
  — Ты выверни свое пальто наизнанку и на каблуке покрутись, — посоветовала собака, уползая обратно под телегу. — Три раза! — зевнула она уже оттуда. — И уходи быстро.
  — Куда уходить? Моя дверь пропала вместе с квартирой.
  — Это плохой знак. Нельзя всю жизнь так бродить.... —  собака задумчиво поскребла свой бок. —  Может, тебя к королеве отвести?
  — Это которая на волшебном дереве сидит?
  — Угу, на самой вершине, — ответила собака. —  Там, где собраны силы всех весенних гроз и роятся пчёлы-молнии. Садись ко мне на спину.
   
  Она взмахнула крыльями, задев лицо девочки, и они полетели: над церковью Николая Святителя, над бывшей графской усадьбой, мимо новенькой станции”Кропоткинская” —  над огороженной забором зияющей раной в земле, подготовленной для Дворца. Сделали круг над тёмными крышами Хамовников и неожиданно резко взмыли вверх в голубой разрыв меж тучами.
  Собачья спина попахивала псиной. Лида крепко вцепилась в шерсть на собачьем загривке, когда они продирались сквозь густую влажную зелень к вершине Дерева. Оно оказалось огромным, на каждой его ветке могла разместиться целая улица. На них вдруг посыпались, прорываясь из воздуха, предметы мебели, подушки, одеяла, автомобили и даже тройка лошадей. Всё это пронеслось мимо и словно растворилось в воздухе.
  — Королева не в духе, — объяснила собака, оборачиваясь к Лиде.
  На самой вершине дерева стояла простая изба. Лида и собака заглянули в распахнутое окошко. Там, среди грохота, гудения и сверкания стояла большеголовая длиннорукая женщина в рогатом кокошнике, наряженная, как деревенская кукла.
  — Страшная, — испугалась Лида.
  — Она разной бывает. Иди! — тихо приободрила собака на прощанье. — Больше я тебе помочь ничем не смогу.
  И Лида взошла на крыльцо.
  — Лижбэ? —  спросила Макушка, сверкнув голубыми глазами на задрожавшую гостью.
  Вместо ответа Лида тихо заплакала.
  — О чём слезы?  — спросила хозяйка избы.
  — У меня нет золотого желудя для вас.
Королева усмехнулась:
— Его только вдвоём можно найти. Горюшко, да ты совсем заблудилась, — она вдруг обняла девочку. — Иди сюда, я покажу тебе твой дом. 
В комнате пахло сухими травами и стояла большая прялка, расписанная солнцами и полумесяцами. Макушка подвела девочку к раскрытому окну. Едва выглянув наружу, Лида отпрянула обратно: она не ожидала такой головокружительной высоты. Но женщина настаивала, и Лиде наконец захотелось разглядеть раскинувшуюся внизу Москву. Или это не Москва была? 
Дома, трубы, дымы и дымки, красные флаги. Картинка зашевелилась — по реке поплыла баржа с людьми, потом Лида заметила, что на набережной, в ряд с отделанными гранитом многоэтажными домами, стоят не меньшего размера человеческие бюсты. Один из этих великанов подмигнул девочке и улыбнулся из-под своих каменных усов.
На другом берегу реки грустный молодой человек кидал крошки гигантскому голубю, копошившемуся в пыли около церкви. Голубь наелся и устроил вокруг себя такую пыльную бурю, что за ней теперь не было видно куполов. Все пропорции были перепутаны в этом городе.
Снизу послышался слабый паровозный свисток — по рельсам, выпустив клуб дыма, проехал игрушечных размеров паровозик. Он тащил несколько старых вагонов. 
  — Ты под такой броситься хотела?
  — Я? С какой стати?  —  спросила Лида тоном Лидии Николаевны, но тут же по-детски понурила голову под пристальным взглядом Макушки.   
  — Там действительно сложились обстоятельства... — смутилась она, объясняя, — война ведь была, голод.
В институте ей как сироте выписали УДП — усиленное дополнительное питание, но там мало чего было. «Умрешь днём позже» — так студенты его называли. Что было делать? Собрала все самые приличные в доме вещи, поехала на поезде в деревню, чтобы обменять их на пшено.
  Возращаясь в Москву, задремала, а когда проснулась, мешка с пшеном под сиденьем не оказалось. Это означало целый месяц без еды. Лида стояла на перроне, злилась на мальчишку, который ехал без пропуска и всю дорогу прятался под её сиденьем. Она его не выдала, а он её обокрал... Потом стала сердиться на себя, на собственные глупость и доверчивость. А потом ей в голову пришло и вовсе страшное. К счастью, не решилась. Расчувствовашись, Лидия Николаевна улыбнулась своим воспоминаниям.
Макушка даже бровью не повела. Она давно всё знала, но зачем-то спросила:
  — Куда же ты пошла с вокзала? 
  — В одну семью, они меня приютили…
  На барже тем временем началось неладное: там заметалась девичья фигура с длинными распущенными волосами. Лида вопросительно посмотрела на королеву.   
  — Не узнаёшь свою подругу?  — спросила Макушка.
  Растрёпанная девушка требовала, потом умоляла о чем-то стоявшего рядом с ней мужчину с винтовкой, но он грубо оттолкнул её. Она упала, и никто не поспешил ей на помощь, некоторые даже отошли подальше. Покосившись на указательный палец Макушки, который был намного длиннее остальных, Лида насупилась: с какой это стати королева решила, что она дружит с преступницей?
  — Нет у меня такой подруги.
  Макушка не стала её разубеждать. Она кивнула на одно из многоэтажных зданий на берегу.
  — Вон твой дом.
— Нет. Мой дом не такой большой, — снова заупрямилась Лида. — Я живу в Тёплом переулке, дом два дробь двадцать, — добавила она уже извиняющимся голосом. 
  По-птичьи наклонив голову, Макушка внимательно посмотрела на гостью и направилась к скамье, всем видом показывая, что говорить больше не о чем. Вскоре её деревянная прялка равномерно застучала, придавая ритм остальным звукам в избе.
  — Я хочу сказать!  — заволновалась Лида, торопясь исправить ошибку.
 — Эта девушка... Её зовут Ася Грошунина. Она училась в Литинституте. На неё был написан донос, что она критикует власть и сочиняет фантастический роман про Россию, где не случалась революция и по-прежнему правят Романовы. За это Асю сослали на Север... Такой подруги у меня больше в жизни не было, — закончила она, снова опуская глаза.
  — Что ж, иди в свой переулок, только больше ничего не забывай, — неожиданно улыбнулась королева и погрозила Лиде своим длинным пальцем, возвращаясь к работе.
— Скажите… почему я должна в вас верить? — спросила Лидия, удивляясь собственной смелости.
Макушка сверкнула глазами и усмехнулась.
— Должна же ты во что-то верить. Ты сама меня и выбрала.
  Работая, она продолжала трястись. Дрожал её расшитый жемчугом рогатый кокошник, дрожало и дрожало, как студень, лицо. Лиде показалось, что королева меняется, а нить, выбегаюшая из её темных пальцев, меняет свой цвет от белоснежного до алого, словно в ней пульсирует кровь. От пряжи теперь исходил мерцающий свет, он придал склоненному над ним женскому лицу неожиданную прелесть... Чье это лицо? Перед Лидой сидит уже не Макушка.
— Ася... — просыпаясь, Лидия Николаевна открывает глаза. — Что ты здесь делаешь? 
— Смотрю, как ты болеешь, — вечно юная подруга прохладными пальцами поправляет пластырь, которым к высохшей руке Лидии прикреплен катетер.
— Пощади, — стонет старуха, мотая головой по больничной подушке.
— С какой стати... Ты всю жизнь прожила, не вспоминая меня. Гордилась своей благополучной жизнью. Думаешь, она ценнее, чем иные неблагополучные?  — Ася откладывает в сторону вязанье, шарф почти закончен. — Медсестру позвать? 
  — Ася, — Лидия Николаевна жестом просит девушку наклониться поближе и виновато шелестит ей в лицо, задыхаясь. — Ты ничего не знаешь. На самом деле я не собиралась им про тебя говорить... Но они мне сказали: «Вы ведь советский человек, комсомолка? Тогда помогите нам, а мы вам поможем» ... Я же не виновата, что моральные нормы тогда такими были... А про револьвер спрятанный я вообще никому не сказала, — вдруг с гордостью сообщает она.
  Ей хочется напомнить Асе, как отец вернулся из ссылки. Никто не давал ему работу, и бывший портной высшего разряда проводил дни, лёжа на диване лицом к стене... А Лиде во всех важных для её будущего документах приходилось писать о том, что он побывал в немецком плену, что за это его потом сослали за Урал.
  И ни правильное рабоче-крестьянское происхождение, ни Лидины таланты и трудолюбие не могли перевесить эту позорную строчку семейной истории. Кадровики дипкорпуса, поначалу хотевшие взять Лиду на работу, сразу ей отказали, прочитав анкету.
А тот следователь был внимательным и участливым. Он заметил, как дрожали перчатки в руках у Лиды. Налил девушке воды из графина, cочувственно произнес: «Мы знаем, у вас трудности из-за отца» ...
  Но всё это остается невысказанным. У Лидии Николаевны просто нет сил произнести так много слов. Старуха прикрывает глаза, чтобы снова подремать.
По коридору грохочет тележка с тарелками — в больнице обед — и раздатчица спрашивает кого-то грубоватым голосом, словно стесняясь своей доброты: «Добавку вам положу, вы, главное, поправляйтесь».
  — Пощади меня, Ася, — снова просит Лидия Николаевна, слегка шевельнув до синевы исколотой рукой. —  Разве не видишь... я умираю... — вместо связной речи у неё получаются лишь слабенький свист и хрип. Её легкие полны жидкости, её тело забыло, как надо дышать. 
  Вскоре вокруг Лидии Николаевны начинается небольшая профессиональная суматоха: приходит медсестра, потом врач. Когда старуху везут в лифт, молодое зрение вдруг возвращается к ней, и она замечает светильники на больничном потолке. Один, второй, третий... Четвёртый светильник ей хочется потрогать, и она приближается к нему, удивлённо разглядывая тоненький слой пыли на плафоне.
Внизу на каталке теперь лежит пустой кокон, из которого только что вылетела бабочка. Никто пока об этом не знает, все продолжают суетиться вокруг него. Все — кроме молодой стройной женщины, которая первой догадалась, отошла от процессии и стоит теперь у стены в позе древней плакальщицы, прикрыв лицо вязаным шарфом. Кто она? — Да какая теперь разница.
  Гораздо больше Лидию Николаевну волнует мёртвая старуха. Подлетев к ней поближе, она ужасается, словно только что посмотрела в зеркало и увидела там чужое лицо. Этот лилово-жёлтый труп на самом деле прежде был ею.
Но её паника быстро проходит. Лидия Николаевна так рада вернувшемуся зрению и свободе, что ей не терпится попробовать свои новые силы. Выпорхнув на улицу, она летит над парком, удивляясь размерам больничной территории, и замечает молодого мужчину в чёрной куртке, который только что вылез из машины.
Мужчина бежит к кардиологическому корпусу. Это её внук. Скоро её тело отвезут вон в тот домик в самом тихом углу парка, украсят и нарядят, чтобы над ним поплакали самые дорогие люди — Света, Серёжа и Люси. Ей будет грустно на них смотреть.
  А её саму, свободно парящую над привычным миром… её заберут в другой мир, освободив от галлюцинаций умирающего тела, от старых снов и видений. Там уже не будет ни выдуманного подругами волшебного Дерева с живущей на нём Макушкой, ни летающей собаки. Там Лида с восторгом погрузится в безграничную любовь, а потом с раскаянием — в такую же безграничную печаль.
Но пока что она счастлива и задаёт себе только простые вопросы. Куда направиться дальше?¬¬¬ Конечно же  — туда, куда давно стремилась душа, чтобы начать всё сначала, но не находила пути. Вот она, Москва-река с купальщиками и лодками, золотые луковицы Николая Чудотворца — в пыльном церковном палисаднике цветёт сирень, вот красные фабричные кирпичи, родительские окна.   
  Опустившись в Тёплом переулке — узкое крыльцо, тёмные сараи, всё родное! — Лида вбегает в подъезд. Нужная ей дверь на месте, и она широко распахнута: на пороге давно ждут улыбающиеся отец с матерью, маленький Алька.
   
   
  9.

  — Маш, мне очень плохо.
 — Отчего? — вежливо поинтересовалась она и пальцем нарисовала сердечко на запотевшем лобовом стекле. На улице лил дождь.
   Сергей посмотрел на это сердечко, на её длинный тонкий профиль, на красивые коленки, сомневаясь, говорить ли. Маша его никогда не отвергала, но ответного чувства, вообще никакого чувства он в ней по- прежнему не замечал.
— Скажи, вот у тебя так бывало? — всё же начал он. —  В сердцевине твоей как будто выжжена чёрная дыра. И она засасывает всё, имевшее неосторожность приблизиться. Сегодня, представляешь, я отъехал от бензоколонки с заправочным пистолетом в бензобаке. Остановился, лишь когда другие водители начали гудеть, кричать, размахивать руками.
— Да ты опасен, — улыбнулась Маша.
— Сам себя боюсь. Я, конечно, посмеялся вместе с ними, потом затормозил в укромном уголке, около аппарата для подкачивания шин, положил голову на руль...
— И что надумал?
— Шины подкачать... — горько пошутил Сергей, обиженный её вежливым равнодушием. — Если тебе на самом деле интересно…  я просто спрашивал себя: ну почему не могу стать самым лучшим для одного-единственного человека? Что я делаю неправильно? Может, ты мне подскажешь, очень тебя прошу.
Маша погладила его руку, и Сергей подумал, что подобный разговор: мольба о любви и холодная ласка в ответ на неё — уже были в его жизни, совсем недавно. Только теперь роль ему выпала другая. Он жалуется Маше точно так, как Люси жаловалась ему.
— Это пройдёт, — сказала Маша. — Ты просто переживаешь смерть бабушки.
Сергей приготовился было с привычной покорностью сменить тему, но в этот раз нервы его не выдержали и он впервые закричал на Машу.
   — Да причём здесь бабушка!?
   Она с лёгким удивлением отстранилась от него.
   — Ты прав, не при всём… Знаешь, на какой улице мы с тобой находимся?
   Он опустил стекло, чтобы рассмотреть табличку на доме, но сквозь дождь было видно плохо, а выходить из машины не хотелось.
— Это Тёплый переулок, — сказала Маша.
— Нет такого в районе, — с самоуверенностью коренного москвича отозвался Сергей. —  Это улица Тимура Фрунзе, — объявил он, наконец прочитав табличку.
Маша не стала спорить. Она попросила Сергея свернуть направо и проехать ещё немного по соседнему Большому Чудову переулку.
— Вон тот дом видишь? — спросила она.
   Сергей сквозь капли и подтёки всмотрелся в пятиэтажное жёлтое здание.
— Ну вижу.
— Его старый адрес — Тёплый переулок, восемь. В пятидесятые годы его не снесли, как ваш дом, когда строили проспект. На чердаке этого дома есть тайник, оставленный моей бабушкой.
— Ох, и сочинительница ты, Машка! Тебе детективы надо писать.
Перегнувшись к Машиному сиденью, Сергей неловко обнял девушку. И зачем серьёзными разговорами её мучаю, подумал он. Держать в руках любимую — разве это не счастье? А ему, зануде, надо везде галочки поставить, ответы на все вопросы получить.
—  Серёжа, писательницей становиться не хочу. Мне петь нравится.
— Да всё я понимаю! Талант твой тебе покоя не даст. Что ты сейчас проходишь со своей тётенькой из консерватории?
— Арию Снегурочки, где она тает и поёт: что со мной, блаженство или смерть? Какой восторг, какая чувств истома... О мать Весна, благодарю за радость, за сладкий дар любви.
— Спой это, а не рассказывай. Я от твоего пения в транс впадаю.
   Он уговорил её, и Маша спела, впервые глядя Сергею прямо в глаза. У него мурашки побежали по коже от этого негромкого пения, и он растроганно признался, когда она закончила:
  — Я сам растаял... Ты станешь большой певицей. Ну к чему тебе этот ресторан, пьяные рожи, которые за тобой увиваются? — ревность давно не давала ему покоя. —  Увольняйся, я буду тебя поддерживать.
— Содержанкой хочешь сделать?
— Женой.
Он забыл, что у него уже есть и жена, и дочка. Маша тоже не стала ему об этом напоминать, выслушала предложение благосклонно. Они даже поговорили о будущих детях. Лишь одна запинка случилась — когда прозвучала неожиданная Машина оговорка: «Ничего такого не будет. Никогда».
Сергей не успел переспросить, потому что его испугало видение: плоть на половине лица девушки словно отвалилась, обнажив кости черепа. Господи, моргнул он, чего только не привидится дождливым вечером в полутёмной машине.
— Я хочу туда зайти, — Маша кивнула на дом.
— Давай, — охотно согласился Сергей, окончательно стряхивая наваждение. — Посмотрим, где твои предки жили.
Не раскрывая зонтика, они подбежали к козырьку подъезда. Домофон был сломан, и ничто не помешало войти вовнутрь.
— Всё старое, только перекрасили, — стряхивая капли со лба, Маша любовно посмотрела на литую решетку, погладила перила и пошла наверх по лестнице, словно не раз поднималась по этим ступенькам — мимо высоких трёхстворчатых окон в пролётах, мимо неодинаковых дверей.
На последнем этаже они постояли перед величественной металлической дверью.
— Хочешь позвонить? — спросил Сергей.
— Нет. Зачем? — Маша смотрела теперь ещё выше, на тёмную лестницу, которая вела к железной двери с незащёлкнутым навесным замком. 
  Сергею совсем не хотелось лезть на грязный и, возможно, освоенный  бомжами чердак, но ещё больше он не хотел выказать свой страх. Забравшись под крышу, они осторожно пошли по битому стеклу и рваным тряпкам, освещая путь мобильниками.   
  — Вторая от входа, — сказала Маша, подойдя к печному стояку. В темноте эти стояки, уже которое десятилетие не дающие никому тепла, были похожи на колонны.
  Маша вынула кирпич из кладки.
  — А ты не верил, — и протянула Сергею небольшой сверток.
Они развернули промасленную бумагу.
— Ну и дела! Даже надпись имеется дарственная... Прямо как в приключенческом романе. Внучка находит тайник, о котором прочитала в детском дневнике бабушки, — возбуждённо прошептал Сергей.
Маша усмехнулась.
— Ну вот ты и развеселился... Не говори больше о чёрных дырах в своей душе, мальчик. Что ты в них понимаешь? Тебе просто было обидно из-за того, что не все твои желания исполняются.
Сергей поперхнулся от неожиданной метаморфозы, случившейся с Машей. Она стояла над ним — властная, зрелая, лишь отдалённо похожая на ту юную девушку, которой он недавно собирался покровительствовать. Это и есть её сущность, подсказало что-то ему. Наконец-то раскрылось.
  — Такой тобой я восхищаюсь ещё больше. Ты моя настоящая любовь.
— Нет, — отрезала Маша. —  Твоя настоящая любовь на меня совсем непохожа. Она маленькая, полногрудая, с веснушками и заплаканными глазами. Ты просто забыл... Ну что, пойдём? — скорее приказала, чем предложила она.
   
  Сергей потом этот обратный проход по чердаку прокручивал в памяти десятки раз, как видеофайл, особенно проверяя момент, когда они начали спускаться. Он растерянно пошёл первым, она — за ним, ведь он слышал шаги за своей спиной. Показалось ему, что шаги стали удаляться, или это он позже придумал? Одно оставалось несомненным: когда он обернулся: «здесь чёрт голову сломит!» — Маши рядом уже не было.
  Сергей обошёл чердак, умоляя её прекратить дурацкие шутки. Он обнаружил запертые выходы в другие подъезды. Потом он догадался позвонить Маше, и радостно бросился в чёрный закуток, откуда понеслась мелодия её мобильника — танец Феи Драже из «Щелкунчика». Но музыка смолкла.   
  Он набрал номер снова — танец зазвучал из другого угла. Сергей направился туда, бросился за печной стояк, куда переместилась мелодия. Под ногами испуганно запищали — он едва не наступил на крысиное гнездо. На полу лежал свёрток из тайника...
  Сергей вышел из подъезда через час, а может, и два. Посидел в машине, глядя на нарисованное Машей сердечко и задумчиво вертя в руках сверток, и вскоре ему пришла в голову счастливая мысль, что Маша ждёт его в бабушкиной квартире. Он помчался туда, но квартира оказалась пустой. Маша совсем исчезла.
   
  10.
  Семнадцать часов на поезде, три на автобусе — наконец он приехал в этот северный городок. Справочно-адресное бюро располагалось в одном здании с почтой. Дожидаясь ответа на свой запрос, он слушал, как незнакомая девочка диктует отцу:
— ... дис-тан-ционная, с двумя «н»... олимпиада по математике.
— Да знаю я, как слово пишется, — пробормотал мужчина. Он надписывал заказное письмо с работой дочери.
— Ну, конечно, — с ласковой иронией заметила она, и Сергей подумал, что девочка всего лет на шесть постарше его Даниэлы.
Наконец на фоне полок с папками снова возникла строгая, в бифокальных очках, работница бюро. Сергей ожидал увидеть в её руках листочек, но руки женщины были пусты. Она не обнаружила в списках никакой Марии Витальевны Грошуниной. И вообще, люди с такой фамилией в этом городе никогда не жили. Сергей не был удивлен или даже расстроен этой новостью. Наплевать, поймал он себя на мысли. Пусть всё летит в огнедышащую воронку, если уж таковая образовалась.
Он вышел из бюро и вскоре устроился в убогом номере единственной городской гостиницы — двухэтажной, похожей на частный дом с неухоженным палисадником.
— Я говорила, что она аферистка! — позвонила мать. — Я только что узнала — все деньги в банке на её имя оставлены. Вот погоди, она явится с завещанием на квартиру! Шесть месяцев, которые по закону положены, ещё не прошли... Господи, и даже после этого ты продолжаешь...  Серёженька, — вдруг всхлипнула она, — может, тебе в церковь сходить, или к бабке какой...  Я квартиру освятила уже.
Потом ему позвонила Люси.
— Дочь хочет с тобой поговорить.
Трубку сразу выхватила Даниэла.
— Когда ты вернешься?  — спросила она по-английски. — Мама мне говорит, мы скоро насовсем поедем в Англию.
— Обязательно вернусь, моя сладкая горошинка, — ответил он тоже по-английски, сглатывая комок в горле.
Сергею стало не по себе в этом по-советск謬¬ казённом номере. Он вышел из гостиницы и бесцельно побрел по чужому городку, который Маша зачем-то называла родным. Это был сонный городок с таким же сонным купеческим прошлым. На главной улице с голубыми огромными елями, которые в наступающих сумерках показались фиолетовыми, рядом с новеньким супермаркетом, стояло недавно покрашенное здание с псевдоампирными колоннами. «Краеведческий музей», — прочитал Сергей на фасаде.
Привычку заходить в такие музеи он перенял у Люси во время совместных путешествий. Удивительно, что во всем мире выставляют на обозрение одну и ту же ерунду: чьи-то окаменевшие кости, люльки, кастрюли, игрушки, облезлые звериные чучела, выцветшие фотографии, — неужели жизнь из этого и состоит?
Сергей скользнул взглядом по стенду с рассказом о живших в здешних краях племенах, со снисходительным любопытством прочитал легенду про священный камень, ушедший под землю, и про местную языческую богиню, которая умела превращаться в кого угодно, человека или животное, а также оживлять мёртвых.
— Интересуетесь? — спросил его щуплый человек в домашней вязки свитере и валенках.
Сергей только сейчас заметил смотрителя в полумраке заставленной мебелью комнаты. В ответ он не очень вежливо буркнул — ему не хотелось вступать в разговор с этим мужчиной, который был таким же пыльным, скучным, никчемным, как сохраняемые им экспонаты.
Сергей перешёл к сравнительно свежему разделу, посвященному прошлому веку. «Дневник ссыльной А. И. Грошуниной, которая скончалась от воспаления легких, простудившись на лесозаготовках» — выцветшая пояснительная записка лежала под стеклом рядом с раскрытой тетрадью, мелко исписанной чернилами и карандашом.
Музейный смотритель услышал его возглас и недоумённо покачал головой, когда Сергей попросил разрешения полистать тетрадку.
— Надо же. Лежал дневник годами никому не нужный, а за последние время уже второй человек спрашивает. Чем она так п-рославилась? Присаживайтесь, здесь посветлее будет, — мужчина подвинул стул к окну.
«… Я пришла из школы рано, родителей не было. Собралась попить чаю на кухне и услышала громкий женский плач из комнаты дяди Юры. Женщина закричала, что сейчас выбросится из окна, а дядя Юра насмешливо ответил ей: «Пятый этаж. Что, если не до конца разобьётесь?» Она умоляла не заставлять её работать на них. Он ей что-то сказал про её семью, после этого она сразу затихла.
Дядя Юра вышел на кухню, он не ожидал увидеть меня и растерялся. Догадался, что я всё слышала, и деловито спросил, есть ли в доме сердечные капли, его гостье плохо. Женщина скоро ушла — она была молодая, красивая и страшно бледная… Дядя Юра всегда говорил, что он сражается с врагами и бандитами. Но женщина, которую он мучал, не похожа на врага.
Вечером¬ я впервые в жизни серьёзно разругалась с папой. Не могу выносить такое в нашем доме! Меня тошнит от дяди Юры, и своё мнение о нём я уже не поменяю… Папа ответил со злостью, чтоб я не смела, что это его лучший друг и что я иду неправильным путём, надо остановиться, иначе плохо закончится… Что ему стыдно иметь такую дочь. Он показался мне  чужим.  Всю ночь плакала, подушка промокла…
«Столько всего произошло. Бедная моя Лижбэ осиротела. Сначала отец её пропал без вести на фронте. Её мама практичная была, специалист по выживанию. Очистки картофельные у соседей выпрашивала, оладьи пекла. Шла в булочную на рассвете, сидела там в очереди, одновременно вязала носки для солдат — белого хлеба дожидалась. Его по карточкам быстро разбирали… Потом она его на большее количество чёрного выменивала.
И вот во время затемнения заливала керосин в горелку, а он пролился на платье, всё вспыхнуло, как факел... Надо было её сразу в одеяло завернуть, чтобы огонь сбить, а Лида растерялась.
Она сейчас живет у нас, поступила в Плехановский, хотя мечтает об институте внешней торговли, даже изучает английский на американских курсах и ходит на танцы в дипломатическую академию. Она хочет добиться успеха. Я думаю, добьётся…
... нет прежнего взаимопонимания, шарахается от меня, как от прокажённой, когда я начинаю говорить «неправильные вещи», поэтому я в последнее время стараюсь особенно не рассуждать в её присутствии... Но люблю её по-прежнему, мою сестричку...»
«...в вагоне для скота, люди ходили в туалет в дырку в полу... мужик подшучивал надо мной. Тогда я отказалась от еды и питья. Перестал смеяться...»
Похоже, между этими двумя записями был большой разрыв во времени. У Аси изменился почерк — буквы измельчали и избавились от завитушек, строчки придвинулись друг к другу. Писала так убористо, экономя бумагу. Как ей удалось в ссылке воссоединиться со своим московским дневником? Как вообще удалось сберечь его от чужих зорких глаз?
«… Он сказал:”Молчи, с...а”, — и закрыл мне рот своей вонючей рукавицей...”Это не я, это не мое тело, внушала я себе и одновременно думала — не хватало заиметь ребенка от уголовника”. Через две недели всё пришло, как обычно. Я обрадовалась, но потом морально мне стало хуже.
...Желание быть особенной делает меня уязвимой. Это гордость, другие без неё здесь живут. Смирись, иначе сожжёшь себя — благоразумный голос уговаривает меня избавиться от гордости, как будто речь идёт о воспалённом аппендиксе»
«...меня расконвоировали, переводят в Карелию, а мне всё равно...»
«…Родной дом часто снится мне: окна в нём становятся всё больше, интерьеры красочнее. Молодые мама, папа. Мне дорого что-то ещё в этих детских воспоминаниях — то, что никогда не повторится. Наверное, скучаю по предчувствию счастья и мечтам, с которыми жила тогда.
Посторонним настоящий виток моей судьбы наверняка кажется напрасным. Одно непонятно: если самое разумное, что остаётся, — это смириться, — почему, делая глупости, мы проходим самые важные уроки?»
«Северный язык. Окулина сказала: «ПТЮШКИ БЮЖЖАТ», — и угостила ОПЯКИШЕМ. Отблагодарю её, когда посылку получу».
«Новый сосед В.И. Он надолго уходит в лес и возвращается с рюкзаком, в котором топорщатся сучки и коряги. Им предназначается стать объектом его художественного напряжения. В.И. крутит заготовку в руках и так, и эдак: на что похожа? чем украсит хозяйство?  Если она проходит этот экзамен, то ещё больше часов придётся ей пробыть в его руках, пройдя через чистку, шлифовку.
Подарил мне небольшую коллекцию своих поделок. Тем самым сделал из меня соавтора. Две скульптурки дала Окулине прибить к стене — использовать как вешалки, но вот с остальными поделками моё воображение забуксовало. Была среди подарков огромная чага с извилинами. Вспомнилась голова из «Руслана и Людмилы». Может, грузом назначить, бумаги прижимать? Не найдется у нас такого вороха бумаг. Голова отправлена в кладовку. 
Другую чагу — изящную, похожую то ли на древнерусскую круглую ладью без дна, то ли на кокошник —  я перепробовала: в качестве ещё одной вешалки, потом подсвечника, потом — оправы для стеклянной банки-вазы. Всё не то. Но эту волнистую и по-деревянному уютную вещь не хотелось выпускать из рук. Подошла к зеркалу, надела чагу на голову — она мягко облекла меня, словно по мерке сделанная. Это было похоже на сказку. Аська — королева северного леса!»
«…Комаров поменьше. Если б ещё не мухи... Залетев в комнату, они поначалу ведут себя спокойно и доверчиво. Но пережив несколько почти предсмертных состояний (после не очень точных ударов тряпкой), теряют свою сельскую невинность, становятся неврастеничными, наглыми, ушлыми сволочами...»
«Случай мой далеко не ужасен — просто, словно в школе, я должна доучить свой урок. Вглядываюсь в коричневый лик. Всё-всё-всё, и намного хуже, случалось до меня с другими людьми. Но об этом трудно постоянно помнить, потому что чужие раны не болят. Это, как в девять лет раскрыть Толстого и бездумно прочитать: «Все счастливые семьи...»
И я проделываю старый трюк, который всегда помогал. Не мигая, до рези, вглядываясь в зеркале в собственные глаза, собираю окружившую меня черноту, запихиваю её в воображаемый кованый сундук, запираю его на замок и отталкиваю изо всех сил, повторяя: «Это — не моё»
Сундук отлетает в сторону и уносится, подхваченный быстрым потоком. Сердце моё стучит в висках. В этот раз тёмная хмарь оказалась упрямой, я дольше обычного возилась с ней, но свет прорвался наружу, в глазах снова появились блестки, а тело наполнилось радостью. Пока этот фокус срабатывает, я неуязвима...
Весь мир кажется мне сейчас комнатой дяди Юры… Я вырвусь. Я напишу эту книгу. Есть такое дерево сейба в Южной Америке. Его высота доходит до 70 метров, но вначале оно не может как следует расти из-за недостатка света в джунглях. Достигнув высоты человеческого роста, оно сбрасывает листья и останавливается в росте в ожидании лучших времён. Иногда 20 лет ждёт, иногда больше.... Ждёт, когда те, что заслоняют ему свет, рухнут. И такой момент наступает, и сейба снова стремится вверх, обгоняя другие деревья!
Я — сейба, и мой лес меня не предаст. Я сниму этот фильм. Осуществлю всё, о чём мечтала. А иначе — какой смысл?»
«… Белые мощные крылья ангела, жёлтые глаза убийцы на круглой голове. Похоже на полярную сову без ног. Прекрасный зверь, не знающий о своей красоте. Кто ты? В пространстве небыли, между светом и тьмой… В.И. сказал, что полярные совы здесь не летают. А Окулина пригорюнилась. Плохая примета, говорит…»
Это была последняя запись. Сергей улыбнулся. Он обнаружил за этим старым дневником живую душу — сильную и молодую, прихотливую, растерявшуюся от свалившихся на неё невзгод. Многое из написанного ему уже было известно. Он пролистал тетрадь обратно, от бисерного устоявшегося почерка дойдя до крупных детских каракулей. Он прежде не видел дневника, где автор делал бы первую запись ребёнком и последнюю — взрослым человеком. Кое-где строчки были вымараны, страницы вырваны.
«К маме неожиданно... Вова Ермаков... я попросила передать... сожалеть о том, чего не было», — это Сергей неожиданно обнаружил на переднем форзаце тетради. И следующая за этим запись… Она была коротенькой, но, читая её, Сергей чувствовал, как в животе его образуется неприятная тягучая пустота.
«Лидины показания на меня. Мир уже не будет прежним. Добро и дружба, любовь и преданность, союз двух душ. Выплакать такое невозможно».
— А кто до меня интересовался этим дневником? — стараясь не выдавать своего смятения, спросил Сергей у смотрителя. Тот уже минут как пятнадцать деликатно позвякивал ключами, ему пора было закрывать музей.
— Да приходила одна девушка, представлялась свободной журналисткой.
— Не эта? — Сергей показал мужчине фотографию Маши в своем мобильнике.
Смотритель неуверенно покачал головой: журналистка была серой мышкой, а в мобильнике такая красавица. Впрочем, некоторое сходство всё же имеется.
Выйдя из музея, Сергей пошёл в супермаркет, взял там с полки золотисто-коричневую бутыль ¬с незнакомым ярлыком. В прежнее время он ни за что бы не стал рисковать, покупая подозрительный алкоголь.  Но сейчас ему было почти всё равно. Пусть будет палёная дрянь. Пусть тело сравняется с душой. 
Небольшая очередь к единственной кассе почти не двигалась, потому что один мужик (Сергей мысленно обозвал его «абырвалг») сначала пожаловался кассирше на дырку в упаковке и попросил заменить товар. Потом мужик пожаловался на рваную купюру в сдаче. И под конец, уже отойдя и вернувшись — на то, что его собственный пакет порвался:
— Продайте-ка мне пакетик.
В магазине было душно и жарко.  Стоявший в очереди мальчик положил руки на замороженную курицу, которая находилась у его матери в переполненной тележке, и вскрикнул: рядом с курицей громко забилось живое. Это была большая рыбина в пакете.
Сергею показалось, что он тоже задыхается, как эта рыбина.
—  Извините, очень тороплюсь, мне без сдачи.
Бросив приготовленные деньги удивлённой кассирше, он быстрыми шагами вышел из магазина. В гостинице выпил бренди и спал, пока его не толкнули. Часы показывали четыре утра, рядом никого не было. Последние дни он привык просыпаться именно в это время. Это боль толкала его.
Сегодня она состояла из жалости ко всем — к Даниэле, к Люси, к себе самому, к умершей бабке, к испуганной матери, к загубленной молодой жизни, о которой он прочитал в дневнике. Даже к Маше, которая так и не захотела раскрыть свою тайну. Как он мог продолжать любить её? Было в его чувстве что-то болезненное. В минуты здравомыслия он сам это понимал и с тоской вспоминал о спокойном счастье с Люси. Но без Маши ничего не имело смысла. Как жить дальше?
«Посмотри на меня, Господи! — мысленно закричал Сергей, умоляюще глядя в гостиничный потолок. — Вот я весь перед тобой сейчас. Почему не спасаешь меня?» Он не надеялся на ответ. Ведь столько людей шепчут или кричат эти слова, с надеждой всматриваясь туда, куда им до времени нет пути.
«Я даю тебе силы», — неожиданно прозвучало в его сердце.
Ему ответили! Воспряв, Сергей принялся снова горячо просить, теперь уже не за себя — за ушедшую бабку, убеждая, что она была не таким уж плохим человеком. Молитва у него получилась нескладная, торопливая, совсем неправильная, но он не знал ни одной правильной и просто умолял, как будто разговаривая с очень близким человеком. Человек этот был одновременно и всемогущим, и понятным ему. 
Сергей напомнил, какой жертвенной была бабушкина любовь к нему, её внуку. Потом он перечислил случаи, когда Лидия Николаевна добро чужим делала… «Она смешная была... И животных жалела... И мальчишку соседского в пруду спасла. А в церковь не ходила, потому что в безбожное время выросла»
После этой мольбы Сергею стало легче. Где бы бабуля ни была сейчас, её там любят.
А он, радуясь возможности быть услышанным, осмелился просить теперь и за Машу. Чтобы сделали её теплой, искренней, любящей… И тут же остановился, догадавшись, что просьба эта неуместна и даже бестактна, и что ему не ответят. 
Но с души словно камень упал. Он больше не чувствовал себя одиноким. Ворочаясь на скрипучей кровати в предрассветных сумерках, Сергей решил первым же утренним рейсом отправиться в деревню, где когда-то жила Ася Грошунина.
— Маршрутка сорок два отправляется сейчас, народ, грузись давай, следующая через час!
Зазывала в ритме рэпа приглашал народ в микроавтобус.  Именно сорок второй номер Сергею был нужен. Маршрутка долго ползла по дороге, которая, чем дальше, тем хуже становилась. Невыспавшийся Сергей, позёвывая, наблюдал из окна за прихотями северного неба, менявшего свой цвет от серого до пронзительно-синего. Вместе с небом менялся цвет озёр, в которых оно отражалось.
Сергей вытащил из кармана пуговицу в форме жёлудя и задумчиво покатал между пальцами. Пальцы почернели от старой меди. В желудке было противно после бренди. И на душе не менее скверно. От предутреннего воодушевления и следа не осталось.
Пора завязывать с алкоголем, так можно с ума сойти, в который раз предупредил себя Сергей. С чего он вообще взял, что Бог станет с ним разговаривать — с пьяным, который вдобавок просит за свою любовницу?  В мире полно других, настоящих и более зримых трагедий. Все страдают.
Человек рождён для счастья… До чего пошлая фраза. Сегодня ты уверен, что счастлив, а завтра говоришь: «Нет, я только думал, что я счастлив»
В детстве Сергей каждый раз, проходя с родителями по «Октябрьской-кольцевой», засматривался на таинственную нишу в конце вестибюля. К ней вел ряд факелов на стенах. В нише за створками резных ворот сияло голубое небо. Сергею казалось, что это вход в волшебную страну.
Повзрослев, он узнал, что на самом деле за красивыми воротами находится подсобка для хранения швабр и прочего инвентаря. А безоблачное небо — лишь голубая подсветка, плод архитекторского воображения. Архитектор хотел, чтобы пассажиры забыли о том, что находятся на глубине сорок метров…
  Иллюзии, воздушные замки, химеры. И мы гоняемся за ними. Люди, всю жизнь ожидающие счастья, на самом деле страшно несчастливы. Если бы их заранее предупреждали, что здесь не санаторий, а исправительная колония, то они бы реже травились и бросались из окон.
И ведь обязательно наступает момент, когда становится ясно, что о счастье и не надо было просить. Оно было рядом. Просто оно выглядело не так, как в твоих фантазиях. Ты смотрел в его доверчивые глаза и ты их предал. Каждому посылают родную душу, а уж как ты обходишься с нею — это на твоей совести.
Пассажиров в маршрутке кроме него было всего двое — хмурый мужичонка с новым аккумулятором под ногами и вульгарно накрашенная блондинка. У мужика зазвонил мобильник.
— Я сейчас в магазине нахожусь, да-да, через пять минут подойду, — сказал кому-то мужик. — Я высокий такой, в зелёной куртке…
Искоса поглядывая на говорившего, Сергей оценивал масштаб его вранья. Мужик был в чёрной куртке, маленький.
Потом сидевшая напротив Сергея блондинка устроила целое представление. Она достала из своей сумки пакетик с жареными семечками и начала грызть их, надкусывая и аккуратно раздвигая кожуру длинными наклеенными ногтями. Доев семечки, внимательно разглядела свои ногти, сосредоточенно вычистила их, вытаскивая остатки.
У неё было тщательно накрашенное лицо, где без внимания не был оставлен ни один квадратный сантиметр: замазка, румяна, тушь, помада — всё на своих местах. Её аккуратно уложенные густые волосы оказались париком. Когда ей стало жарко, она просунула под него палец, чтобы почесаться.
—  Михалыч, высади нас перед старой дорогой, — по-свойски попросила блондинка водителя.
—  Да помню я, помню, —   недружелюбно откликнулся водитель.
Странная пара вышла. Перед тем блондинка успела достать зеркальце, чтобы проверить, в порядке ли макияж и ровно ли сидит парик.
Сергей невольно усмехнулся: до чего кучерявый народ тут живёт.
—  Черти неместные. Цыгане, — вдруг сказал водитель. —  Ладно, хоть не воруют.
—  Не похожи на цыган, — удивился Сергей. —   Откуда они?
—  Да кто их знает… Ниоткуда. Пришли вот, табором стали…
Сергей вспомнил, как не любила цыган бабушка. Даже не то, чтобы не любила. Боялась. Едва завидев их — женщин, мужчин или детей — она суеверно отворачивалась, тихо жалуясь самой себе: «Ну вот… Не к добру».  Откуда у неё это было? Теперь уже не спросишь.
Она всегда становилась беспомощной, когда дело касалось её суеверий, и при этом была такой смелой в отрицании Бога. С насмешкой говорила про свою богомольную мать…  Комсомолка тридцатых — конечно, она не просила отпеть себя. Но Сергей на похоронах организовал всё, как положено.
Скорбь из-за ухода бабушки не сразу нашла выход. По дороге на похороны он удивлялся равнодушию матери. Неужели до сих пор не простила? — Вид у неё был совсем не траурный. Она даже ресницы накрасила.
Её мир рухнул, когда она подошла к гробу. Лидия Николаевна лежала, неожиданно красивая, умиротворённая, похожая в своём гриме на спящую иноземную гостью.
— Прощай.
Мать принялась укладывать белые хризантемы в ногах покойницы, и вдруг запуталась с сумкой, цветами, цветочной обёрткой. Слёзы ослепили её, тушь потекла по щекам.
Она призналась потом Сергею, что не узнала бы бабулю, если б не родинка у той на лбу. Она увидела эту знакомую с детства родинку и вдруг почувствовала себя страшно одинокой — словно на необитаемой планете. Чувство было недолгим, но очень острым…
Через три дня после похорон покойница явилась  Сергею во сне. Это был даже не сон, а дремота, какую позволяешь себе после первого звонка будильника. Бабка — нагая, с коротко остриженными волосами, зрячая, помолодевшая — радостно вплыла в комнату, присела на постель рядом с любимым внуком. Он расплакался: «Ты же умерла». «Я жива», — загадочно улыбнулась она.
Через месяц случился ещё один сон. На этот раз бабуля показалась умудрённой и грустной. «Я жалею о многом», – сказала она. Тогда Сергей не мог серьёзно относиться к этим снам, но сегодня он был готов разглядеть в них смысл…
Дорога становилась всё хуже. Асфальт закончился, теперь машина медленно пробиралась по бетонным, не слишком ровно уложенным плитам. Потом и плиты закончились. Водитель выкручивал руль, объезжая знакомые рытвины на раскисшей дороге. Маршрутка миновала крошечную деревянную часовню, где с трудом смогли бы поместиться даже двое молившихся, и остановилась на развороте.
— Конечная, — объявил водитель своему последнему пассажиру.
Деревня показалась Сергею вымершей.
— А здесь вообще живет кто?  — с сомнением спросил он.
— Если б не жили, то маршрута не было бы. Вон там люди, где брадец на заборе.
На заборе сохла рыболовная сеть. Сергей распахнул незапертую калитку и удивился дружелюбию хозяйской собаки — она не спеша вышла навстречу, завиляла хвостом. Хозяин был таким же добрым и неторопливым.
— Ася Грошунина? Нет, точно такую не знал... Я здесь всего с шестьдесят первого года живу, — сказал он. — А из старожилов у нас Олёй Чуппуев, через пять домов от меня. Как увидишь качули да грянки вспаханные, значит, там он и живёт...
Олёй оказался голубоглазым и широкостным стариком. На вид старожилу было не больше семидесяти.
— Ленка, Олька, что вы тут шелыгаетесь, не слышно ничего! — прикрикнул он на носившихся по избе раскрасневшихся девчонок, и объяснил гостю. — На каникулы приехали, озорницы... Извиняйте, я не расслышал, так кого вы ищете?
Сергей повторил свой вопрос.
— Ах, вон оно что, — Чуппуев отозвался так многозначительно, что у Сергея сжалось сердце.
— Вы не стойте на пороге-то, — сильно окая, перебила их разговор жена Чуппуева, — заходите в дом-то...
— Сам я её не видел, но имя запомнил, — сказал хозяин, усадив гостя за накрытый потёртой клеёнкой стол. — Мать моя фельдшерицей здесь была, она эту Асю лечила. А зачем она вам?
— Я с её внучкой знаком, — объяснил Сергей хозяину. — Ведь у Аси было потомство?
— Потомство? — Олёй недоуменно пожал плечами и переглянулся с женой. — Конечно, всяко быват...
Во взгляде его было написано большое сомнение, что та ссыльная девушка успела выполнить свое женское предназначение на земле. Впрочем, мать рассказывала ему только про Асину смерть. Такое забыть трудно, потому что перед самым её концом молния расколола старое дерево во дворе.
Сергею стало не по себе. В прежние времена он снисходительно улыбнулся бы, слушая подобные россказни. Но сейчас, в этом месте, верилось чему угодно. Он заставил себя допить чай с творожными шаньгами, и сказал, что хочет уехать следующим автобусом. Сергей достал мобильник, чтобы проверить расписание маршруток в интернете. Связи не было¬.
— Вышка-то от нас далековато, — объяснил Олёй. — По-разному работает. Быват, целый день молчит, а то вдруг — нако! — сразу все интернеты ловишь, будто свой спутник в космос запустил. 
Гостеприимный хозяин вывел гостя на улицу.
— Во-о-на, где она умерла, — Олёй показал на покосившийся домик.
 Старые дома в этой деревни были седыми, даже серебристыми. Готовая декорация для фильма ужасов про деревню ведьм, подумал Сергей. В средней полосе таких не увидишь. Для подобной серебристости нужны местная древесина и долгие годы под северным небом. 
Олёй привёл его в Асину избу. Там давно не жили. На печи валялись тряпки, в углу стояла сломанная прялка. Качались в углу на сквозняке высохшие до черноты травы. Длинная деревянная жердь, зачем-то просунутая через железное кольцо на потолке, рассекала комнату надвое, свешиваясь свободным изогнутым концом почти до пола.
— То очепа, — заметив удивление Сергея, объяснил Олёй. — В старое время на них зыбку с ребёнком вешали, чтоб по всей комнате её, значит, перемещать.
Его внучки испуганно завизжали, показывая в угол. Там валялась голова городской куклы.
— Чего орёте? Подумаешь, бобка… глазья из угла таращит.
Но оробевшие девочки потащили деда на улицу.
Сергей ещё немного постоял в избе. Уходя, он обернулся: ему показалось, что на него смотрят.  Это была всего лишь голубоглазая кукольная голова. И на улице Сергея встретили три пары голубых глаз, ярких, как небо над деревней — Чуппуев с внучками дожидался во дворе.
— Вот здесь ёрнуло, и напополам, — объяснил Олёй, кивнув на расколотый сухой ствол.
Сергей поблагодарил его и, сам не зная почему, направился к лесу.
— Вы по похте шагайте, — крикнул ему вслед старик, — где повыше и где мох растет! А иначе, только ногу поставишь, сразу погряжаешься...
На поваленной осине росли серые грибы-рядовки — четыре шляпки дружно тянулись из бархатного мха. Сергей присел на сырой ствол, достал из кармана грошунинский кольт. Погладив выгравированную на металле дарственную надпись, он поднёс пистолет к голове и болезненно скривил губы, будто собираясь заплакать, но тут рядом забормотали, а за его спиной раздался шум крыльев.
Он обернулся, увидел огромного ворона, низко взлетевшего над кочками. Ворон не каркал, именно бормотал. Не набирая высоты, он неспешно сделал несколько кругов над топью и совсем исчез из вида.
Сергей провожал птицу взглядом, когда в его сознании вдруг отпечатался мгновенный образ женского лица, огромного и скорбного. Это ёлки образовали треугольный просвет своими вершинами, и в него попали два листочка с ближней березы. Но Сергея пробрал озноб — он-то знал, что это были глаза. Он дважды стрельнул в это жуткое лицо, выбросил пистолет и побежал, не разбирая дороги. Болото завздыхало, зачвакало под ногами.
Сергей остановился, лишь когда выбился из сил. Перед глазами все ещё мелькали чёрные коряги и заросли папоротника, но он уже разглядел деревенский погост с низенькими воротами. Кладбище было расположено на склоне горы, среди старых елей. Оно состояло из едва заметных холмов с крестами.
На этих скромных северных крестах, защищенных домиками-кровлями, были лаконично вырезаны лишь даты смерти и инициалы умерших. Но на одном Сергей обнаружил целую фразу: «Трава сохнет, цветы вянут, жизнь человеческая — мгновенье. Грошунина А.И. 1924 —5.VII.1952». Красота, рождённая Севером, походила по белому свету — кем-то по достоинству оценённая, кем-то поруганная или даже высмеянная — и вернулась в родные места, которым всегда принадлежала.
Он рухнул на траву рядом с крестом, вытащил мобильник. На этот раз связь была. Трясущимися пальцами набрав в поиске «Отче наш», Сергей открыл молитву и принялся читать её вслух, вкладывая в каждую строчку свои отчаяние и последнюю надежду.
Он читал медленно, боясь ошибиться. Так терпящие бедствие старательно выговаривают каждое слово, перед лицом смерти посылая сигнал о помощи.
Он знал на память только начало, не имея представления, о чём вся молитва. Потому что не интересовало это его никогда. Хотя он как-то даже произносил её по-английски на похоронах деда Люси. Священник в белой реверентке сказал прочувствованную речь, потом попросил всех взять молитвенники, приготовленные у сидений. Англичане читали «Отче наш» хором, их торжественное многоголосие волновало душу, но Сергей и тогда не задумался.
Возможно, он ничего бы не понял в те годы, даже перечитав на родном языке. А сегодня, когда он впервые молился всем телом, всем существом своим, помощь была в каждой строке.
—  Ибо Твоё есть Царствие. И сила. И слава. Вовеки. 
Получается, эти важные слова ждали Сергея почти половину его жизни. Но ведь с ним говорили всегда, посылая встречи и события! Он хотел только счастья и сердился из-за испытаний, не понимая, что они были способом напомнить, для чего он, Сергей, пришёл в этот мир. Неужели случившееся с ним было предрешено задолго до того, как он покинул Москву?
Ветер принес жалобную песню, исполняемую двумя тонкими голосами. Это внизу пели на качелях небесноглазые внучки Олёя.
Ты ау-ау, Катюша, наша милая подружка.
Не в лесу ли заблудилась, не в траве ли заплелась.
Кабы в лесу заблудилась, всё бы в лесу приклонилось.
Кабы в травушке сплелась — трава шёлком повилась.
Их дед, готовясь к зиме, рубил дрова.
Сергей только сейчас заметил белый дымок, курившийся над баней. И рыбака, который сидел на мосту. И старуху из крайнего дома, она копошилась в огороде. Он вспомнил себя мальчишкой, который любил сидеть на крыше летнего дачного душа, рядом с разросшейся яблоней.
Как хорошо было залезать туда по шаткой деревянной лестнице, срывая яблоки с веток. А потом на высоте хрустеть этими летними плодами — сочнейшими, прозрачно-желтоватыми, сорта «белый налив» — и любоваться крышами, садами, кромкой леса, соседскими белыми голубями, двойной радугой на яснеющем небе. Воспоминание о том простом прекрасном мире наполнило Сергея благодарностью.
Он вдруг почувствовал себя избранным и тотчас укорил себя за это чувство, а потом опять обрадовался и поблагодарил за настоящие любовь и красоту, за солнце после дождя, за эти пронизывающие поющие девчоночьи голоса, за яблоню, которая была в его детстве. А ещё за то, что он в состоянии вот так благодарить — мысленно, в полной уверенности, что его слышат.
На свете у каждого человека есть место, специально для него выбранное. И нужное время, когда человек туда должен прибыть. И вот он стоит у главных ворот.  Дождь, ветер, ураган — что там ещё мешало человеку идти дальше — всё это вдруг прекращается. В сером небе словно распахивается пронзительно голубое окно, из которого льются потоки света. Впервые за несколько дней человек видит солнце. Краски сразу становятся яркими, мир преображается, и человек понимает, почему душа так торопилась сюда, его самого опережая.
Эта северная деревня была не такой уж мрачной и заброшенной, какой показалась вначале. Размеренность и мудрая наивность её жизни, верность северян родному очагу и патриархальному быту трогали сердце. И Сергей подумал, что едва не разрушил свой собственный дом.
Хуже того, он, безумец, своё дитя единственное, невинно пахнущее мёдом и молоком, этот подарок Божий с глазами, прямо из души распахнутыми, чуть не променял на... на… Нужное слово не находилось. Да и не было желания снова заглядывать в бездну, на краю которой он так долго стоял.
Он теперь с каждой минутой отодвигался от неё и при этом не испытывал прежнего страха. Чего ему бояться в этом светлом мире, покрытом переливающимся голубым куполом? —Только собственных ошибок.
Послышались удары колокола. Чья-то заботливая рука раскачала его в деревянной часовенке у дороги. Звон был неожиданно громкий и радостный, едва не задорный. Он показался добрым предзнаменованием. У Сергея почти прошла дрожь, он уже знал, что завтрашнее утро впервые не принесет боли.
Надо поскорее вернуться домой! ¬Сергей направился за ворота, но резко остановился, быстрым шагом прошёл обратно к погосту и положил на Асину могилу медный жёлудь.
— Прости.


Рецензии