Марьяна, раба лешего. Сказка лесничего

                ISBN978-5-00122-885

Я, господа, лесничий, а, значит, в лесу все тропки тайные,  все озерца, все колдобины и бочаги, все болотца знаю. Где тетерева токуют, где лоси  бродят – все  эти  премудрости мне знакомы. И скажу я вам, никогда с хозяином леса не встречался. Хозяином мужики, а особливо бабы, лешего кличут. Они, прежде чем в лес углубиться, слова приветственные ему говорят,  разрешения просят грибов да ягод набрать.     Встречать-то я его не встречал, но и отрицать не собираюсь.  Кто его знает, может, в этом какой резон есть.      И сказки разные про лешего  слышал от  людей, одну хочу вам рассказать. Поведал мне ее один господин,  собиратель историй, которые он записывал. Когда речь зашла о старинных   поверьях, я ему сказал о своем в них  неверии, а он на память оставил мне свою запись о лешем, пленившем некую женщину,  сказав, что это все случилось вдали от наших мест,  так что проверить я не мог. Но историю эту я перечитывал  часто, и помню ее почти дословно так, как она была записана тем самым ученым.  Вот она.

В начале лета зарядили грозы невиданные в тех местах, где жила женщина по имени Марьяна.  Дом ее стоял на окраине,  впритык к лесу,  и  Марьяна первая обнаружила невиданное изобилие ранних грибов. 

      – Что такая довольная, соседка? – спросила   старостиха  Анастасия, пытаясь отгадать причину хорошего настроения вдовы, но не находила объяснения.  Мужчины все были на заработках, кто в городе, кто на сплаве леса,  и женщине одинокой радоваться было вроде бы нечему. Жила Марьяна не роскошно, но и не бедно, потому что  взрослая дочка,  которая была замужем за бакалейщиком в городе, матери помогала. Но дочь была недавно в гостях и  укатила на повозке,  увозя  огородные материны разносолы.  Глаза  деревенской кумушки   блестели от неутоленного любопытства, щеки горели  румянцем от возбуждения. Но Марьяна, отвернув лицо, потупила  взоры в землю и ответила в том духе, что погода хорошая, и тут же прикусила язык.

      – Да чего ж хорошего? – воскликнула в негодовании Анастасия. – В Поленове, говорят, дом сгорел от молнии, насилу соседские дома всем миром отстояли.  Ты не смотри, что солнце светит, нынче не знаешь, чего ждать: вмиг гроза налетает.
И, подняв на плечи коромысла,  горя  праведным возмущением, заторопилась к своей избе, продолжая клясть странное начало лета, обещавшее хорошую траву коровам, но грозящее  пожарами, и  чудных  баб, которые живут одни, без мужика, а сами цветут как маков цвет, и ни в чем не нуждаются.   – Да будь ты неладна за твое настроение, да чтоб тебя леший взял! – пробормотала соседка, входя в дом столь резко, что ведра раскачались и  ледяная колодезная вода плеснула ей на ноги и на подол сарафана, обдав холодом.   

      Марьяна устыдилась того, что не открыла секрет. Но она сделает это через пару дней, всем расскажет, что надо по грибы, пока они не сошли, и тогда все бабы кинутся с корзинками в лес, и  ей придется уходить дальше, потому что они как саранча степная, все пооберут мигом.      Яркое солнце будто ударило женщину по глазам; поплыло и закачалось над ней небо в тот миг, когда соседка пожелала ей плохого, она с трудом донесла ведра с водой до лавки.   Надо было идти еще: воды требовалось много для  варки и засолки грибов,  она надумала бочку засолить, но странный туман  заслонял ясность взора прекрасной Марьяны,  еще молодой,  с высокими скулами   голубоглазой женщины, и невольный вздох поднял ее  пышную  грудь, и на миг всколыхнулась дума о погибшем в лесах муже,  и слабость одолела чресла, и навеялись неясные, жаркие мечты, и Марьяна без сил привалилась  на пуховую перину, и сон смежил ее глаза, непонятный сон, в котором плыло  огненное солнце,  и звучал голос: Приди, приди…  и она отозвалась: – Приду… жди…  Огонь бежал по жилам,    как олень по горящему лесу, и за оленем гнались волки, темные волки, а за волками раздавался грохочущий звук водопада,  вот он стихнул на миг, и слабый голос, полный муки, голос мужа, любимого Прохора, с мукой произнес: – Берегись, Марьяна… не ходи, Марьяна, – и смолк, забитый шумом налетевшего ветра,  и ударил гром, и Марьяна на жаркой своей перине сквозь сон, навалившийся на нее,  ощутила тяжесть тела и запах тины, сладкий такой, манящий, и ноги ее невольно раздвинулись, и руки  приподняли подол,   но тяжесть слетела с груди,  только слышен был злобный голос откуда-то сбоку:
      – Ты тут не хозяйничай, она не твоя.
       Ему отвечал голос скрипучий:
      –  Я все равно возьму ее, а ты меня не остановишь.
      И взвизг, и ворохи, и что-то упало, но  тяжек сон, не может Марьяна сбросить с себя этот морок, но умом понимает, что надо сказать, и спрашивает новое, лохматое, тяжело сопящее на ней:
      – К худу или к добру? 
      И слышит в ответ:  – К худу!
      – Иди туда, откуда пришел, не твоя!

      В тот же миг отпустило ее,  снова забилось сердце, едва не остановившееся совсем, и задышала грудь,  сдавленная домовым,  отпустившим  красавицу-вдову.  А из избы выкатился дух лесной,    взвился и пропал, и свежестью повеяло над деревней, омытой коротким ливнем. 

      Ни крошечки не помнила Марьяна из короткого своего сна,  оправила задравшееся на ногах до самой груди  платье-сарафан,  и  мятое, в мутных разводах,   неведомо где  испачканное платье решила не менять,  а   сразу же    поблизости от деревни насобирать грибов.    Она вошла в лес, и прохлада охватила ее,  но недавний ливень заставил идти в обход залитых водой троп,  и она пошла на высокое место,  на запад, поняв, что  в низине искать грибов сейчас бесполезно.  Солнца не было видно,   и неясный страх сковывал руки и ноги  потерявшей направление женщины, но непонятное упрямство заставляло идти дальше, и некий голос звал: – Приди… приди…  Вскоре  наступили сумерки, и  тогда она поняла, что заблудилась, и села на пень, и  пригорюнившись, стала утирать концом платка взмокший от влажного и жаркого воздуха лоб.  Марьяна огляделась; вокруг был   лес,  душный,  темный,   со стволами, обросшими мхами,  с землей, чавкающей под ногами,  с небом без единой звездочки – мрачный , незнакомый лес.  От мысли, что вот так же  мог заблудиться ее муж и погибнуть, в глазах закипели горькие слезы,  и о многом пожалела Марьяна: о глупой жадности своей,  о том, что ее красота никому не достанется, но более всего о том, что не  больше никогда увидит милой своей дочери.  Зачем же тогда муж звал ее? Неужели для того, чтобы она наткнулась на его кости?   Но разве это  был муж?   

      Она поднялась, решив не сдаваться страху и отчаянию, и в тот же миг увидела идущего к ней человека.  Он был одет в тулуп и лохматую шапку, как какой-то раскольник,  прячущийся от людей в болотистой местности.  Марьяна и такому была рада, хотя появление странного человека могло бы навести на подозрения. Но небо прочертила молния, раздался ужасный грохот, и  она уже не думала ни о чем кроме как попасть в убежище, ведь ее ноги были  мокрыми, а в грозу это очень опасно. 
Человек подошел, и взял ее за руку, и  повел за собой, как безвольную овцу, которая рада любому  поводырю, не ведая, что ведут ее на заклание, что снимут с нее шкуру, и разрежут тело ее, отделяя мясо от костей, и больше не увидит она ни травы зеленой, ни чистого неба, не вдохнет чуткими ноздрями   запаха земли и не  прозвучит ее блеяние– кроме последнего, предсмертного.  Так не думала, но ощущала Марьяна, не в силах побороть очарования, заставлявшего ее идти след в след по болоту за странным мужичком, строго приказавшим: 
– Влево ни ногой, вправо ни другой, след во след иди за мной.
Они шли по болоту, и голубоватые  огни  светились справа и слева, и миазмы поднимались из глубин вязкой грязи,  и поздно было протестовать или пытаться повернуть: трясина смыкала за ними свою пасть, с жадным и голодным чавканьем, оставшись без добычи и пожирая  их следы.   Но вот ноги ощутили твердую почву, и  на фоне просветлевшего неба появилась избушка, кривая, вросшая в землю до самого окошка, слепо щурившегося на север, куда ушла гроза.    Проводник повернулся, у него было заросшее бородой лицо почти до глаз,  пегая это борода что-то смутно напомнила, и Марьяна ощутила волнение и слабость в ногах, и пошатнулась, а мужик   тревожно посмотрел и спросил:
      – Али плохо тебе? Мы уже пришли. 

      Он взял ее за руку  и повел к двери, висящей на одной петле, так что в  дом этот ветхий ей пришлось за ним протискиваться. Внутри стояла тишина,  было темно и    тепло, и Марьяна ощутила запах пыли и  ароматы трав, кучками висящих  под потолком.
      – Вот твой дом, и здесь ты будешь со мной жить отныне, – сказал мужик. От его взгляда  она не могла отвести своих глаз, и кровь прилила к ее щекам, но она спросила:
      – Кто ты? Зачем меня привел сюда?
       Ответа она не получила. Снаружи раздался крик, похожий на визг свиньи, которую гоняет по двору  боров, и можно было различить слова в этом визге, и мужика будто вымело наружу.  Марьяна выглянула, и перед ее глазами предстала картина: перед избушкой, сцепившись, катались два клубка, поднимая тучи грязи, пыли и сухой травы, и в сплетении  огромных клубков угадывались очертания двух   тел, издающих крики: один визгливый женский, второй, очевидно, принадлежащий мужику.  Потом клубки распались, и стали: один на самом деле мужиком с бородой, несколько поредевшей, а второй стал грязной бабой в зеленой юбке, с торчащими во все стороны космами седых волос,  в кофте болотного цвета.  За этой болотной дамой осталась победа, судя по тому, какие  взгляды она бросала на поверженного противника. 

      Марьяна поняла, куда она попала. Это было логово лешего.  А баба была его лешачихой, устроившей мамаево побоище на почве весьма обоснованной ревности.  Лешачиха подскочила к ней, и со словами:  – А теперь за тебя возьмусь! –  вцепилась ей в волосы и выволокла наружу. Но Марьяна была сильной, и к тому же понимала, что надо бороться за жизнь, и  крутанула лешачиху так, что та отлетела и упала.   Несколько раз  лешачиха пыталась подступиться, но   получала отпор, и так они кружились, пока обе не выдохлись и, когда леший, хитро прищурившись, предложил обсудить дальнейшее совместное существование, ни та ни другая не возражали.

       – Я бы могла отравить тебя, – сказала лешачиха и вытерла зеленую соплю, вылезшую из ее носа, рукавом своей кофты, потерявшей первоначальный цвет.
      – Но-но! – приструнил ее муж.  – Сошлю на дальнее болото, там будешь пиявок разводить.
      – А я могу тебя утопить в корыте! – посулила Марьяна, – вон в том, дубовом, и если ты, зараза, еще раз на меня нападешь, оторву тебе твою голову вместе с ногами.
      – Успокойтесь, дамы! – призвал леший.    – Положение серьезное.  Ты, женщина,  сюда попала оттого, что тебя прокляли  и отдали мне, и теперь я волен тобой распоряжаться, как захочу. Но для начала назови мне твое имя.
Одно твердо знала Марьяна:  этого делать нельзя, и она отказалась называть себя.
      – Да, как тебя зовут? – закривлялась лешачиха  и сунула в рот пиявку. 
      – Никак.
      – Ладно, как тебя, будешь работать тогда.  Или утопим тебя, – сурово пообещал леший. 
      Прошло три месяца. В деревне все думали, что Марьяну волки съели, или в болоте утопла,  искали, конечно, но поиски ни к чему не привели.   

      А между тем Марьяна  у леших   прижилась. С самого начала она все делала, что лешачиха ей приказывала: пиявок собирала, грибы-поганки  сушила,  травы сбирала.      Только в одном она им не поддавалась – как ее имя не пытали, не говорила, как ее зовут. Знамо ли дело лешему имя называть! Тогда совсем домой можешь не вернуться, а так какая-никакая надежда остается. Либо ты их проведешь да улизнуть сможешь, либо еще как-нибудь  фортуна повернется. Они ее звали Как Тебя.       Лешачиха вначале  ее обижала, пиявками запугивала. Только Марьяна-то в пиявках понимала, потому как лекарь в деревне гостил, да народу про пиявок рассказывал – полезные, дескать, животные. Они еще тогда с соседкой смеялись потихоньку да в сторону незаметно плевались.  Да не на то смеялись, что про пиявок доктор рассказывал, а что их животными назвал. Какие ж то животные? Это ж не корова, не коза, не лошадь.  А  теперь это пригодилось   как полезное знание.

       Потом лешачиха ее  заставила за змеями ходить, кормить   молоком, которое она где-то доставала.  Марьяна и тут не испугалась. Змей она никогда не обижала, они  заползали    в деревню, чаще всего   в сухие лета, когда  пожары на болоте были. Она их не била ни  граблями, ни лопатой, потому что знала: ты змею не тронь, она тебя не тронет. Добрая была женщина. Лешачиха даже это признала, стала получше относиться, а ведь  начала с того, что одежду отобрала да свои лохмотья на нее надела.  А сама Марьянину одежу натянула. Как надела, так помолодела. А Марьяна того не замечала, что она сама стала как старуха.  Может, поэтому леший к ней не приставал более.
Однажды леший с женой ушли, а куда, не сказали.    Только лешачиха странно так на Марьяну поглядела, и говорит: мол, помощницу тебе привести хочем.  А ты, Как Тебя, работай.
   
Марьяне приказано было корыто отмыть. Корыто это лет сто простояло нечищеное,  а тут приспичило им его отмывать. Ушли они, а Марьяна воды  в корыто налила, да не той,  грязной, из маленького болотца, как было приказано, а из ручейка, не поленилась  подальше сходить.  Заодно она и ключ  лесной от листвы да грязи отчистила, и потекла светлая водица,  чистая, как слеза ребенка, в сторону болота.    Наклонилась женщина над корытом с прозрачной  водой и увидела  свое отражение. Отшатнулась с испугу, не поверила, что это она. Потом заплакала. А тут в корыте будто б зеркало проявилось, только не она в зеркале, а ее дом, и там   дочь   из города приехала. Смотрит она дальше, глаза от слез вытирает.  Видит: какая-то женщина с дочерью разговаривает. А рядом мужичок стоит, маленький такой, в  тулупе. Будто они дочь Марьянину  уговаривают на что-то. А та вроде не хочет, отмахивается, а сама на женщину  с недоверием смотрит.  Неужели леший с лешачихой и дочь в эту грязную избушку заманить хотят?
 
– Чего испугалась, Марьянушка? – услышала она голос.   Посмотрела вокруг, но никого не увидела. А когда подняла голову, то увидела на ветке дерева  девку-русалку.Она постаралась не подать виду, что испугалась.
      –  Что  ты сказала?
      – За то, что ты  мое зеркало-ключ почистила, научу я тебя, как от леших уйти. Ты им испеки пирог из мха, добавь в него вот эту травку,  что под дубом растет, да  еще положи побольше дурман-травы. Как заснут, возьми у лешего тулуп, выверни его наизнанку,   а у лешачихи возьми  опорки, да надень их задом наперед. И беги, не оглядывайся. А чтоб они тебя   не нагнали, возьми вот это.
К ногам Марьяны упал камень, она подняла его и стала рассматривать.   Камень переливался голубым цветом, а внутри его будто маленький огонек светился.   
      – Что это и для чего?  Лешачиха отнимет, как пить дать. 
      – А ты не показывай,  ты же умеешь хранить секреты.   И возьми сухой стебелек из избы.  Камень брось через плечо,  если догонять станут, а в стебелек подуешь, коли это не поможет.  Да не оглядывайся,  как уходить от них будешь,  не то на веки  вечные тут останешься.

      Лешие вернулись одни, злые.  А как пирог увидали, оттаяли маленько.    Пирог на славу удался, ели лешие, нахваливали. А как съели, так сон их одолел. Марьяна тулуп хвать! Вывернула его наизнанку, как русалка велела, надела опорки и бросилась  бежать. Ноги сами так и несут из леса.
Вдруг слышит она: погоня   за ней, это   леший ее вернуть хочет.  По лесу темному стон прошел,  деревья зашумели: – Беги, Марьяна, беги скорей!  А тут вдруг ветер откуда ни возьмись, прямо в лицо: – Стой, не пущу.  Гнет ее ветер, как ивушку плакучую, не то что бежать – идти не дает. Вспомнила она про соломку,   достала, подула в сухой  стебелек. Ветер тотчас стих.
Бежит Марьяна дальше, уже и уставать стала.   Не удержалась на ногах, споткнулась раз, потом другой, упала. Села дух перевести.  Передохнула немного, а как подниматься стала, будто кто-то держит, не дает встать. А сзади  леший  подходит ближе да ближе. Закрыла она со страху глаза, ну, думает, конец мне.  А  леший ее как будто не видит, но чувствует. Рыскает  позади, и болотным духом от него разит. Эх, прощай, милая доченька! Как вспомнила она про дочь, будто сил приросло. Нет, ужо погоди!  Рано сдаваться!   Кинула она  через плечо камешек голубой. Слышит: вода зажурчала, потекла позади. Откуда? Чуть было не оглянулась, да вспомнила, о чем русалка упреждала: не оглядывайся!

       За спиной леший заругался, запричитал. Потом все стихло, и женщина дальше побежала. А опорки лешачьи ноги все сильней сжимают, от боли она чуть не в крик кричит. Наконец  лес поредел, просвет показался. Надо же, а ведь уже белый день наступил! Вон и деревню   видать.  Скинула она   опорки, и   босая побежала.

       Прибежала Марьяна к деревне и упала без сил. Люди добрые помогли,  до дому довели. А дочка  ее выходила. Потом она мать в город с собой забрала, не хотелось Марьяне, чтобы люди на нее пальцем показывали да всем приезжим рассказывали, что эта вот Марьяна у лешего батрачила. А как им с дочерью уезжать, накануне видели какого-то мужичка с бабкой,  что стояли под осиной на краю леса и на Марьянин дом смотрели.  Только рассказывала это Клепаниха, известная на деревню болтунья, коей никто не поверил. А вот что точно случилось, так это то, что когда  мужики  на Троицын день за березовыми вениками  в лес пошли, то  нашли озеро, о котором раньше никто слыхом не слыхивал, которое раньше никто видом не видывал.  В народе сразу его Марьяниным озером прозвали.   А красота там такая, что захочешь вернуться и еще раз посмотреть.  И никакого болота там и в помине нет.   Только на берегу валяется  старое дубовое корыто, будто некая старуха его там забыла, прежде чем стать столбовою дворянкой. Но это так, к слову.   


Рецензии