Просто хороший день

http://mys.litpublic.ru/phd/
Рассказ содержит нецензурные выражения. Продолжая чтение, вы подтверждаете, что вам уже исполнилось восемнадцать лет.

Денис Иванович Бурункин проснулся от ноющей боли в щеке. Он проглотил язык, очнулся и оторвался от стола, на котором вырубился вчера. С сожалением он увидел журнал с конспектами, пропитанный его слюной.
Его канцелярия была частью кубрика, жилого помещения на шесть человек  из двух комнат, прихожей и санузла. Бурункин сидел за столом, на котором стопкой расположились горы журналов, бланков, рядом находились канцелярские примочки: пружины и обложки для самодельных тетрадей, нитки, клейкая пленка, файлы, ручки. Принтер был завален черновиками, требующими электронной обработки, поскольку компьютера не было: его на ночь забирал офицер.
Он посмотрел на время и понял, что завтрак подходит к концу. Бурункин осмотрел кубрики – его взвод саперов уже ушёл. Он подумал, благодарить ли ЗКВ за то, что дал поспать или поругать за то, что мог получить по шее за прогул утренней поверки.
На улице стояла ранняя весна. Слышались песни птиц, земля раскрывалась от снежного покрывала, солнце чаще выглядывало из-за туч.
Солдат вышел. Никого поблизости не было, только в курилке сидел товарищ Побирайкин. Никто не знал его имени, его подразделения, но определенно знали, что он сидит целыми днями в курилках и стреляет сигареты.
Его путь пролегал по прямо-перпендикулярным улицам, окруженных забором, мимо серых домов, где очагами спасения, в которых можно было укрыться от офицеров, отлавливающих любого солдата вне строя,  дымились урны  курилок и вот низкое большое здание, перед посещением которого все произносили армейскую молитву: «Война войной, а обед по расписанию», а рядом небольшой «золотой» домик, где бывалые солдаты учили окончание молитвы: «…а также вкусно и не по расписанию», место, именуемое чипком, или армейский кафе-магазинчик, где особо проворные могли уйти от муштры и офицеров.
Он просочился в строю со взводом связи. Ему повезло: он с ними смог слиться, потому что лишь вчера они сняли костюмы РХБЗ, которые носили после последнего крупного косяка. Неделю назад один офицер нашёл на телефоне одного из связистов видео, где они распивают одеколон с колой и курят чай. Замполит тогда долго отчитывал перед строем:
«Вы бы, блять, лучше б водку пили, долбоебы. Неделю чтоб ваших рож никто не видел, будете, блять, лягушками по части прыгать».
Впереди была добротная армейская столовая, где кормили макаронами с сосисками, давали кусочек масла, сок, а также хлеба, сколько хочешь. Бурункин с большой теплотой относился именно к маслу, как и любой боец, не в состоянии понять, как такой маленький кусочек может быть вкуснее любой конфеты и питательнее любого куска мяса. Один раз у них что-то с поставками не совпало и масла не завезли: вначале все вроде как обрадовались разнообразию рациона, а в течение дня настроение у солдат падало.
Бурункин поел, добрался со связистами до парка и перебежками от строя до строя добрался до саперов.
Вечерняя пробежка, лебеди у озера, пальмовая аллея, каменный дворец, море вдали – такие воспоминания были у Бурункина о Воронцовском парке, но здесь, в парке боевых машин, был ряд кирпичных ангаров и мастерских, которые сегодня надо было вылизать до блеска.
Перед строем появился шкаф-человек с грубым голосом, капитан Козейкин, зампотех. Неделю назад Денис даже узнал о его пристрастии к «Танчикам», компьютерной игрушке, когда его писарь пустил сыграть на компьютере офицера.
Зампотех в Просто хороший день являлся дирижером оркестра-батальона, сегодня все водятлы бегают у него по струнке, а остальные режут мыло на кусочки, таскают ведра с водой, драят кубрики как палубу, метлами сгребают мусор из гаражей.
Чтобы работа не прекращалась и солдаты не сидели на задницах, умелые прапорщики всегда давали рекомендации по уборке: вода в воде не должна быть прозрачной не меньше, чем на семьдесят процентов; верхний край одеяла должен отступать на н сантиметров, нижний край загнут на длину м сантиметров и от края к сантиметров; постель отбита и подушки должны принять безобразную, но единообразную форму. Гаражи также должны быть чисты: места, где грязная по уши техника заносит тонны земли, дают неистощимый источник работы.
Капитан отчитывал взвод связи за ворота. Есть такая у солдата нервная улыбка. Она не читается по губам, а угадывается по глазам, возникает, когда тупость сталкивается с авторитетом. А капитан кричал:
«Молитесь хоть Будде, хоть Аллаху, хоть Джинну, но чтоб завтра, блять, дождь не пошёл» - потому что краска с ворот сойти могла.
Взвод, к которому принадлежал Бурункин, гонял песок перед ангаром и мыл машину «Урал».  Водила Утчев был в разъездах, в гараже находился грузовик без свечи зажигания, уже месяца два он стоял, вполне чистый, но лучше уж грузовик мыть, чем ещё где-то вкалывать. У взвода был третий «Урал», который находился на военном складе. Когда-то его гоняли на тревогу: Бурункин в полной экипировке тогда лежал поверх зелёных ящиков. Как только они вернулись в расположение части, Бурункин услышал разговор командира, лейтенанта Романова, с другим офицером о том, что везли в грузовике: «Да боевые мины», - сказал один из них.
Бурункин тогда хихикнул с запинкой, и снились ему в ту ночь взрывающиеся грузовички с улетающими солдатиками.
В проходе гаража появился рядовой Лимонов, писарь минометной батареи, приятель Бурункина:
-Пошли, Бурункин. Тебя лейтенант звал к Деникину. Мы сегодня документы на БРТУ готовить должны.
-Какое БРТУ? Мы же палатки уже два месяца как собрали. Бригада же в части блеск наводит.
-Ну, бля,  иди генерал-лейтенанту Лебедеву это объясни.
Что за бля? Бурункин познакомился с Лимоновым, когда они обсуждали результаты психологического тестирование, который начинался с вопроса, были ли у вас запоры, который в разных формах повторялся два раза. Они тогда делали какие-то документы вместе, сдружившись, подобно тому, как дружат дети родителей, только здесь вместо предков были офицеры.
Они обсуждали тогда место, куда попали. Бурункин и Лимонов проучились несколько курсов высшего образования и были просто в шоке от контингента, с которым им пришлось служить. Тогда, в первую встречу, было осуждение мата, подлого и низкого поведения, комплексов и  квасного патриотизма.
А потом пошло-поехало. Оба закурили, оба заматерели, оба сочли глупым обсуждать интеллигентные темы, оба опростели.
Лимонов привел Бурункин к ефрейтору Деникину, писарю начальника штаба. Собрание проводилось в его кабинете, где по центру стоял большой стол, а Деникин, как генерал, раздавал всем указания и рекомендации.
-О, вот и саперы пришли! Давай сюда, Бурункин.  Значит, нужен рапорт о списанных минах. Вот тут я написал, что, какие.
-Деникин, ты ничего не перепутал? Мне командир говорил, что мы понтонные мосты ставим.
-Не, это инженерный батальон. А вы только мины взрывали этой вашей установкой. Ну там, в рапорте всё есть. Журнал надо переделать. У нас проверка будет, а батальон до сих пор в полях. Вот по этому расписанию.
-Бля, да ты видишь, тут какие-то аппараты, которые я в глаза не видел. Как мы их по инвентуре будем прогонять?
-Да не парься, Бурункин. У нас концы с концами никогда не сходились. Каждый офицер свою хрень смотреть будет и все. Главное, чтобы всего было много и списано по бумагам.
-****ь-колотить, ну давай дальше.
Пока Деникин продолжал координировать писарей, Бурункин подводил итоги, что же сделал взвод за два месяца. Саперы убирали листву, вынесли мусор со свалки в парке, убрали засохшие деревья, причесывали обочину граблями, как садик дзен-буддистов; за две недели в «полях», в месте проведения БРТУ, выкопали окоп под грузовик. Так, а что же по бумагам? Выпустили тысячу двести рожков… Это на девятнадцать человек? Итого по семьдесят на человека.
А на деле патроны расстреливала пехота, показывая навыки перед офицерами проверки, затем, ближе к вечеру расходовала амуницию в воздух, лишь бы побыстрее её утилизовать. Взвод саперов, весь год которому предстояло заниматься делами, более подходящими дворникам и землекопам, нежели бравым бойцам российской армии, бросал учебные гранаты за весь батальон. Бурункин тогда проявил неосторожность и решительность, принявшись гвоздиком выбивать детонаторы и после первого взрыва зацепил глаз рядового Куликова, благо всё обошлось без увеий, а Куликов получил двухнедельную путевку в госпиталь.
Писари воинских частей вообще были потенциальными писателями. Они могли выдумывать такие сказки, которым позавидовал бы любой гениальный фантаст. Им поручалось писать истории воинских подразделений о том, как они яростно проводят боевую подготовку в трех разных местах, причем, писари были ограничены в знаниях матчасти, поэтому вынуждены были переписывать что-то из старых рапортов, потрепанных книжек, советоваться с коллегами и много-много воображать.
Бурункин вышел покурить. Мимо него девятая рота выносила на плац кровать, стулья и шкафы. Старший сержант Зайцев или Большой Заяц был назначен командиром на время командировки офицеров и никакого занятия лучше, кроме «Пожара с выносом на плац» придумать не смог.
Большой Заяц прошел Афганистан, поговаривали, что он получил контузию, был крупным как бык, один раз он упился вусмерть, еле стоя на ногах тормозил роты и взводы, как будто машины на трассе. Когда он остановил саперов, то тут же поравнялся с Бурункиным и вперил в него взгляд. Перед таким огромным млекопитающим, выдыхающим пары спирта Бурункин уже было начал исповедываться и прощаться с этим миром, но Большой Заяц увидел командиров отделения саперов, повеселел и завопил: «Зефир, здравствуй, как служба! Ладно, саперы, вольно! Вперед шагом марш».
Прошёл мимо Бурункина рядовой Калачев. Он презрительно кинул взгляд на Бурункина, видимо завидуя его фривольному поведению. По странному звериному закону он оскорблял и задирал писаря, в итоге это переросло в драку в бане, после которой Бурункин получил шрам на животе от кафеля и ещё несколько тумаков. Как было бы на бойцовском ринге, проиграл по очкам.
Знал ли Калачев, что Бурункина среди всех видов отдыха ждут лишь небольшие перекуры в течение ещё месяца, причем каждая затяжка тяжелым дымом будет отнимать легкие мгновение сна? А ведь «солдат спит – служба идёт».
Бурункин привык уже к такому отношению со стороны окружающих. И черт его дернул сказать, что он учился в университете. Так он стал писарем, делопроизводителем, канцелярской крысой, близкой к шакалам в погонах со звездочками. Хотя хотел ли Бурункин быть близким к собакам-рядовым?
-Романов тебя ищет, - сказал Бурункину ЗКВ связистов, вышедший на перекур из своего подвала.
О, великолепный подвал связистов! Среди всех од, которых Бурункин не напишет, найдется место и для подвала связистов сразу после армейской столовой с маслом. Частенько эти два взвода прятались там от приказов офицеров. Конечно, так можно было поступить, когда командир взвода был в командировке или на подготовке офицеров. Тогда начальником осиротевшего взвода становится один из офицеров штаба: замполит, зампотех, НШ или комбат, которые отправят взвод на уборку чего-либо, да и забудут о нём до вечерней поверки.
В подвале связистов Бурункин впервые узнал, что спать на огромном, как у Деда Мороза, мешке с берцами, не стоит, потому что в позвоночнике может перекрыть нерв, отчего покажется, что всё тело парализовало, однако нашёл себе место у подвальной лестницы, где изнеможённость перекрыла чувство холода.
Познает ли крепкий сон Бурункин на гражданке?
«На гражданке спал крепко – думал, защищают. В армии спал плохо, потому что защищал. После неё не сплю вообще, потому что знаю, как защищают».
Сколько мест для сна переменил он в армии: сидя, лежа и даже стоя; в жару и в холод; в лужах и на снегу; на камнях, металле и земле. И как бы его не ругали и наказывали за сон, его угрозы не брали. Во времена КМБ он сидел на одном стеллаже. До сих пор не понял Бурункин, как могли они уснуть всем отделением разом, не выставив караульного, и как ему смог сделать такую шишку офицер, если голова писаря была так высоко. После он получал побои, когда его обнаруживали под кроватью, его прокачивали, когда он и взвод просыпали утренние зарядки, но никогда его сон не становился беспокойным.
Только эта должность писаря отнимала святые часы покоя. И тут уже не отвертишься: рано или поздно бумаги всё равно надо сделать, потому что минуты промедления грозят прокачкой всего взвода.
Лейтенант саперов Романов сидел в канцелярии с лейтенантом связистов Глебом. Саперы, связисты, гранатометчики, противотанкисты и разведка были отдельными взводами при мотострелковом батальоне, поэтому офицеры этих взводов общались между собой, считая себя равными друг другу.
-Разрешите войти, - спросил Бурункин.
Романов покачал головой. Офицеры смотрели на ноутбуке сериал.
-Товарищ лейтенант Глеб, разрешите задать вопрос?
-Ну-ка, рядовой, иди сюда, - ответил Глеб.
Бурункин подошёл и вдруг почувствовал резкий удар в лоб. Там горел ушиб от звезды-кокарды.
-За что? – опешил Бурункин.
-****ь! Как он меня назвал, а, Жека?
Романов не понял вопроса и промолчал.
-Какой я тебе товарищ Глеб, а?
-Ну я же назвал! Я же назвал! – Бурункин вспомнил про субординацию. – Прошу прощения, товарищ л-е-й-т-е-н-а-н-т Глеб.
-Так-то! Работай, Бурункин, потом спросишь. Мы заняты.
Бурункин обиженно сел за свой стол. Вот тебе ещё пару часов без сна, пока офицеры ноутбук насмотрятся. Писарь принялся за черновики того, что нужно будет набрать на компьютере и напечатать. Перед ним была бюрократическая волокита, а на заднем фоне раздавались звуки мясорубки, лязг мечей и стоны во время секса.
Без женщин было легко только первые три месяца. Тогда по телефону рядовой Кукрышов, которого взяли из взвода водителем в ФСБ, говорил, смеясь, своей девушке: «Да не, ****ься не хочется, у меня по утрам даже *** не стоит».
Бурункин, никогда не знавший женской ласки, не скучал по похоти и страсти, но тут он научился ценить в женщинах их нежность и хрупкость. В мире жестокости и бесконечной борьбы так не хватало этих милых ангелов. Было бы достаточно одного простого разговора, в котором твой собеседник не пытается унизить тебя своими достоинствами или твоими недостатками, а скорее, наоборот, пытается очаровать своими слабостями. А какие у женщин милые улыбки, как они прелестно-наивны и все же духовно сильны!
****ь! В армии возможности для фольклористов неисчислимы. Каждый день новая присказка, поговорка и ругательство. Так однажды один из офицеров девятой роты назвал Григорьева и Соколова «тухлодырыми душонками» за то, что те взяли мало мин с учений.
Подходило время обеда. Бурункин занял своё место в строю. «Смирно, вперед шагом марш!» - и семнадцать бравых саперов, по одному на мину, двинулись в путь. «Прямо!» - три строевых шага, «Прямо!» - ещё три строевых шага, «Четче шаг! Песню запевай!» - «Война полыхала от моря до моря, победа была неблизка…» К столовой каждое подразделение подходило с песней. Несколько раз здесь караулил замполит части и очень жестко расправлялся со «скромными» подразделениями, приговаривая: «Либо поёшь, либо по-пластунски ползёшь».
Берцы Бурункина уже давно не цокали при строевом шаге. Это уже третья его обувка в батальоне, не считая сапог, которые носили всего месяц. Первая пара берцев стерлась в первый же месяц. Вторую пару Бурункин родил, уже не помня как: либо нашёл, либо украл. Третьи ботинки, надежные «Фарадеи», он купил у коптера, который обещал ему новую пару со склада, но только к концу службы, но коптер через неделю после сделки был переведен в другую часть.
Батальон каждый день вставал в очередь перед столовой, если все строго следовали расписанию. Сегодня саперы пришли рано вместе со взводом обеспечения, который всегда проходил первым. Об этом не знал неопытный дежурный офицер, поэтому пропустил саперов в порядке очереди.
Взвод обеспечения выглядел угрожающе, потому что состоял из нерусских. В его состав входило, как на подбор, двадцать два ингуша, которых гоняли, что есть мочи. Они выражали недовольство, и водятлу Утчеву показалось уместным сказать: «Сосите».
Один из обеспеченцев кинулся в драку. Их полезли разнимать: кулачки, даже скрытые, в части не приветствовались, солдат пугали губой, пребывание в которой не входило в срок службы.
Саперы зашли в столовую, за ними пустили обеспеченцев. Ещё один ингуш кинулся на водятла. Его оттолкнули. Кинулся третий. На лицах славян поддергивались нити гнева. Казалось, что вся столовая нападет на агрессоров.
Но куда уж? Товарищи – вовсе не товарищи. Здесь коллектив сплочен не идеей нации, а страхом перед начальством. Чего же удивляться, что на гражданке бродят своры нерусских, избивая неосторожных прохожих. У каждой нации свои уроды. Страшно, если эти уроды сплочены.
Время обедать. Бурункина пугали тем, что в армии плохо кормят, но это все чушь полнейшая. Глядя в зеркало, он всё удивлялся, как растолстел. С другой стороны, рядовой по прозвищу Бочка, данному ему на КМБ, за неделю сбросил пятнадцать килограмм.
Вспоминались ему сухпайки, выданные на учениях. Самой вкусной часть этой зеленой коробочки было повидло, либо шоколадка. Попадался ещё шпак, который никто есть не хотел, но на Бурункина нападал первые месяцы такой нехват, что он съедал этой гадости по несколько пачек.
Рядом с Бурункиным сидели и кушали его сослуживцы. Хотели они того или нет, но им приходилось частенько общаться с писарем, сообщая в журналы свои личные данные. Бурункин знал каждого, как сына родного, даже умел подделывать подписи.
Майорову было двадцать семь, год недотянул до непризывного возраста, у него была жена и дочка, он говорил, что всю жизнь, где бы ни работал, воровал с производства, иначе не проживешь. По совпадению на складе ГСМ находился его однофамилец, майор Майоров, дотянувший-таки за год до подполковника, испортив такую «смешную» хохму.
Химич или Химик встретил в армии девятнадцатилетие. Его на гражданке ждала несовершеннолетняя жена с дочкой. Он любил рассказывать о том, как отдыхал во время отпуска по случаю рождения: ходил по клубам и злоупотреблял. По должности он управлял третьей, невыездной машиной.
Крупинин или Крупа Бурункину не нравился. Командир как-то приказал его готовить на смену писарем, Бурункин зашивался, дал ему на заполнение бумаги, сам бегал по делам, вернулся под вечер, а Крупа, оказывается, весь день в компьютер играл. С пинками прогнал он его из канцелярии. Жаль его было зимой: ему накануне девушка изменяла, а в Новый год их отношения распались.
Об этом ему сообщил земляк Куликов, который застал голубчиков во время отпуска. Парнем он был интересным, от работы увиливал мастерски, говорил, что на гражданке был диджеем.
Марков был ЗКВ, делился бременем командования с Зинфиром и Бурункиным. Был он своим в доску, нередко отваживал саперов от втуханий, но и ответственность принимал за всех.
Зинфир или Зефир, командир второго отделения, был загоревшим башкиром невысокого роста. Вместе с Марковым они были кинологами из учебки, им даже в этой части приписали пару несуществующих питомцев. С тех пор, как они попали во взвод саперов, Зефир рассказывал духам, среди которых был тогда Бурункин, о всяких армейских уловках.
Порядин был тих и невероятно разговорчив. Бывало, весь день мог с девушкой общаться по телефону, за что над ним потешался Химик, спрашивая:
«Ну о чем можно так долго разговаривать? О том, что мы тут, блять, листочки туда-сюда целыми днями гоняем?»
Порядин был взводный художник. Он рисовал пассий командира: их за год сменилось три штуки. Романов был падок на женщин, но и руку прикладывал, за что пропал один раз на две недели: на него завели дело за побои.
Борька Соколов был душа-парень, делился всем, что имел, на гражданке играл на гитаре и за простодушие был презираем сослуживцами. Когда приходили к нему посылки, он с удовольствием говорил:
«Вот! Знаете, какая сгущенка лучше всех? Рогачевская!»
Утчев был водителем главной транспортной машины части, за что был любим начальством. Его часто гоняли то туда, то сюда, но и своего он не упускал: Бурункин один раз с ним участвовал в воровстве солярки, за это получил угощение в чипке.
Писаря не сильно мучили угрызения совести, потому что он знал, что место в подразделении ГСМ стоит больших денег, так как торговля ворованной соляркой приносит крупные деньги. Бурункин видел по путевым листам, что заливают в баки машин восемьдесят литров, а пишут все сто. Водятлы ещё пару канистр сольют – кто же точно рассчитать расход может. От одного из рядовых со склада ГСМ, где они проводили уборку, он слышал, что их прапорщик таким образом каждый десятый бензовоз списывает. А что мешает это делать лейтенантам, полковникам и генералам?
У взвода имелся золотой дух Бахарев или Бахча. Было непонятно, за какие провинности его с массой в пятьдесят три килограмма призвали служить. Его вначале по традиции никто не трогал, но как-то раз кто-то в шутку что-то ему приказал и он слепо повиновался. Потом ему сказали пойти «очки драить», на что он так же покорно пошёл. Щенячья покорность в армии не в чести, поэтому ждала этого рядового служба тяжелая с обидами, задираниями и незаслуженными наказаниями.
Был во взводе рядовой Григорьев из Вологды, который почему-то не попал в спецназ. Он был высоким и крепким, его лицо в восемнадцать лет было либо от природы страшным, либо старательно пропитым. С ним у Бурункина был конфликт, в результате которого стало понятно, что «Чем больше шкаф, тем громче падает». Как-то раз Григорьев отлынивал от работы в казарме, писарю это соседство не понравилось, да и с какой стати он тут баклуши бьет, а остальные бойцы втухают где-то? Развязалась драка. После одного удара со стороны канцелярского крысеныша, Григорьев потерял ориентацию в пространстве. Драку разняли дневальные.
Григорьев однажды месяц не ходил в баню. В результате, каждый офицер мог учуять его по запаху, а носки его достигли такой степени одеревенения, что он их снимал как ботинки.
Дроздов или Дрозд был кем-то вроде барыги. Ему крайне не повезло один раз: он был в наряде по госпиталю, в его задачи входило сторожить здание, чтобы никто ничего не украл. Помещения закрывались на ключ, поэтому Дроздову и оставалось, что ловить рассос, ему даже обед в котелке приносили. Как-то раз слышит он звонок и думает, что к нему в гости друг пришёл, рядовой Заяц, Дроздов вышел к нему в белуге, а на пороге стоял офицер, на погонах которого были две звездочки, которые казались по размеру гораздо больше полковничьих. Самое главное, что Дроздов вкуренный стоит, зрачки у него как две черных дыры, только и может что руку к голой голове приложить. Так он попал на губу на неделю для профилактики, потому что офицер со звездочками оказался генерал-лейтенант Лебедев, проводивший проверку в части.
Других Бурункин знал лишь по заметкам в журналах. Странным образом его сослуживцы были близки, потому что разделяли с ним общее горе. Они ссорились и мирились, дружно ругались и смеялись. Больше всего ему запомнилась игра в «слона», сопровождаемая ссадинами и хохотом, когда выигрывала команда.
-Разведка, чтоб у вас *** был такой же кривой, как вы мне бордюр выложили, - кричал Козейкин на разводе. – Бобры, у вас мухи в руках не ебутся, в парк нахуй! Марков не сделаешь нормально, я из тебя пельмени сварю. И ещё, блять, никто не высовывается отсюда, там какой-то хуй с проверкой припёрся.
Не раз батальон от высшего начальства прятали. Зимой вообще в лесок неподалеку увели, мол, часть на учениях. Все бы ничего, но сначала кто-то нашёл покрышки, дым от которых окутал небо, затем гранатометчики со скуки уговорили одних бойцов устроить налет на других и с криками «Ура» начали сносить всех с ног, как пробегающее стадо быков. Крики, смех и разговоры дошли до части, приехал комбат и начал разнос, а что солдату: «нас ебут, а мы смеемся, всё равно все дембельнемся».
Бурункин понял, что до ужина заняться своими делами ему не удастся. Первое время рядовые боятся очередного втуха, а послужив, становятся равнодушными, ведь сколько бы ни было дел, до приказа осталось столько-то дней, как в анекдоте про траншею, которую надо копать отсюда и до обеда.
После многочисленных часов за компьютером и за тетрадями, писарь с удовольствием принялся копать. Пару месяцев до армии он качался и бегал, опасаясь, что недостаток физподготовки его погубит, но с удивлением понял, что другие призывныки, не особо парясь, пили, а качков среди них можно было пересчитать по пальцам. В армии же никакой физподготовки не было: только марш-броски во время учений и утренняя зарядка, да прокачка за косяки.
Бурункин привыкал к вынужденной бессонице ещё с начала службы. Были белые ночи и их гнали на уборку. Удивительное чувство: вроде светло, но спать жутко хочется.
Телефон писаря зазвонил, командир сказал ему бежать на инструктаж в третий городок.
Личному составу носить телефоны запрещалось, но опытные солдаты давно придумали, как обойти устав: покупали тапики, сдавали их в хранилище, а сами ходили со своими. Писари в таких уловках не нуждались, им носить телефон разрешалось: вдруг дела какие-нибудь срочные будут.
Батальон Бурункина находился в первом городке, в третий надо было идти либо через поселок, либо через поле. И там и там можно было натолкнуться на патруль, который отведет солдата прямо в комендатуру, где он несколько часов под команды сержанта ходит строевым шагом по плацу или зубрит устав. Бурункина так несколько раз ловили, но теперь он научился подделывать увольнительные.
От греха подальше он ходил через поле. Дело в том, что бушлат писаря был страшно изношен и шире на несколько размеров. Через два дня после присяги, на которой он выступил молодцом в подогнанной чистой новой форме, его бушлат потерял Химик, которого оставили охранять одежду взвода во время обеда. Паника настолько пробрала Бурункина, что он схватил первый же замасленный бушлат, оставшийся без присмотра. Угрызения совести за этот поступок не оставят рядового до конца жизни. А в такой одежде по гражданке ходить не положено.
Ко всему прочему, его пронизывала тоска, когда он глядел на прохожих в гражданской одежде. Это напоминало ему о том, что вот рядом, прямо за серым забором со звездами, живут люди, которых никто ни к чему не может принудить; где уважения можно добиться не тяжелыми кулаками и острым языком, а упорством в труде и общирными знаниями о мире. В конце концов, несмотря на многие оговорки, на гражданке люди производят что-то полезное и их усилия соотносятся с логикой. В армии же солдат подметает улицу, выстраивает кантики, унижается всеми возможными способами, участвует в показных парадах и делает шоу для проверок, а делопроизводители кипой бумажек придают этому лицемерию порядочный вид.
Всех писарей батальона собрали в штабе, чтобы они пояснили цифры в журналах своим командирам.
-Блять, и товарищи офицеры! – кричал комбат. – Вы обязаны проводить инструктажи с личным составом по технике безопасности под настоящие росписи. Вчера в первом батальоне два долбоёба угорели в ангаре. Заехали на своём драндулете, машину не заглушили, чтобы, видимо, не замерзнуть, да защемали и уже не проснулись.
Несчастных батальонов с летальным исходом в части было двенадцать штук. Бурункин знал о них понаслышке и не мог сказать точно, происходили они во время его призыва или намного раньше.
Семь человек умерло от пневмонии. Химик и Бахча полежали с ней в госпитале, сохранив навсегда хроническую стадию.
Бурункин с холодной испариной на лбу вспоминал, как в одну из зимних ночей он проснулся от какого-то тихого шепота. Поначалу он даже подумал, что у него кукушка поехала, так это было сюрреалистичн. Вспомнились матерные гномики, о которых он слышал в детских лагерях. Шёпот усиливался, матерные слова сыпались одно за другим.
-Бурункин, зови дневальных. Он, кажись, умирает, - услышал он голос Маркова.
Как выяснилось, шёпот исходил от Бахчи. Его тощее тело в свете луны выглядело мертвенно-бледным. Он весь покрылся потом, тяжко стонал, продолжая неразборчиво материться.
Вызвали кого-то, приехал «Урал», Марков, Зефир, Бурункин и Дроздов понесли больного прямо на кровати, сняв только ножки. На грузовике его привезли в медроту, где дежурный офицер крикнул водиле:
-Ты ебнулся, что ли? Он вон умирает, в госпиталь его! Быстро, нахуй!
У Бахчи обнаружилась двухсторонняя пневмония. Марков, Зефир, Бурункин и Дроздов ещё неделю хватались за легкие и молились, чтобы пронесло.
На Бурункина повесили расследование этого происшествия. Он написал три объяснительных от имени Бахчи и двух свидетелей: Маркова и Химика, - о том, что рядовой Бахарев пренебрег техникой безопасности и во время уборки территории снял с себя бушлат.
Это было неправдой, у Бахчи было просто слабое здоровье, он ещё два раза потом ложился в госпиталь с пневмонией, но рядовые нередко по глупости лишались жизни. В одном из танков рядового разрубило пополам прямо в башне, потому что тот вылез из неё во время движения. Ещё одного бойца зажало: он что-то поправлял на прицепе, когда у выезжающей в гору машины отказали тормоза.
Ещё два рядовых повесились. Это точно произошло во время службы Бурункина, потому что с личным составом проводились беседы. Комбат всех выстраивал полуквадратом и кричал:
-Служите, блять, нормально. Если проблемы какие, обращайтесь к офицерам. Не хочется родину защищать, скажите: «Да, я ебнутый, дайте мне белый билет, пожалуйста, спасибо, нахуй!» К вам тут нормально обращаются.
Лекцию вел и замполит, упоминая причины самоубийства:
-На баб на ваших не надейтесь. Если они ****и, их там уже всякие сопляки за сиськи мацают. Вы бравые солдаты, гвардейцы великой русской армии, вас на гражданке ждут самые лучшие телки. А если они вас бросают, так и слава богу. Значит, слаба на передок, оно вам надо? Это рядовому радоваться надо было, а он в петлю полез. Если вам какая-то ***ня в голову лезет, то там на первом этаже телефон нашего мозгоправа есть. Просите совершить звонок у вашего офицера и, пожалуйста, нахуй, никто вас не осудит.
Бурункин спросил у Романова:
-Товарищ лейтенант, а вы ноутбук оставите? Вон штаб сколько документов задал.
-Не, Бурункин. Ноут мне самому нужен. Завтра выходной, я тебе его утром отдам.
Бурункин смиренно отправился на ужин. В эти мгновения он особенно недолюбливал Романова, ведь знал же командир, что не успеет писарь документы доделать – оба по шапке получат. Впрочем, бывало и хуже. Первые пару месяцев взвод был вообще без командира, потому что Романов ещё не приехал из училища, а прошлый офицер был в бессрочной командировке. У взвода не было никакой техники, поэтому Бурункин либо делал все документы письменно, что дико не нравилось комбату, либо за взятки пользовался техникой ротных делопроизводителей. Таким образом, вся зарплата Бурункина уходила на печеньки и рулеты, которые по ночам хомячили счастливые обладатели компьютеров и принтеров.
После ужина взвод заглянул в чипок. «Гулять так гулять!» - на последние деньги Бурункин взял пачку сигарет, банку кофе, упаковку печенья и рулет, который отдаст Деникину, чтобы тот дал ночью в штабе за компьютером поработать.
Девятая рота заносила мебель в казарму. Саперы собрались в канцелярии, ожидая чайника. Кто-то говорил по телефону, некоторые смотрели фильмы по телефону и слушали музыку.
Бурункин решил не торопиться с делами – вся ночь впереди, хотя дедлайнов никто не задавал, было очевидно, что головомойку будут проводить в понедельник, в командирский день. Он решил послушать лекцию по Куприну «Поединок», который совсем недавно прочитал, позаимствовав его из комнаты отдыха. Юрий Быков говорил:
«Ощущение дремучей страшной казарменной тоски, которым эта вещь переполнена. Армия, которая не знает, за что она воюет. Армия, которая набрана по рекрутскому набору, а вовсе не потому, что кто-то хочет в ней служить. Армия, в которой всё принудительно, всё зазубрено, всё замуштровано. Вот эта армия небоеспособна и нежизнеспособна».
-Бурункин! – Григорьев кинул ему в руки резиновый шарик. – Ты первым делом на гражданке сожжешь эти ебучие журналы?
-Чего?
-Ты чего на гражданке первым делом сделаешь?
-Пойду плавать, даже если вода будет холодной, - писарь кинул мяч обратно.
-Хе, а я плавать не умею, - Григорьев кидал мяч дальше. -  Химик, а ты?
-К тёте с женой и дочкой в Тамбов поеду. У них там самогон и помидоры.
-Борька!
-А я струны куплю и буду на гитаре лабать, пока пальцы в кровь не сотру.
-Утчев?
-Я цветов нарву и к Маньке поеду. Скажу, будь моя!
-О-го-го – воскликнули все разом.
-Дух, а ты чё сделаешь? – спросил Григорьев Бахчу.
-Я… Я… Ну, поеду. На машине покатаюсь.
-Марков, а ты?
-Вернусь на поезд, машинистом. Очень по дороге соскучился.
-Зефир?
-Собаку заведу. Овчарку. Такую, как в учебке.
-Дрозд, а ты че сделаешь?
-Возьму пакет травы, ящик водки, хавчик и запрусь с какой-нибудь бабой на месяц.
-Эй, тихоня, а ты? – сказал Григорьев Порядину.
-А куплю карандашей и рисовать буду.
Шар вернулся к Григорьеву. В канцелярии наступила тишина. Каждый начал предаваться мечтаньям о том, что будет делать там, на гражданке, на свободе
-Григорьев! – произнес Марков. – А ты?
Григорьев грузно встал, засунул за ухо сигарету, пошёл к выходу. В проёме двери он остановился и промолвил:
-Я к бабке поеду. Стара она у меня. Надеюсь, успею. Ей уже под восемьдесят. Привезу ей портсигар. Я… Я его одолжил в двенадцать лет. Его дед мой из Берлина у мертвого немца взял… Вот…
Григорьев вздохнул и ушёл.
-Блин, время построенья, - сказал Марков. – Пошли собираться.
Бурункин нервно стучал ручкой по столу. Он почувствовал руку Маркова на плече. Сержант сказал:
-Ты это… Можешь заниматься делами. Я тебя прикрою. Спокойной ночи.
-Спасибо, Марков.
Взвод ушёл. На плацу слышался строевой шаг, песни, затем вечерняя поверка и гимн. Бурункин и другие писари сидели за документами. Часть готовилась к отбою, караульные были выставлены на посты, дежурные офицеры заваривали кофе, другие шли по домам, где проводили время с семьей, либо пили, либо ложились спать пораньше.
Бурункину оставалось сто дней до приказа.


Рецензии