Любовь к большому камню

Жил-был камень. Совсем юный. Однажды ему стало скучно, и он отправился в путешествие. Но путешествовать он не умел, сразу застрял и расстроился.

- Я говорю – я армян, а ти кто? Он малчит. Я вижу, он еврей. Пачиму он малчит?
Голос Ашота Тавадяна из коридора обстреливает мой сон прямой наводкой. Наверно в десятый раз за 5 минут. Ашот больше ничего не произносит, только: «Я говорю – я армян, а ти кто?». Произносит с нажимом, который продавливает дверь палаты и окончательно будит меня. Я быстро встаю, надеваю халат и выхожу в отделение. Половина восьмого вечера. В метре от двери на привале отдыхает группа из пяти стариков. У себя они открыли окно и пережидают проветривание. Процесс называется «коллективно пробздеться». Хотя деды стоят рядом, Ашот рассказывает историю каждому отдельно.
- Я говорю – я армян, а ти кто? Он малчит. Я вижу, он еврей. Пачиму он малчит?
Увидев свежие уши Тавадян переключается на меня.
- Днем дурака привезли. По скорой. С задэржка. Я ему говорю – я армян, а ти кто? Он малчит. Я вижу, он еврей. Пачиму он малчит?
Я с трудом после сна соображаю – у Тавадяна в палате новый сосед с закупоркой мочеточников. Сосед отказался заполнить национальную анкету. Ашот оскорблен. Во-первых, скрытность нарушает закон больничного товарищества. Во-вторых, если еврей не говорит Ашоту, что он, еврей – еврей, значит этот еврей думает, что Ашот плохо относится к евреям.
- 70 лет живу, - кипятится Тавадян, - что плохо я им делал? У меня внуки евреи. Пачиму он малчит? У меня «там» все друзья евреи… у меня «там» друг был…
«Там» значит в Армении. Значит Ашот собирается рассказать новую историю. Истории у него нескончаемые и бесконечно выдуманные. Он неудержимо хвастается, про машину, про дом, про влиятельных друзей. Хвастается не для того, чтобы набить себе цену. Просто Ашот старается сделать истории интересными, чтобы развлечь, чтобы развеселить коллег по несчастью. За это его рассказы любят. И все с ним на «ты».
- Извини, дорогой, я тороплюсь, потом дослушаю, - перебиваю я армянина.
Я действительно тороплюсь. Местный антибиотик превратил мой кишечник в мешок с мыльными стенками. Стоит мне шелохнуться и его содержимое норовит соскользнуть вниз, наружу. К тому же на ужин давали манную кашу и томатный сок. Кажется, они друг другу не понравились и решили немедленно съехать с адреса. Больница большая, до посадочной площадки далеко и я, чинно кивнув дедам, без паузы направляюсь к уборной. Но перед целью невольно торможу. Очень уж живописен вечер в урологическом отделении.
Это в терапии вечера вялые, бесхозные. В урологии конец дня наполнен смыслом и движением. Коридор отделения незримой чертой разделен на две части. Поток людей вдоль стен двусторонний. Ординаторская и кухня обозначают старт и финиш больничного круговорота. В одной колонне стихийно собрались старики, другая, встречная - заметно моложе. Старики с голыми ногами и «плавучими якорями» у щиколоток – мочеприемниками. Их ставят после операции. Вешают на шею бинтовой повязкой. Мочеприемник метровой примерно трубкой подсоединен к катетеру, который на 10 сантиметров выглядывает из мужского хозяйства. Внизу он оканчивается пакетом, с одного бока прозрачным. Чтобы врачи наблюдали урину пациентов в реальном времени. Изюминка в том, что мочеприемник и белье несовместимы. Натянуть трусы или кальсоны, если между ног до пола болтается шланг с двухлитровой емкостью в финале, практически невозможно. Единственная приемлемая одежда – халат. На голое тело. Но Донецк город пролетариев. Аристократические мужские халаты здесь не в чести. Поэтому стариковские халаты в нашем отделении женские. Кто у жены взял, кто у дочери. Седьмой день я здесь, но вечерний показ урологических мод поражает как в первый раз.
Ветеранская колонна следует в концентрированном молчании. Все истории рассказаны в палате. Во главе процессии Владимир Борисович. 77 лет. Халат у него темно-синий с серебряными искрами. Плечики подняты и прошиты. Кокетливый поясок оканчивается тряпичными колокольчиками, ниспадающими на колени. За Владимиром Борисовичем семенит Гера. Самая сволочная личность в отделении. 68 лет. Крошечный мужик без бедер и плеч. С цилиндрической, как конвейерный ролик, головой, начисто лишенной волос. Когда Гера стоит, его путают с подержанным рулоном обоев, прислоненным к стене. Когда идет –  огромный зеленый халат сползает с его плеч, обнажая высохший до костей торс. Прикид сбивается к ногам и волочится по полу. Полная иллюзия, что навстречу вам выступил огрызок швабры с мокрой тряпкой. Гера эпицентр плаксивых скандалов, истерических жалоб и мрачных пророчеств. Следующий по списку дедушка Митроша. 84 года. Он в юбке. Халата он не нашел. Легкой летней юбке из белого когда-то сатина. Приталенной широкой резинкой. В коридоре прохладно и дедушка Митроша накинул коричневый шерстяной платок. На голое тело. В спину ему дышат два деда в красном бархате. Надо же, город миллионный, а вот вышло, два одинаковых халата встретились в одном мире. Голые ноги их хозяев, их седина, благородный цвет материи переносят нас в античный Рим.
Зачем бредут эти люди? Куда? Объяснение простое. В палатах урологии к вечеру становится совсем кисло. Процедуры закончены, капельницы откапаны, ужины отужины, книжки прочитаны, родственники разошлись. Унеся с собой свежесть и живые впечатления. Больные остаются один на один с жеванными постелями, исколотыми задницами, высокой температурой, тревогами и запахом урины. У кого-то из-под катетера протекает моча. Кто-то сливает мочеприемник в пластиковую бутылку и промахивается мимо горлышка. Кто-то сушит на батарее мокрую пеленку. Отчего аромат урологии приобретает стойкость боевого отравляющего вещества. Вечером любое место лучше больничной палаты. Даже больничный коридор. Но просто стоять в коридоре больно. Антибиотик бьет по почкам. Нужно расхаживаться…
Вторая колонна кардинально отличается от дедовской. В ней нет катетеров и халатов. Возраст процессии 25-55. Участники в спортивных костюмах. Движутся они резво, даже резко. Постоянно приседая, боксируя и подпрыгивая. Вечерняя тренировка общества «Трудовые резервы». Колонна занята важной задачей. Она пытается «родить». У каждого из этих «спортсменов» в почках или мочевом засел камень. Подробить его стоит от 20-ти штук рублей. По донецким реалиям две-три месячных зарплаты. Понятен интерес «спортсменов» родить самостоятельно, без дробления. Они пьют мочегонное жменями, пьют декалитры воды и всеми доступными способами трясут свои тела. Энергичность второй колонны несовместима с дряблостью первой. Два мира, два Шапиро.
Из ординаторской высовывается могучая фигура дежурного врача по кличке «Голова». Как-то пациент пожаловался ему на сильную мигрень, мол, голова болит целый день. – У меня всю жизнь болит, - немедленно ответил доктор.
Опытным взглядом «Голова» выцепляет своего «спортсмена», - Ну, что, родил? Опять нет? Пей больше. И булками шевели. Давай-давай-давай. Последний день жду, потом начну стрелять.
- Парад принимаешь? – медсестра Кира стоит у меня за спиной. Она в красной униформе.
- Ага, - отвечаю я, - кавалеров ордена святого Писуария на шею.
Кире шутка не нравится. Но я чист. У меня висит такой же «орден». Медсестре около сорока. Но возраст виден только в упор. Крепкое, ухоженное тело. Короткая стрижка, аккуратный носик, небольшая грудь, точно прорисованная попа. Рост 160. Такие четкие фигурки бывают у гимнасток. Кира дежурила в первую мою ночь после операции. Ночь тяжелую. Меня трясло, я зачем-то встал, пошел к подоконнику и грохнулся. Сестра заходила в послеоперационку 6 раз. Капала и колола. Меня не попускало. Тогда Кира поставила стул в ногах моей кровати, сказала, - Не волнуйся, я с тобой посижу, - села и моментально заснула. Форменную курточку она оставила в сестринской и спала в футболке. Вид женщины в «гражданском» успокоил меня. Я заснул сразу за ней. Есть что-то глубинное в мужской психологии. Мужик чувствует, если рядом с его постелью женщина, можно не беспокоится. Женщина нужное заметит и поправит…
После уборной мне предстоит пережить ключевое событие дня. Звонок маме. Я возвращаюсь в палату, киваю Тавадяну и мысленно составляю вечерний отчет. Палата моя почти игрушечная. На две кровати. Я здесь один. Мне нравится, что из центра комнаты сделав полшага можно дотянутся в любой угол. К холодильнику, умывальнику или окну. Еще нравится 8 (!) светильников и 8 выключателей к ним. 
Долго оставаться в этой палате я не собирался. «До пятницы» договорились мы с врачом. Но у маленького камня (4 мм в талии), который застрял на выходе из моей почки, обнаружился старший брат. Большой, матерый. 2,2 сантиметра. Он жил в мочевом пузыре, как рак живет в пещере. Когда мочегонные препараты столкнули маленький камень вниз, его большого брата укачало волной. Он проснулся, вылез из пещеры и со злости исцарапал мне слизистую. Я ходил в туалет с закрытыми глазами. Страшно. Не моча, а марганцовая вода, который мыли тарелку с буряковой икрой. Раздробить большой камень не получилось. Врачи разрезали мне живот, пузырь и только тогда достали большой камень. Теперь он лежал на второй тумбочке в целлофановом пакете. Овальный, со сточенными о стенки пузыря гранями. После него из меня торчали две трубки: катетер и дренаж. Я здороваюсь с ним в начале дня и прощаюсь в конце. Он молчаливый свидетель происходящего. Теперь, когда он видит меня снаружи, мне кажется, камень относиться ко мне с большим скепсисом. Мир, в котором я живу, действительно не очень. Что ж завтра придет новый день, может он принес удачу.

Проспать в больнице утром невозможно. Выпейте ведро снотворного - вас разбудят. Выпейте два ведра – разбудят. Умрите, вас все равно воскресят, разбудят и вставят термометр.
В 6.50 утра Кира включает в моей палате сразу четыре светильника. – Всплываем, - говорит она, - подъем!
Я просыпаюсь, принимаю градусник под мышку и смотрю на мочеприемник на полу. За ночь он раздался, опух. Будто его укусила пчела. Литра полтора я в него влил. Объем меня не волнует. Меня волнует цвет. Цвет поганый, темно-вишневый. Восьмой день после операции, а моча красная. Пора бы ей посветлеть. Интересно, что скажет врач?
В Голливуде мой врач брал бы Оскары чемоданами. За роли коррумпированных полицейских или палачей мафии. Короткий, широкий, с мутными глазами навыкат, надутыми багровой губкой щеками до габаритов плеч, и носом, который, словно космическая антенна, собирался раскрыться, но раздумал, и так и остался свернутой фигой. Если бы я встретил своего доктора в подворотне, я энергично отдал бы ему все ценное. И еще вызвал такси. За свой счет. Без лишних звуков. Кстати, скоро я понял, лишних звуков доктор не любит. Ни на вход, ни на выход. Он сам молчит, и чужую речь не празднует. Он напоминает глубоководную рыбу, которую насильно вытащили на поверхность. Обалдевшая рыба смотрит на мир и не находит слов, чтобы выразить удивление увиденным.
В истекшую неделю свидания с врачом проходили по шаблонной схеме. Утром, без 5-ти восемь глубоководная рыба в белом халате вплывала в палату, смотрела огромными глазами на мочеприемник, потом на тумбочку, где лежали таблетки. Потом рыба кивала головой, и я по кивку сдергивал одеяло с пуза, чтобы рыба оценила послеоперационную повязку. После чего рыба выплывала из помещения. Я торопливо сыпал ей в спину показания термометра, подробности ночи и болевые симптомы, но белый халат неотвратимо, белым парусом, удалялся от необитаемого острова моей палаты. Я снова оставался один.
Сегодня процесс проходит строго по плану. Подход, кивок, отход. Корабль уплыл. Ладно, рефлексировать некогда. После доктора у меня остается всего полчаса на личные нужды. На душ в умывальнике, туалет, проведывание корешей и звонок маме. Я все успеваю и ровно в 8.30 стою у дверей перевязочной. В очереди я сразу за Колей, соседом. Он живет в палате напротив. Коля электрик. Двухметровый витязь лет под 60. Катетер у него уже сняли. Остался только шов. От пупка до лобка. «От Берлина до Камчатки» говорит Коля. Шов не позволяет ему носить обычное белье. Оно в поясе давило бы точно на свежий рубец. Поэтому Коля заворачивается… в скатерть. Дешевую китайскую скатерть с бахромой по периметру. Сбоку на бедре он фиксирует ее прищепкой. С чувством юмора у электрика порядок. Образу мужчины в восточной повязке он соответствует. Коля ходит по больнице танцующей походкой (насколько позволяет рубец) и мягко бормочет под нос «Джимми, Джимми, Ача, Ача».
Он из Моспино. Если коротко: Моспино - жопа мира. Нет, сейчас, когда есть маршрутки, это ближе. Но все равно далеко.
- Коля, у вас в Моспино знают, что Великая Отечественная уже закончилась и немцы ушли? Или на входе до сих пор староста со шмайсером аусвайсы проверяет? – подначивает Колю следующий за мной на перевязку дед в сиреневом халате.
- Они в Моспино молоко за оккупационные марки покупают, - вторит другой дед в коротком белом халатике намного выше колен. Такой прикид носили французские кинозвезды 70-хх.
- Ой, ой, - отбрыкивается Коля, - в центре живете и уже деловые…
От Моспино до больницы ехать два часа при попутном ветре. Туда-сюда уже четыре. Каждый день не наездишься. Колины жена, сестра и сын разыскали каждый самую большую сумку, загрузили ее продуктами и привезли их за один раз на весь срок его болезни. Он постоянно предлагает мне угощение, я постоянно отнекиваюсь – кишечник и так работает на форсаже. – Я понял, - говорит электрик, - я тебя спрашивать больше не буду. -  Действительно, теперь он заскакивает молча, оставляет на моей тумбочке халву или колбасу, и уходит. Обязательно заглянет перед ужином. Если я под капельницей, он без просьб принесет еду, застелив угол тумбочки газетой. Позавчера в его палате прорвало батарею и Колю временно переселили ко мне. На полдня. В палатах мы лежим обнаженными. Не одеваемся, когда нужно встать на минутку. Например, достать воду из холодильника. Так вот сосед ни разу не засветил интим во время моей еды. Даже если хотел в туалет. А бегает после операции он каждые 20 минут. Все равно Коля лежал, ждал пока я окончу трапезу. И только потом сбрасывал одеяло. Я смотрю на него и в сотый раз убеждаюсь: культура, внутренняя и внешняя опрятность не принадлежат избранным социальным или профессиональным группам. Это свойство конкретной личности.
 На двери перевязочной тем временем мы замечаем рукописную вывеску
«В связи с тяжелым международным положением возврат трусОв на руки категорически прекращен».
Кто-то из больных шухарит. Табличка в тему. По мотивам вечной борьбы урологов с мужскими трусами. По накалу борьба напоминает войну дворников и полицейских из шоу Бенни Хилла.
Часть пациентов упорно ходит в трусах. Это неудобно и опасно. Перевязочные топчаны высокие, полтора метра от пола. Забираются на них через подставку. В процессе подъема и без трусов легко запутаться в длинной трубке мочеприемника и бинтовом хомуте через голову. Нет-нет, да перецепишься, и полетишь вниз. В трусах риск грохнуться с полутора метров носом в пол возрастает на порядок. Белье выворачивает трубку по непредсказуемой траектории. Трубка пружинит и сама ищет ногу, чтобы захлестнуться. Результат – пациент на полу в нокдауне и разбитая в кровь голова. Отвечать будут сестры из перевязочной. Естественно. Поэтому они караулят трусы еще на подходе и безжалостно конфискуют их. Я заметил, отобрав белье медсестра Нина обязательно напутствует жертву, - Завтра придешь с родителями, им отдам, - заявляет она тоном классной дамы, изъявшей рогатку у первоклассника.
Из пяти первых пациентов сегодня, трое в трусах. Терпение Нины лопается. Она выскакивает в коридор и требует от очереди,
 - Выздоравливающие, предъявляем тела на опознание. Хочу видеть эрогенные зоны… Так: вы, вы и вы -  у вас белье. Возвращаемся в палату, снимаем трусы. Нет, так я не приму. Нет халата? Ничего, в одеяло завернитесь. – Нина поднимает голос до торжественных высот, - Последний раз говорю. Запомните сами и писюнам своим передайте: кто в трусах к нам придет, от трусов и погибнет. Вот так!
Нина хорошая сестра. Ей прощают сомнительные остроты и властность, иногда на грани бесцеремонности. Штука в том, что Нине не все равно. Она твердо опекает пациентов. Раздетый на стеллаже пациент может прождать врача вечность. Врач ведь, пока больного укладывают на топчан и отсоединяют мочеточник, в перевязочной не присутствует. Не барское это дело. Доктора зовет сестра, предварительно подготовив клиента. Но у врачей есть куча иных забот, чем заниматься больными. Интересных и неотложных. Они могут прийти на зов сестры, а могут и забить. В перевязочной прохладно, много ли надо голому человеку, чтобы схватить бронхит? Нина ждет пару минут, если врач не появился, она идет в ординаторскую снова. Если и после этого вызова доктора нет, Нина идет в третий раз. Уже с матерком. Субординацию она соблюдает, матерок «в третьем лице», но действует он безотказно. Хронические халтурщики в белых халатах не выдерживают третьего визита Нины и опасливо семенят в перевязочную.
Коллега Нины Люда – женщина с фигурой маленькой атомной бомбы. Но без взрывателя. Ей, в отличии от Нины, все равно. На Людином топчане пациент рискует полежать до трупного окоченения, она и ухом не поведет. Еще деталь. Когда больным промывают мочевой пузырь, пару капель неизбежно выльются на лежак. Нина перед следующим клиентом всегда зыркнет на нянечку, чтобы та протерла обивку. Люда инициативы не проявляет, протрут – хорошо, не протрут, - Бог с ним.
Я после сложной операции. Мной занимается опытная Нина. Она ловко, под локоть, помогает мне забраться на топчан, отцепляет трубку мочеприемника, вкладывает ее в мою ладонь и идет за врачом. Глубоководная рыба в белом халате сразу по прибытии  огромным шприцем закачивает в меня дезинфицирующий раствор. Катетер превращается в хобот насоса. Потом рыба удаляет грязь и слизь из-под головки члена.
- Осторожнее доктор, - робко прошу я. – Не дверную ручку протираете.
Нина смеется. Глубоководная рыба удивленно смотрит на медсестру.

После перевязки мы с Колей идем на завтрак.
Раздатчица Ильинична, пожилая женщина с командирским голосом и вздернутыми плечами, кладет мне 6 половников рисовой каши. Дедушке Митроше она только что положила… три. Я вопросительно изучаю миску дедушки.
- Не смотри на дедов, парень, - строго говорит раздатчица, - у них своя диета: кефир, зефир, сортир. А тебе кушать надо.
Я благодарно киваю и сажусь за свободный стол. Моментально окунаясь в утренний треп столовой. Несколько десятков человек вокруг переваривают пищу и местные новости вслух. Солируют двое дедов со стола напротив центрального окна. Солируют на весь зал.
- Плати мне 200 баксов, я трубу во дворе увижу - я ее сопру, - ворчит первый дед. - Плати мне две штуки баксов, я трубу во дворе увижу, я ее все равно сопру! Менталитет! А теперь у нас город сперли. И почему я должен удивляться? Менталитет!.. Кстати, что за срань ты мне дал почитать. Не книжка, яд!
- Это Костя-Силикон оставил. - Отвечает второй дед. - Ты его застал? Он катетер свой носил, крутой, силиконовый. Не застал? Был тут твердо-православный один. Бог – добро, и все такое. А поговоришь с ним 5 минут: пиндосов сжечь, хахлов утопить, Филарета удавить, масонов расстрелять, еврогейцев передавить. Я - патриот, не нужна мне Европа. И по золотой дороге к ним не пойду. И т.д... Я ему говорю, - Не ходи! Не ходи, Костя. Только операцию, которую тебе сделали, ее французы придумали. Без разреза, чтобы раны не было, тебе опухоль удалили по их методе. Что ж ты «патриот» от еврогейской методы не отказался? Что ж ты боярышником не лечился? Не ходи! Мы причем?.. Знаешь, как он сюда попал? Стал Костя-патриот ссать через соломинку. Аденома за горло его член взяла. Звонит он в отделение, так и так, сможете мне операцию сделать и сколько она стоит? Ему врач спокойно объясняет, что и где. Костя говорит, спасибо, я подумаю, а вы кто? Доктор отвечает «я врач урологического отделения доктор Шварц». Твердо-православный Костя мигом смекнул: доктор Шварц - это вам не доктор Петрыкин. Это бренд! – Доктор Шварц, - говорит Костя,- а вы не могли бы сами сделать мне операцию? Буду признателен. Материально, в том числе. – Хорошо, - мягко отвечает доктор, -  приезжайте. Хотите, приезжайте прямо сейчас. – Костя хватает штаны, бабки и мчит сюда. Пока мчит улыбается. Надо же - повезло. Звонок наугад и сразу козырный врач. В отделении на входе он ловит худого паренька и требует, - Где доктор Шварц? Мне назначено! – Паренек отвечает, - Доктор Шварц это я… - Прикинь, Шварц фамилия нашего Нюси!!! Ты его видел, интерн сопливый на подхвате. У него еще челка пионерская. Врачей в отделении не хватает (до войны здесь анестезиологов было больше, чем сейчас урологов) и его взяли на полный день.
- Да, ну, Нюся?
- Да! Он ни одной операции не сделал. А тут жирный клиент. Нюся солидности в голос по телефону подложил. Вот и вышел «доктор Шварц»… Как борец с масонами на фамилию повелся, а?
- Хорошая у Нюси фамилия, еще никому не помешала.
Взрывной звон посуды глушит разговор. На раздаче скандал. Гера явился в столовую в распахнутом халате, вывалив интим наружу. – Запахнись, паскуда, - кричит ему Ильинична, - здесь женщины. – Пусть не смотрят, - взвизгивает Гера, - здесь больница. Или соскучились? Ильинична, покувыркаешься со мной на простынях?
- С наволочкой покувыркаешься. Ох, и паскудный ты мужик, Гера. Ты не мужик, ты самка мужика. Хуже последней бабы. И половой писюн у тебя на буксире. А, ну, иди отсюда. – Раздатчица швыряет в Геру железную миску. – Гера верещит, - Фашистка, тебя судить надо!
Я встаю и возвращаюсь в палату.
 
Неприятный сюрприз. После завтрака у меня поднялась температура. 37,7. Много для 10-ти утра. Кира приводит врача. Исключительный случай, глубоководная рыба вплывает в мою палату второй раз за день.
- Доктор, что со мной? Почему температура, почему моча красная? – спрашиваю я.
Доктор садится на вторую кровать и по-детски болтает ногами. Минут 5 мы молчим. Наконец он говорит:
- Вас надо вылечить. У вас тряпка вместо мочевого.
- Почему? Откуда у меня такой большой камень?
- Я не знаю.
- Это долго? Катетер хотя бы уберите?
- Если все нормально… Через неделю сниму.
- A быстрее?
- Будем делать как положено. Потерпите. Что надо, я делаю. Температура пройдет, моча посветлеет. - Доктор легко спрыгивает с кровати и уходит.
После его визита меня «накрывает». Больше недели еще лежать. Неделя не так много. Но я рассчитывал на пару дней. А пролежал уже семь. И впереди… Я хочу смыться отсюда быстрее. Здесь странное место. Здесь всем дают одну и ту же таблетку. Антибиотик. Мужчинам, женщинам. Простатитчикам, «каменщикам», больным с водяной на яичке. Всем – одну таблетку. Ее прислали с гуманитарной помощью. Интересно, думаю я, а приди по гуманитарке ректальные свечи, их тоже бы всем давали? Одной системой сестры здесь закачивают 6 капельниц. По 3 дня болтается система на штативе. Врачи… Однажды в дежурство завотделеним, у меня через катетер пошел мусор. Я зашел в ординаторскую показать его доктору. Завотделением пресек мою попытку короткой репликой, - Ой, не надо ко мне так близко подходить! - я ритмично развернулся и вышел. Дедушки, которые всегда клубятся возле ординаторской, возмутились, - Ах ты ж сучечка, бля. Барин! Это он на дежурство пришел. Начальник! Значит, денег им дай и близко не подходи, не требуй! Боря, звони в министерство здравоохранения республики! Пусть прочухана им дадут. Это вообще, это край уже – «близко не подходи»!
- Нет, отцы, никуда я звонить не буду. Лучшее, что мы можем сделать – не злиться, а смеяться. И держаться подальше от всего этого…
Увы, если понимать под «всем этим» не больницу, но и то, что вокруг, держаться подальше у меня не выходит. Совсем.
А еще я поссорился с мамой. Утром позвонила соседка и рассказала, что мама вчера ездила «пересекать». Донецкие пенсионеры, чтобы иметь надежду на украинскую пенсию, раз в два месяца должны приехать на контролируемую Украиной территорию. Хоть на пару часов. Мама сердечница. Ей и в участковую больницу в трех минутах от дома не всегда можно. А она поехала фактически через линию фронта. Я позвонил ей, накричал, сильно накричал. Она в ответ бросила трубку. Первый раз в жизни.
Я не выхожу из палаты до вечера, зажав камень в кулаке. Мне кажется, я не должен разжимать ладонь. Раскрою – и беда протечет сквозь пальцы.
Я смотрю в окно, считаю в свете фонаря ветки на дереве рядом. Если число окажется четным – меня выпишут раньше.  Сбиваюсь и начинаю сначала. Стук в дверь выводит меня из горькой дымки. Только один человек стучится в этой больнице. 
- Не заперто, Ашот, - кричу я.
- Добры вечир ваши хати, - улыбается он. Он хотел сделать мне приятное и поздоровался на украинском.
- Добрый вечир, дядьку. Проходьте, сидайте, - приглашаю я.
Ашот осторожно садится на край свободной кровати, -  Ты обед не был, ужин не был. Пачиму не был? Борья, тебе плохо?
- Нормально, Ашот. Я домашнее ел.
- У тебя нет домашнее. Твоя жена видел. Два раза он голыми руками шел, ничего не прынес. Зачем говоришь, кушал? Тебе дать кушать? У меня есть кушать! У меня «там» кушать был, один ден Лала готовил – неделя вся улица ко мне шел кушать… Бульон будишь?
- Нет, спасибо.
- Пачиму нет? - Вдруг Ашот делает большие глаза и шепчет громовым голосом, - Борья, может ты выпить хочишь? Для аппетита. Я внучка скажу, купит. Хочишь, Лала купит тебе выпить? У меня деньги есть.
- Спасибо, ты что. Я лекарства лопаю. Нельзя. Завтра утром аппетит сам вернется, я буду кушать. – Я не хочу вдаваться в экзистенциальные подробности и аккуратно выпроваживаю гостя.
Но «домашнего» у меня нет, Ашот прав. Домашняя еда в больнице – стихийное бедствие. Родственники чувствуют вину, что заболели вы, а не они, и пытаются компенсировать ее заботой. А лучшая забота – накормить.
Если бы иностранный шпион следил за «нашей» больницей, он подумал бы, здесь сосредотачивается ударная партизанская армия. Бесконечная цепочка женщин с дорожными сумками, трехведерными баулами, гроздьями пакетов, авосек, торб и мешков, даже коробками от пылесосов, тащат провизию в отделение. От рассвета до заката. Супы, борщи, винегреты, пловы, колбасы, торты, холодцы, вареники, пиццы, рассольники, печенка, вырезка, балык, тушеная свинина, раки, сыры, бутыли с медом, ведра квашеной капусты и т.д. лавой раздраженного вулкана вползают в отделение, погребая под собой пациентов. Больничные тумбочки, в которых и таракану не вытянуться в полный рост, забиты жратвой на полярную экспедицию. Конечно с началом войны и пропажей украинской социалки ассортимент похудел, но объемы остались прежними.
Я боюсь утонуть в принесенных тормозках, поэтому установил четкий периметр передач: раза в два дня четыре вареных яйца, батон и два стакана сметаны. Точка. Юлька возмущается, но «диету» блюдет. Знает, я безжалостно выкину перегруз…
В половине восьмого наконец приходит жена. Я сразу говорю ей о маме.
Юлька успокаивает меня, - Мама поймет, ты в больнице. Поймет, что ты не на нее кричал, на себя. Ты же винишь себя, что она поехала, да? Что не положил на ее счет пару миллионов баксов. 
Жена права.
- Юлька, когда меня выпишут, я изменюсь. Я буду делать что-то другое, что-то нужное, со смыслом… Я подумал, если завтра умру, что останется после меня? Тебе, маме, ребятам… Только этот камень. – Я раскрываю ладонь.
- Ты не изменишься, -  смеется Юлька, - Ты останешься таким как сейчас. По выходным - философом из старшей группы детского садика. Рассудительным и смешным одновременно. По будням – драным дворовым котом. С опаленным ухом и хвостом, сломанным три раза. Но которого ждут, как не ждут призового льва. В любом виде ждут… Не знаю, что дал ты другим. Я от тебя получила свою жизнь. Он не была такой какой есть без тебя. Я рада, очень рада, что она такая. Выкинь камень, Боря. Он не значит ничего.
- Я выкину его… когда мы станем жить лучше. А пока буду носить с собой. Пусть царапает теперь голову. До крови.


Рецензии