Слово. Том 23. Серия 8. Книга 4. Реки вспять

СЛОВО. Том 23. Серия 8. Книга 4

 

 

Петр Первый.

 

 

 

«Русские люди будут каяться в смертных грехах, что попустили жидовскому нечестию в России...» [1] (с. 372).

 

 

Книга 4.Реки вспять

 

 

Кровеносные артерии державы

 

 

Пройдя, наконец, все препоны:

«…суда прежде подвергались многим опасностям на бурном и каменистом Ладожском озере, которого волны ежегодно поглощали тысячи барок, и оттого Петербург претерпевал недостаток в самонужнейших потребностях» [2] (с. 197).

(И известно в каких: в паюсной икорке!)

«Во избежание этого Петр Великий повелел устроить обводной канал…» [2] (с. 197).

А до этого самого ежегодного потопления с несколькими тысячами барок десятков тысяч обслуживающих их русских людей, которых «преобразователь» назначил в ежегодную жертву своему столь постоянно требующему именно русской крови свирепому масонскому божку, этот самый «великий», как теперь выясняется, вовсе и знать не знал и ведать не ведал, в каком гиблом месте свою столицу вознамерился сооружать?!

Так выходит, что и впрямь не знал. Он лишь читать по складам выучился к возрасту нашего нынешнего шестиклассника, а до изучения географии просто не успел и к двадцати восьми годам добраться.

Однако ж и этот возраст — не предел тупоголовости этого всеми и вся воспетого «чудесного гения». Ведь он практически и до самой смерти своей так и не понял, что из столь ему требующегося Каспийского моря в Персидский залив, и по сей день, через отделяляющие их акватории горные кряжи наиболее комфортно переправиться можно лишь на самолете. Вот как описывается существо его стратегических инициатив в этом регионе:

«Каспийское море обращало на себя особое внимание Петра: связать Балтийское море с Каспийским и найти дальнейшее водное сообщение между Каспийским морем и Индией, — составляло заветную мечту Петра Великого» [4] (с. LXXI).

Что здесь скажешь?

Просчеты в познаниях географии этого «светлого гения», что переориентировал свою экспансию от незамерзающих гаваней Прибалтики в гнилой затон Петербурга (у жителей этого города и по сей день практически не встречается из-за гадкой тамошней воды здоровых зубов) — все это еще покажется цветочками. В сравнении с куда как и еще более мифологическим намерением: «обуздать» горный хребет Мазандарана — Эльбурс с его снежными вершинами — пятитысячниками!

Таким образом, выясняется, что Петр, так до самой своей смерти толком и не ознакомленный с самыми элементарными азами географической науки, просто и понятия не имел — что и зачем он делает. Но поименован при этом «гением»:

«…Петр направил свой первый удар на Нарву, но, узнав после поражения своих войск, что стоянка для судов в нарвском рейде не хороша, вследствие дурного илистого дна, поручил сержанту Преображенского полка Василию Кормчину, учившемуся инженерному искусству заграницей, осмотреть Орешек и “возле него”, т.е. реку Неву» [3] (с. 58).

Вот те раз! Так выходит, что Петр ко всему прочему еще и знать не знал о том, что эта самая Нарва, где Карл столь изрядно настучал ему по зубам, как оказывается, вовсе не была ему и нужна!

Но вот он нашел себе в этом вопросе «специалиста». Им оказался сержант-недоучка, который от «илистого дна» переориентировал все пути «преобразователя» в самую гущу комариных болот, откуда лишь попутный ветер с востока и мог вызволить вошедшие в устье Невы иностранные корабли, которые именно поэтому так упорно и не желали пользоваться вроде бы и близко расположенным, исключительно лишь для них и сооруженным односторонним «окном»-воронкой. Сама природа этих мест даже розу ветров сконструировала только на ввоз в нашу страну товаров, а никак не наоборот! И даже соратник Петра по масонству, Карамзин, об этом столь опрометчивом выборе сержанта-недоучки, сообщает, что основание Петербурга:

«было безсмертной ошибкой Преобразователя» [3] (с. 58).

Выходит, что обмишурился наш «великий» по части географии-то? Получается, что не знал он про то, что восточный ветер в этих широтах крайне редок…

А может, и не хотел знать?! Его задачей являлось отнюдь не созидание благоденствия для русского народа. Его главной задачей было изобретение той безумной затеи, в созидание которой, словно в бездонную пропасть, можно было бы без счета бросать миллионами русские жизни, которые бы, принимая смерть, и ведать не ведали о конечной цели всех этих им изобретенных «преобразований». А конечной их целью было ни много ни мало, а всего лишь тотальное уничтожение единственного в мире народа, чья Держава даже и по сию пору, несмотря на захват в ней власти иноверцами, именуется подножием Престола Господня!

А потому и потребовалось изобретение строек века, куда и предназначались в жертву этой перестройке миллионы жизней русских людей. Только лишь тотальным изничтожением нашего народа и можно, по замыслам революционеров всех мастей, попытаться принудить оставшихся в живых принять религию антихриста.

Но оба явившихся к нам в «человеческом» (точнее — в хананейском) обличии зверя (Петр I и Ленин), несмотря на уничтожение миллионов русских людей, так еще своей цели окончательно и не добились.

Между тем, в конечном итоге, эти сооружения целое столетие приходилось постоянно подновлять и обустраивать, цена Ладожского канала была равна 5,5 млн. руб., Свирского и Сясского — 3 млн. руб. (в ценах времен Николая I). А сколько загубленных русских жизней? Только лишь о послепетровском «устроении» обводного канала на Ладоге в «Путеводителе» сказано:

«Имя Миниха тесно соединено с устроением этого канала» [2] (с. 197).

И это «соединено» выглядит точно так же, как и двести лет спустя связанное с именем Сталина возведение еще одной стройки века — Беломорканала.

И их действительное предназначение теперь становится более понятно. Совершенно неважно, что этим «великим» строить. Важно загубить при этом как можно большее количество русских жизней. Страну Россию им победить станет возможным лишь тогда, когда защищать ее рубежи будет попросту некому…

Причем, для умерщвления ее защитников даже ведение военных действий, при осуществлении этих далеко идущих планов, не являлось обязательным условием. Ведь людей, понятно дело, русских, истреблять планировалось и в мирное время. Для этого, что на 200 лет предваряет трудовые армии Троцкого, Петр, по словам того же Миниха:

«…приказал отправить 25 000 человек солдат для работ на канале…» [5] (гл. 24, с. 287).

А народ-то для всех этих «великих» чужой — русский, а потому, если оказывает сопротивление при его перековке в иноверие, то и подлежит в ответ за такое тотальному уничтожению. Потому и окропил Петр русской кровушкой нашу святую землю отнюдь не менее, нежели сменившие его через пару веков «комиссары в пыльных шлемах».

Однако же, в альтернативу этому самому царю, который, прозываясь при всем при этом «великим», за целый год (!) поистине каторжных работ при рытье канала выделял по половине полтинника на брата, при Николае, прозванном «Палкиным», русский человек за период всего лишь летней навигации зарабатывал следующие средства для существования своего семейства:

«…плата, без всяких расходов на содержание со стороны хозяев барок, простирается от 14 до 25 руб.» [2] (с. 198).

То есть: от трех до пяти коров! И это при полном пансионе!

Но может, мы ошибаемся? Может в пушкинские времена наши отечественные рубли так дорого уже не ценились?

Именно по тем же самым временам «во глубине сибирских руд» заработок каторжан составлял:

«За август месяц следует государственным преступникам жалованья:

Сергею Трубецкому — 63 ; коп.

Сергею Волконскому — 65 ; коп.

Евгению Оболенскому 1 р. 89 ; коп» [6] (с. 169).

Так что: как потопаешь, так и полопаешь. Что заработал, то и съел. И меньше ими зарабатываемого, что вполне по тем временам естественно, «графьям» в крепостной стране платить не могли. Потому Оболенский и зарабатывал втрое больше Волконского с Трубецким, что пахал на штрафных своих работах как все: с утра до вечера. Его, судя по всему, в отличие от Волконского с Трубецким, никто из родни не подкармливал. Потому и приходилось, чтобы не умереть с голоду, работать в полную силу. Но крепостной крестьянин, как нам теперь докладывают — забитый-де и обчищенный до нитки поборами, при всем прочем равенстве позиций, зарабатывал в десяток раз поболее вкалывающих с рассвета до заката каторжан. Почему?

Да потому, что в противном случае он на эту свою подработку в неурочное время просто никогда бы и не согласился!

Тут же послышится недоумение: крепостной, забитый и зашуганный эксплуататором?! Тот, которого на борзых собак десятками и сотнями оптом и в розницу обменивали, следуя присказкам Репиных с Некрасовыми, как негров в Америке?!

Вот мы теперь и выясняем для себя цену всем этим слухам и присказкам про некие такие «обмены» русского человека на борзых щенков. Что-то уж больно здесь не просто дебет с кредитом не сходятся, но не сходятся ровно настолько, насколько всю эту глупость про борзых можно было бы вообще за что-то воспринимать. Эти сведения относятся к какому-то такому народонаселению, которого у нас никогда и в помине не проживало: русский человек всегда был свободен и в любой момент мог отправиться куда ему заблагорассудится, ни в коей мере не пытаясь как-либо согласовывать свои действия с каким-то и без того не в меру обожравшимся барчуком мироедом, считающим себя его властелином. Но, что уже бытовало на самом деле, до этого кровососа русскому человеку и дела-то никогда не было никакого. Он лишь исправно платил оброк, искренне считая, что все эти деньги идут на повышение благосостояния его государства. И если бы он только знал, что все эти заработанные его трудом астрономические средства идут не на вооружение армии и флота и не на строительство фортификационных сооружений для защиты страны от неприятеля, а на организацию пиров глупого барчука, то вряд ли он так динамично работал бы. Но впал бы в апатию, как впоследствии впадет русский крестьянин в новом изобретении по его тотальному изничтожению — советском колхозе. Потому, для отдушины, чтобы не сойти с ума, будет хлестать водку, подорожавшую в сравнении с царскими временами в десяток раз.

Вот где следует искать истоки русского пьянства — в совке.

И теперь становится понятен проект учрежденного Петром государственного аппарата. Он придумал некий слой между правящим монархом и русским народом. Этот слой призван был, словно высаженный на дерево короед, подгрызать все то живое, что на дереве успевало вырасти. И если для съедения всего вновь выросшего этому кровососу аппетита не хватало, то уже не вмещаемое в его желудок обилие свежих ростков следовало если и не заглотать, то хотя бы надкусить. Что всегда вполне исправно и выполнял этот высаженный Петром на нашу шею класс паразитов. Ведь пей себе, казалось бы, молдавский или крымский портвейн, черпай в любых количествах реки шампанского нашего родного Абрау-Дюрсо или Нового Света да закусывай осетринкою с севрюжкой, балычком с лососятинкой, красною да черною икоркою в свое удовольствие. Все эти невиданные на Западе богатства речных угодий прекрасно и в большом обилии некогда были потребляемы нами, не сходя с места. Ведь эти ценнейшие породы рыб водились чуть ли ни во всех наших родных реках. Даже в Москве реке!

Так чего ж утвержденному Петром короеду не хватало? Зачем ему требовалось портвейн везти непременно из Португалии, в лучшем случае рейнвейн из Германии, а шампанское лишь исключительно из самой Шампани. Каких совершенно необоснованных затрат стоило такое роскошество?

Это совсем не трудно представить, если учесть, что ром, например, в пушкинские времена обходился барчуку по цене 5 рублей за бутылку [7] (c. 317)!

То есть рядовой ужин Александра Сергеевича Евгений Оболенский отрабатывал за целых три месяца каторжных работ!!!

И все это, между прочим, Пушкин играючи спустил, со слов Юрия Тынянова, лишь за свою рядовую выпивку. Но ведь Александр Сергеевич в тот запротоколированный вечер изволил еще и чем-то закусить… И уж понятно дело чем-то чрезвычайно модным и не менее чрезвычайно дорогостоящим. И это все притом, что наш поэт от своих современников особым мотовством вовсе не отличался. То есть трата полугодовой зарплаты простолюдина за день — для барчука норма.

И чтобы еще более детально убедиться в глупости считающего себя хозяином жизни представителя высшего общества России, усаженного нам на шею Петром, стоит лишь краешком глаза глянуть на цену того холста, который был закуплен масонским сопровождением вышеупомянутых арестантов, работавших на копях рудника одного из Нерчинских заводов:

«Холст на рубахи каторжникам — 75 р. ассигнациями» [6] (с. 168).

И это, заметим, не на все тюрьмы Сибири, как тут следует сразу предположить, не на все близлежащие прииски и даже не на всю тюрьму, в которой содержались Сергеи Трубецкой и Волконский и Евгений Оболенский под строгим государственным контролем, но на упомянутых всего лишь: троихмасонов!

То есть по пять коров стоило лишь одно полотно для каждой из рубах!!!

Оно, это полотно, что: из золота?

Да нет: все из того же, из чего уже много лет спустя Запад ткал одежду, самого что ни есть наитривиальнейшего материала — из хлопка.

А вот пахать в своей этой самой «глубине сибирских руд» не вздернутым на виселице лишь за свои красивые дворянские фамилии Сергеям — Трубецкому и Волконскому — за модную эту самую рубаху, пришлось бы не менее трех лет. Но это лишь в том случае, если масонские спонсоры продолжали бы их подкармливать французскими булочками с мармеладом. Если же еду им пришлось бы закупать на свои зарабатываемые, то, в случае просто титанического терпения этих самых «страдальцев», им пришлось бы попыхтеть в каторжных своих работах, во глубине этих самых оскомину набивших сибирских руд, годочков эдак с десяточек. Однако ж от этой самой модной рубахи, ими надетой в долг, ко времени его отработки уже ничего бы и не осталось.

Кстати «о птичках»: а не является ли таковая форма каторжных работ, когда дикарям кидается некая модная блестящая брошка или зеркальце, очень эффективным средством организации каторжно-трудовых работ для падких к иноземщине папуасских слоев верхнего общества? Они же не понимают, что эдаких безделиц цивилизатор может за день наштамповать с сотню. Вот они и готовы на «благодетеля» за таковую роскошь полжизни пахать задаром.

Но это для папуаса. Русский же человек этой глупости, лишь насущной для немца-басурманина, всегда предпочитал все же приобретение куда как более приземленного товара: стада коров.

Такое роскошество он мог себе позволить лишь век спустя. После физической смерти «преобразователя», преобразившего его труд в реки шампанского из Шампани и столетней выдержки портвейна из самых дорогих подвалов Португалии, которые теперь в совершенно немереных количествах изжирали вживленные в государственный организм паразиты, постоянно требующие добавки. И никакие технические усовершенствования не удешевляли покупавшихся ими по цене пяти коров за штуку модных рубах, которые эти новые русские все также безропотно отдавали за свое пристрастие к моде, вытряхивающей все содержимое их карманов, постоянно пополняемых переизбытками русской энергии.

Однако ж самым главным «творением» Петра во всей вышеописанной системе было отобрание у русского человека какой-либо самой малой возможности работать своим СЛОВОМ. Оно было обасурманено и закреплено правилами во всяких новодельческих его переиначениях на новый модный лад барчуками, воркующими на заграничных жаргонах. Само же нынешнее наше наречие, справедливо именуемое пушкинским, как раз и есть результат этих модных поисков новых жаргонов, когда Александр Сергеевич, получавший по две бутылки рома за каждую из своих строчек, благополучно прокучивал результаты своего стихослогательского таланта. И именно этот талант стал поставлен в качестве эталона новоизобретенной речи, теперь поименованной русской.

А сам русский человек, в то же время, был отстранен от возможности познания своих духовных книг — церковноприходские школы закрывались:

«Церковь отстранялась от народного образования, от школы» [8] (с. 53).

А так как наша исконно русская школа и являлась никак не иначе, нежели именно церковноприходской, то здесь и выявляется самая главная причина — откуда пошла безграмотная русская деревня. Теперь выясняется окончательно — от Петра.

Но и не только его лично, но и его последователей:

«В результате реформ Петра общая грамотность народа резко упала и во времена Александра I была ниже, чем при царе Алексее Михайловиче, о чем, кстати, писал и Пушкин» [8] (с 53).

Но не вечно над Русью ворону кружить: после победы Николая I над поднявшим декабрьский путч масонством в изданном по случаю восшествия на престол манифесте значилось:

«Отечество очищено от следствий заразы, столько лет среди него таившейся…

…Горестные происшествия, смутившие покой России, миновались, и, как мы уповаем, миновались навсегда и невозвратно…» [6] (с. 140).

К большому сожалению: не навсегда, и не невозвратно. Сменить свой импортный фрак на русскую рубашку барчук так и не подумал. Потому закупка блестящей мишуры, «трущихся штанов» и зеркалец с бусами продолжились: русский мужик, благодаря усаженной ему на шею паразитической сущности, все так и продолжал снабжать средствами к существованию хитрого француза и жадного немца, заносчивого англичанина и раздутого от неимоверной любви к себе поляка. И, несмотря на это на все, уже ко времени разгрома декабристов русский человек прирабатывал к своему хозяйству за период созревания хлебов от трех до пяти коров.

А вот еще вид подработки русского человека. На этот раз извозом. Посланник маркграфа Баден-Дурлахского Карла-Фридриха барон Христиан Генрих фон Гайлинг, например, сообщает, что русскому извозчику баре и иностранцы:

«В месяц платят 40 рублей за 4 лошадей» [9] (с. 118).

И это по ценам 1770–1771 гг. Что является, если учесть, что лошади все-таки не жрут бензин и износу механизмов не подвержены, но, наоборот, лишь плодятся и размножаются, чистым месячным заработком русского крепостного крестьянина времен Екатерины II.

Вот еще особенности жизни русского человека той поры. В акватории Невы, где по тем временам встречались многие из ценнейших пород рыб, таких, например, как стерлядь и лосось:

«Рыболовством занимаются только русские. Немцы не могут ловить рыбу на продажу, если их за этим застают, они обязаны возместить убытки. Им дали на 5 лет освобождение от налогов, но они пользуются этим правом уже 10 лет…

Рыболовство является главным источником пропитания для жителей деревень, расположенных по берегам Невы, так как крестьяне не очень много занимаются сельским хозяйством, поскольку их леность велика.

Каждый должен платить в казну налог в размере 10 копеек; в Лифляндии и Ингерманландии — 40, кроме крепостных, которые платят частично в казну, частично помещикам, собственностью которых они являются. Сами они не имеют никакого заработка и, если хозяин захочет их прогнать, он имеет на это право» [9] (с. 124).

И такую слишком нелестную для немцев и чухны информацию сообщает нам иностранец, русского человека и в грош не ставящий. Однако ж сообщает нам достаточно важную вещь: мы ничьей собственностью не являемся, тогда как прибалты не просто бездомные и безправные жители своей страны, но еще и подать платят в казну в 4 раза большую русского крестьянина. И они, что взахлеб сегодня воют демократы, да и они сами им не без на то удовольствия поддакивают, якобы свободные хлебопашцы, а мы какие-то-де такие якобы тысячелетние рабы. Ну не смешно ли? Тут немцам, для которых в этом государстве правительством делается все, что выясняется на поверку, было рыбу нашу ловить строжайше запрещено. А чухонцы так и вообще в то время зачуханными были — света белого не видели: без кола и без двора лишь в качестве безправных рабов на своего помещика с зари до заката вкалывали. Мало того, государству нашему антирусскому, позволявшему немцу в наш госбюджет за свое на нашей земле многолетнее пребывание, вообще ничего не отдавать, платили вчетверо больше нашего.

Вот до чего распрекрасненько поработала с нашими мозгами вражья пропаганда. Однако ж опубликованный сегодня дневник барона, своими собственными глазами видевшего настоящее, а не вымышленное затем положение вещей в нашем государстве, открывает нам глаза на жизнь русского человека той поры. Ведь вы только прикиньте — что значит зарабатывать 40 руб. в месяц, используя при этом лишь 4 личных лошади — ведь безлошадных крестьян у нас в России вообще никогда не было?

Причем, и сам нами рассматриваемый этот баден-эльзасский барон обилие у русского человека домашней живности подтверждает:

«Крестьяне имеют много скота…» [9] (с. 118).

Среди которого, понятно дело, не только лошади имелись, но и коровы, и овцы, и свиньи. Значит, мясо и молоко, овчинные полушубки и яйца, шерстяные носки и теплые кафтаны с валенками — у каждого крестьянина, в преизобилии, что и барон закордонский подтверждает, буквально, по улице бегают. А тут еще стерляжечкой да лососятинкой балуйся всласть — чуть не из окна дома ее вылавливай — да икорку откушивай, как в «Белом солнце пустыни», столовой ложечкой...

Да, русский человек в те времена имел очень неплохие статьи дохода. Причем, и в государственную казну платил причитающуюся с него подать вчетверо меньшую соседствующего здесь с ним чухонца. Потому-то и поля свои, занимающие бывшие болота и мало пригодные для земледелия, распахивать не спешил. А деньгу нарабатывал иными способами: извозом и рыбной ловлей.

Вот еще очередная статья дохода крестьян наших северных не обильных на урожаи зерновых земель. На этот раз смотрим рапорт себежского городничего Шубина от 3 апреля 1780 г., в котором сообщается:

«о выплате 10 рублей казенных денег крестьянину Леону Пуляшке за изготовление лодки (Ф. 1019. Шубин, майор, себежский городничий. О. Ф. 35114(9). ДОК-14688)» [10] (с. 761).

То есть две коровы (и это как минимум!) зарабатывает русский человек за произведение своего квалифицированного труда — сооружение плавсредства малой величины — лодку. Причем, оплачивает его труд столь удивляюще не хило даже не частник в этой работе, что возможно, сильно заинтересованный, но именно государство. То есть расценки на изготовление лодок фиксированные. А ведь во времена Екатерины II десять рублей — это даже более чем две коровы! Не многовато ли для крепостного «подъяремного» якобы аккурат нищетой и загнанного барином в угол человека? Стал бы таковой, что уже на самом деле, на кого-то там еще сверх получаемых им баснословных для нашего времени барышей барина горбатиться? Да ни в жизнь… Такой,  скорее, сам мог бы барчуку пропойце денег ссудить на поправление изломанного шампусиками здоровья — лишь бы только этот ряженый под заграницу расфуфыренный всеми ухищрениями французских мод попугайчик не лез в его личные дела. И сколько таких лодок мог селящийся исключительно на реках, то есть с младых лет корабельщик, наш русский мастеровой человек за год настрогать?

Ну, думается, с десяток — уж точно. А ведь и это — стадо коров…

Но и полувеком позднее что-то никакой измордованности в русском человеке не замечается. Дмитриев:

«У всех лица веселые, ни одного угрюмого, ни одного нищего — ничего прячущегося: нет никаких признаков несчастия, удручения и зломыслия. А гармоническая поэзия русских песен? Оссиан, желая изобразить действия сладостных и заунывных песен, говорит: “…они походят на воспоминания о минувших радостях — сладостны и вместе грустны”. Это сравнение удачно и точно, несмотря на то, что песни не имеют ни малейшего сходства с чувствами нашей души, ни с воспоминаниями о прежних удовольствиях. Русские живут в спокойствии, в избытке — а от избытка глаголют уста их радость и веселие» [2] (с. 48).

И в этом взгляде на русскую нацию москвича, пускай и зааристократизированного, нет ничего и близко наигранного и лишь в унисон цензуре сказанного — еще полвека до этого суворовские солдаты были просто шокированы униженно выпрашивающей у них корочку хлебушка побирающейся босоногой нищетой Италии, на территории которой им тогда довелось воевать. А ведь это говорит о том, что устроенный Петром погром уже ко временам Павла I был практически ликвидирован и народ вновь вставал с колен.

Однако ж и чуть ранее, во времена правления Екатерины II, вот какие о достатке русского человека имеются высказывания. Посол Франции Л.-Ф. Сегюр, увидевший Россию в 1788–1789 гг., уж куда как более явный наш недоброжелатель, вот что сообщает о простолюдинах времени его у нас пребывания:

«Русское простонародье, погруженное в рабство… пользуется некоторою степенью внешнего довольства, имея всегда обезпеченное жилище, пищу и топливо; оно удовлетворяет своим необходимым потребностям и не испытывает страданий нищеты, этой страшной язвы просвещенных народов» [11] (с. 329).

Так что и этот свидетель, в грош нас не ставящий и талдычащий и им самим впитанную теорию о некоем «тысячелетнем рабстве», ни о какой якобы бытовавшей в то время у нас нищете, которую здесь же и в это же время в своей сказке о России «запечатлел» масон Радищев, что-то не упоминает. Однако ж и «рабства», описанного Радищевым, он не замечает точно также:

«…подчинение их приближается к тому положению, в котором были в Европе крестьяне, прикрепленные к земле» (там же).

Кстати, пока они вообще землю эту в наличии имели. Но затем им дали с этой самой земли хорошенького пинка, и они стали свободными. То есть освободились от владения землею на все оставшиеся времена. И были теперь лупливаемыми работодателями и выкидываемыми ими на улицу за малейшую провинность. А также вешиваемыми патрулями после задержания их на большой дороге, куда они аккурат и попадали после того, как их вышвырнут на улицу работодатели.

 

 

 

 

И вот как осуществляется управление русским крестьянином. То есть управление  неким таким «крепостником»:

«Каждый крестьянин платит умеренный оброк за землю, которую обрабатывает, и распределение этого налога производится старостами, выбранными из их среды» [11] (с. 330).

То есть крестьяне живут себе поживают русскою общиною, в самых снах своих кошмарных знать не зная и ведать не ведая, что находятся они в это самое время в некоем таком «рабстве крепостничества».

А живут, что выясняется, не просто сносно, но много лучше, нежели в те же самые времена простолюдины Запада. Что весьма красноречиво и сообщает этот самый Сегюр, наш более чем явный ненавистник, в своем рассказе.

А ведь в его время уже крестьяне не слонялись стадами, как несколькими лишь десятилетиями до этого — в годы Петра и его «птенчиков» — временщиков Анны Иоанновны и Елизаветы:

«Нигде не встретишь ни одного нищего…» [11] (с. 337).

Да, время лечит. И изуродованная реформами и «реформатором» Русская Земля за прошедшую после смерти супостата половину столетия в основном успела зализать кровоточащие раны и оправиться от тайфуна некогда бушевавшей здесь петровской революции.

А вот кем, как теперь выясняется, являлся Радищев — правозащитник XVIII в. — предшественник наших Ковалевых-Сахаровых. Лишь он один, а затем Репины с Некрасовыми, знал ту саму «тысячелетнюю рабу», которую почему-то не заметили ни Дмитриев, ни Сегюр, о которой писал свои взятые из воздуха сочинения:

«…“просветитель невежественной православной Руси”, Радищев, будучи в Германии сблизился с масонскими кругами и по возвращении в Россию в течение пяти лет открыто состоял членом масонской ложи. Радищев не скрывая декларировал свою убежденность в том, что монархия и вера в Бога есть зло» [12] (с. 220–221).

Так что предвзятость автора налицо. Тем более, что мы уже рассмотрели свидетельства нескольких иностранцев, побывавших в России во времена крапания им своей гнусной русофобской писанины.

А вот как комментирует отрезок времени восшествия ее на престол сама Екатерина II, к которой и приезжал затем с посольством француз Сегюр:

«Народ по Волге показался ей богатым и весьма сытым: все хлеб едят, и никто не жалуется; по городам цены высокие, а в деревнях прошлогодние немолочные запасы в избытке; крестьяне крепятся продавать хлеб из боязни неурожая» [13] (с. 62).

Так что пусть не в радужных красках показана жизнь русского человека в ту эпоху, но с достаточной точностью и сдержанностью в оценке. В тот момент он еще не жировал, но лишь вставал с колен после страшного погрома. Что и показано в этих двух словах достаточно точно.

Но где «птенцы» душегубца Петра отсчитывали по половине полтинника в год на прокорм умерщвляемой ими русской души, сотню лет спустя, уже практически при полном пансионе, всего за пару месяцев русский человек имел возможность в период созревания хлебов приработать для своего хозяйства три-пять коров. А потому и столь стремительно поднималась с колен наша страна. И все это в эпоху русского императора, столь люто ненавидимого революционерами. Именно в его царствование было в основе своей закончено исправление начатой Петром авантюры, стоившей стольких миллионов русских жизней. А в безопасность судоходства лишь придуманной, но отнюдь нисколько не продуманной Петром артерии, начиная с царствования Александра I и заканчивая Николаем I, в течение двадцати трех лет было вбухано 48 586 261 руб. [2] (с. 208).

На такую сумму можно было приобрести 9 500 000 коров! Что и подняло бы благосостояние нашего народа куда как на еще большую величину!

Однако же эти деньги были лишь добавлены в уже вложенные, а точнее выброшенные на все эти бездарные петровские прожекты, что и подточило, безусловно, развитие мощи нашего государства на никем никогда не подсчитываемую величину!

Но лишь вложенная в доразвитие уже сотню лет все никак нескончаемого долгостроя сумма выглядит достаточно астрономически. И тот крепостной крестьянин, который и «Наплюена» со своей земли согнал, и импортномыслящую жирующую на своем хребте прослойку бездельников обезпечил Карловыми Варами — именно он и выплатил от своего «избытка» сумму, столь теперь кажущуюся нереальной своей огромностью! И при всем при том — сам вовсе не облез!

Работники же летней навигации, в подавляющем своем числе, были крепостными. Но где Петр пару месяцев лишь поддерживал временную работоспособность свеженабранных, но уже обреченных в недалеком будущем на голодную смерть своих дармовых работников, там, спустя век, русский человек, помимо существования на всем готовом, зарабатывал за каких-то пару месяцев до пяти коров!

С каждой коровы при разделке получается лишь чистого мяса 300 кг. Цена мяса сейчас — 10 $ за кг. 10 $ ; 300 кг ; 5 кор. = 15 000 $! Но в дело идут еще и кости, и шкура, и копыта, и внутренности, и т. д. То есть между посадкой и уборкой хлебов русский крепостной крестьянин при Николае «Палкине» имел возможность приработать, по нашим расценкам порядка 15 000 – 17 000 долларов США! То есть каждый летний сезон наш этот «бурлак»-батрак, а точнее — погонщик скота, прирабатывал к своему хозяйству по «иномарке»!

Но не ошиблись ли мы? Ведь если к молодости Петра I корова стоила где-то 1,5 руб., то к 30-м годам XIX не могла ли цена на нее улететь разков эдак в десяток?

С.А. Рогатко, например, в своей книге по истории продовольствия в России, изданной еще до революции (1914 г.), сообщает, ссылаясь на источник 1832 г., что 4 руб. в конце XVI в.  равнялись 20 руб. рассматриваемого нами столь пристально времени — 30-х гг. XIX в. [14] (с. 7). Иными словами, от времен Бориса Годунова до середины правления Николая I наш рубль упал в цене всего лишь в 5 раз. И если мы не ошибаемся, то в его времена на один рубль корову купить было можно. А это скорее всего так. Ведь лишь полувеком ранее, во времена отца Ивана Грозного, Василия III, корова стоила 75 коп. Так что мы вряд ли ошибаемся по части ценообразования рассматриваемых эпох.

Лодочник же времен Екатерины II, причем, получая деньги чисто официально — от государства, прирабатывал за лето сумму ну никак не меньшую, а может даже и большую стоимости иномарки в наши дни.

Вот тебе и крепостной… А кто же тогда мы-то сейчас?..

Но русский крестьянин получил бы и еще куда как большие суммы за свою работу, если бы не пришлось на стройки века, некогда начатые Петром, добавлять еще 9,5 миллионов коров из собственного кармана.

Но это были либо поденщики — самая неквалифицированная рабочая сила, либо плотники и столяры — пусть лучше зарабатывающие, но все же люди, имеющие не слишком редкую профессию в стране дерева и специалистов по его обработке.

А вот, сколько денег за навигацию в той клятой большевиками царской России получали опытные квалифицированные моряки. На Белом озере, например:

«Местные мещане (горожане) ходили в лоцманах и шкиперах (“шкипарях” как говорили тогда в Белозерске), зарабатывая при этом за навигацию соответственно около 300 и 100–150 рублей ассигнациями» [15] (с. 88).

Так что лоцман или капитан за навигацию могли этих иномарок к своему хозяйству приторочить так и вообще — с десяток!

 

 

А вот каковы вехи выкачивания крови из нашей страны реформацией нашего государства:

«В 1828 году по всей системе… в движении: судов 8 841, плотов 1 378; товаров привезено на 103 534 803 руб. Суда, прибывшие в С.-Петербург, уже не возвращаются к местам своего отправления…, а обыкновенно покупаются лесными торговцами и городскими обывателями на сломку. Это весьма много истребляет строевого леса» [2] (с. 210).

Отборного, заметим, высочайшего качества корабельного строевого леса, который теперь пустят на дрова…

И этот «преобразователь» за украденный на дрова в лютую стужу замерзающими русскими людьми сучок, что рос в его лесу, приговаривал к смертной казни через повешение! Потому и утыкал частоколом виселиц отгораживаемую им под концлагерь территорию! Сам же при всем при этом изобрел целую систему, по которой каждый год предавались огню десяток тысяч новых прекраснейших кораблей, на славу добротно сработанных русскими судостроителями из отборнейшего русского леса!

Это просто какая-то мистическая жертва его богу, столь люто ненавидящему наш русский лес!

И никакой даже самый мудрый в нашей стране правитель эту им изобретенную систему переиначить уже не смог бы, потому что для полного исправления Петра этого самого столь чудовищного «творенья» потребовалось бы им возведенный искусственный город-кровосос просто-напросто упразднить…

И вплоть до «пролетарской» революции ничего в этом вопросе так и не изменилось:

«Петербург был и остается до сих пор только последней станцией по дороге русского экспорта…» [16] (37).

Резонен вопрос. А каким же это тогда образом у нас еще до Петра шло сообщение с Западом?

Ответ на поверхности:

«…Вышневолоцкая система необходима только для провоза наших продуктов из внутренних губерний к границе; для обратного же пути существуют сообщения кратчайшие и более приспособленные к цели, каковы Мариинская и Тихвинская…» [2] (с. 210).

То есть путь наш древний «из варяг в греки» работал исключительно на ввоз дешевого сырья с благодатного Запада — в нашу страну, а уж никак не на его, из нашей  малоурожайной с рискованным земледелием страны, вывоз! А потому лишь нам и выгодна была эта торговля, но никак не шведам, якобы оседлавшим наши торговые пути. Тут все выглядело достаточно просто: мы могли купить у них что-нибудь нам наиболее необходимое, что составляет главный предмет их экспорта, у которого себестоимость, ввиду природных условий, ниже нашей. Но могли и не купить. Им же самим, при наличии исключительно в нашу сторону идущего торгового пути, упорное держание в своих руках не только гнилых болот Невы, но даже распрекрасных портов Ревеля и Риги никаких выгод не сулило!

Экспорт же наш шел через Архангельск, где тяжелогруженые суда абсолютно без каких-либо усилий по весне свободно шли вниз по Сухоне и Северной Двине. А потому доставка груза в Архангельск даже из Москвы обходилась втрое дешевле, нежели в Петербург.

То есть не для торговли Петром этот искусственный монстр-кровосос был вживлен в тело России, а исключительно для ее последующего разграбления. Таков конечный смысл всех его нововведений. Этот паук, выросший при эпохах «великих» до колоссальных размеров, втягивал в себя все наши богатства, которые весьма благополучно прокучивали в этом же самом городе-монстре получившие полную власть над страной иноязычные, иноверные, чуждые всему русскому инородцы и полуинородцы, составлявшие административно-командный центр созданного Петром спрута.

О том, что со времен Петра из нашей страны только выкачивались ее богатства, имеется подтверждение еще хотя бы в том, что даже век спустя десять тысяч судов ежегодно выкидывались за ненадобностью. Вместо того чтобы быть нагруженными уже теперь импортными товарами и через Тихвинскую или Мариинскую системы, при попутном в здешних местах северо-западном ветре, быть отправленными вглубь России. И исключительно благодаря односторонности потоков груза одна треть русского торгового флота ежегодно безжалостно уничтожалась — шла в огонь в качестве дров, столь дефицитных на гнилых болотах, где был учрежден этот город-кровосос.

Но и это еще не все «прелести» устроенного нам «преобразователем» «преобразования». Ведь Дмитриев в своем повествовании сообщает лишь о Вышне-Волоцкой системе, ни словом не упомянув о уже существующей в то время и второй такой же еще более судопожирающей артерии. Странно, но факт: высокопоставленный чиновник, подробно описав свое путешествие вдоль Вышне-Волоцкой системы, об использовании еще и системы Мариинской в том же направлении — просто не знал.

А наш естественный путь с запада на восток, Мариинская система, что теперь выясняется, в угоду все того же мертворожденного города-вампира, вследствие явной все же нехватки вскрытого Петром крантика в лице Вышне-Волоцкой системы переправки наших богатств за кордон, был уже при своем сооружении переориентирован в сторону, обратную естественной:

«…в июле 1810 года Мариинская водная система была торжественно открыта. Мариинской она была названа потому, что деньги на ее строительство отпускались по личному распоряжению супруги императора Павла I — императрицы Марии Федоровны…» [15] (с. 87).

И деньги ею выделялись, между прочим, ну уж совершенно несопоставимые с отпускаемыми на подобные же нужды Петром. Ведь если «преобразователь» выдавал по 3 тыс. рублей для строительства канала, где работало 6 000 человек, то при Павле I, когда цены мало чем и отличались от цен при Петре:

«…ежегодно выдавалось по 400 тысяч рублей…» [15] (с. 87).

А вот какая в сравнении с выплатами своим рабам Петра просто астрономическая сумма была выплачена казной при строительстве Белозерского обводного канала:

«Белозерское городское общество для постройки канала получило от казны ссуду в сумме 4,5 миллиона рублей ассигнациями…» [15] (с. 92).

И какие сумасшедшие деньги зарабатывали рабочие еще и здесь — осталось за кадром. Но, судя по общей сумме, а в особенности в сравнении со средствами, отпускаемыми Петром, достаточно не малые.

И когда строительство ее завершилось:

«По ней широким потоком пошли грузы с нижней и средней Волги к Петербургу» [15] (с. 87).

И вот до какой широты был развернут этот не имеющий в истории аналогов односторонний путь по вытряхиванию за кордон достояния Державы:

«Пропускная способность канала планировалась до 60 000 судов за навигацию» [15] (с. 92).

И вот в чем выражалась неслыханная односторонность теперь и этого пути, разграбляющего нашу страну:

«Служило судно 1–2 рейса. В конце навигации его продавали на дрова в С.-Петербурге, на вырученные деньги судоводители покупали сани и возвращались домой по санному пути» [15] (с.92).

Так что еще и Мариинская система, в помощь Вышневолоцкой, угробляющей в год по 10 000 судов, была уже изначально запланирована  на уничтожение в печах города-убийцы от 30 000 до 45 000 русских речных судов ежегодно!!!

Что тут скажешь?

Это и действительно какое-то древнее мистическое жертвоприношение. И все это лишь для того, чтобы измысленный Петром монстр за своей никчемностью раньше положенного времени не издох…

 

 

А вот чем кардинально отличались от Петра наши страной управители, выплачивающие миллионы за те работы, где их предшественник выдавал тысячи, и те на лету разворовываемые его «птенчиками». Ненавидимый петрообожателями «Палкин», например, в 1834 г. после пожара в селе Едрове, где случилось ему по тем временам быть проездом, совершил следующий поступок:

«…тогда же обратив внимание на это бедствие, высочайше повелел принять меры к немедленной помощи, вследствие того розданы в ссуду погоревшим 121 ямщику и 2 купцам из ямщиков, каждому по 300 р. на 10 лет без процентов, и сверх того безвозвратно 13 вдовам по 50 рублей каждой. Приятно и усладительно находить по лицу всей Русской Земли живые памятники благотворительности и милосердия государя нашего. Божество, неусыпно пекущееся о благополучии чад своих! Ты на пепле селения услышишь не вопли и рыдания, но тысячи радостных голосов, прославляющих твое милосердие! Ты узришь седых старцев и сирых вдов, окруженных многочисленными семьями, от глубины сердца просящих у Всевышнего благословения тебе и августейшему Дому твоему — и эта пламенная жертва искренности возлетит ко Престолу Царя Царей и будет услышана для счастья нашего, как слышат небеса все теплые молитвы наши!..» [2] (с. 220).

«Палкин» благотворительствовал, как теперь выясняется, в ни до него, ни после невиданных размерах. По шестьдесят коров ста двадцати трем человекам одновременно, совершенно безкорыстно, безпроцентно каждому на целых десять лет пожаловано монархом! А это стадо в 7 380 голов! Мало того. Тринадцати безутешным вдовам, чьи мужья стали жертвами пожара, по всей видимости, не просто так, но в борьбе с разбушевавшейся стихией, человеколюбивый монарх, проявив милосердие прежде всего к оставшимся сиротами детям, одарил каждую безвозвратной ссудой, равной стоимости десяти коров!

Ничуть не менее щедры были и первые московские государи:

«Накануне или в самые дни великих праздников… государь скрытно, только в сопровождении небольшого отряда доверенных слуг, выходил из дворца в городские тюрьмы и богадельни, где и раздавал из собственных рук милостыню всем заключенным преступникам и пленным иноземцам, а в богадельнях — дряхлым, увечным, малолетним сиротам и всякого рода беднякам, каждому не меньше полтины, а многим по рублю, иным же по два, по три и по пять рублей — деньги огромные по тому времени…

Так жил Василий Третий по обычаям своих предков; также жили московские государи и после него — в XVI и в XVII веке» [17] (с. 309–310).

Так что же это были за деньги?

«…лошадь стоила рубль, корова — три четвертака…» [17] (с. 290–291).

А вот и о Николае II узнаем, что его благотворительность была ничуть не меньшей:

«…давка на Ходынском поле, где собралось около полумиллиона человек в ожидании памятных подарков от государя по случаю венчания на царство, — насчитывают ныне до 1000 с лишним умерших на месте и скончавшихся в ближайшие дни, множество раненых. На следующее утро государь и государыня были на панихиде по сим умершим и позже посещали раненых в больницах, было выдано по 1000 рублей в золотом исчислении на каждую семью умерших или пострадавших, для детей их был создан приют» [18] (с. 472).

По дореволюционным ценам на такую сумму можно было приобрести около семнадцати коров! Целое стадо! Причем, Ходынская трагедия происходила и еще на 20 лет ранее. А потому стадо это следовало бы увеличить и еще вдвое. И ведь это на каждого пострадавшего!

А вот интересно, что сообщает свидетель практически такой же давки, произошедшей во времена похорон Сталина. Альфред Мирек:

«Толпа точно также, но не за подарками, а из любопытства прорываясь вперед, будет давить передние ряды. Я был свидетелем этого. Также подберут, но уже три тысячи трупов… Но по тысяче рублей никому не дадут…» [19] (с. 32).

Так-то вот оборачивались подобные трагедии уже при большевиках. Они не любили никого миловать — людей они могли только убивать, причем, десятками миллионов.

Вот она чем отличается — народная власть от антинародной: отношению к людям. Причем, если на похоронах Сталина давка людей произошла чисто стихийно, то на Ходынском поле, как затем выяснило расследование, людей подавили не без «помощи» все тех же марксистов, рвущихся в тот период к власти:

«Комиссия установила, что главным виновником трагедии был граф Воронцов-Дашков… Именно он отвечал за устройство коронационных торжеств на Ходынском поле, обо всех рытвинах и канавах которого прекрасно знал, так как являлся крупнейшим коннозаводчиком Императорского двора и не раз организовывал и лично руководил всеми занятиями с лошадьми на специально предназначенном для этого Ходынском поле. Он был потомственным тайным членом масонского общества, которое в тот период всеми силами старалось дискредитировать монархию в России» [19] (с. 35).

Так что подготовили и провели данную акцию революционеры, списав Ходынскую трагедию со своих коллег масонов, подготовивших в России государственный переворот, на Монарха, вступившего в тот момент на престол. Так что виноваты в обеих этих трагедиях они. Но отвечать и оплачивать утраты потерпевшим они не пожелали.

Совсем другое дело Николай II, совершенно огульно поименованный ими «кровавым». Он не устраивал ни массовых убийств, ни убийств одиночных. Причем, даже тех из них, которых справедливость требовала лишить жизни, чтобы они, наконец, прекратили насильственно прерывать жизни других людей:

«За время своего двадцатидвухлетнего царствования, когда революционеры, террористы убили сотни и ранили тысячи людей, Николай II не подписал ни одного смертного приговора, напротив, многим осужденным даже военными судами, смертную казнь заменял каторгой» [18] (с. 463).

Петр же, наоборот, как и большевики: оставил сиротами, сгноив их отцов на безконечных своих стройках всех тех русских людей, которые по своей доверчивости и непротивлению именно к царской власти попали к нему в лапы. Когти этого предапокалипсического зверя никого из них живыми уже не выпустили. Один лишь Петербург, не говоря о всех иных «стройках века», «съедал» по двести тысяч русских людей ежегодно! Но вся эта грандиозная машина была предназначена лишь для одного: предания смерти как можно большего количества отцов православных семейств. Лишь после этих массовых убийств появлялась уникальнейшая возможность произвести полную перековку Русского Православия в создаваемую им систему экуменического предапостасийного вероисповедания. Тех же, кто противился ему, не желая замерзать в лютые морозы в безжизненной пустыне на месте возводимого на костях строителей города, он безжалостно вешал и выставлял изувеченные трупы строптивцам в назидание! Мол, замерзайте себе тихо без ропота — не то хуже будет!

Но хуже уже и не бывает. А потому замерзающие в лютую стужу русские люди шли за хворостом, и их хватали и вешали…

В Москве рубили головы стрельцам, пытали, колесовали, вырывали ноздри и языки…

И скольких жен этот лютый палач, кем-то и по сию пору превозносимый до самых до небес, оставил вдовами?! А сколько малолетних русских детей оставил он сиротами?!

И выделил ли он хоть грошик, чтобы с голоду не сгинуть хоть одному из них?! Не только не выделил, но и издал закон, чтобы с каждого новорожденного драть три шкуры, как со взрослого мужика!

И как наша нация после всего этого вообще не вымерла — вот что остается до конца не познанной загадкой!

Ведь:

«Население России за время правления Петра I сократилось вполовину…» [20] (с. 372).

И чтобы как следует уяснить себе всю значимость этой зловещей цифры, следует сравнить ее с итоговой цифрой потерь времен Второй мировой войной, раны от которой не зажили и по сию пору. В Великую Отечественную войну, напомним, даже при оккупации врагом территорий, на которых проживало до войны до 40% населения страны, число жителей нашей страны сократилось на 10%. Но все ужасы последствий оккупации мы прекрасно помним и по сию пору. Так что же такое потеря 50% населения?!

Здесь стоит теперь лишь удивляться, как мы после такого погрома вообще не оказались стерты с лица планеты. Здесь, так же заметим, что драконовская мера по тотальному уничтожению «лишних ртов», когда с новорожденного стали драть налог как со взрослого, живи наши предки в другой стране, могла бы закончится полной этнической катастрофой. Русский этнос просто обязан был прекратить свое существование как народ.

Так каким же все-таки образом нам удалось выжить даже после нововведений воцарившегося у нас в ту пору супостата?

 

 

 

 

А выжить нам тогда помогла лишь у нас имеющаяся наша родная и чисто народная административная единица — русская община. В противном же случае оставшейся сиротами половине населения России под тяжким бременем петровских людоедских нововведений было бы выжить просто невозможно!

Уж так этот «преобразователь»-людоед несколько своеобразно «любил» (уж не кушать ли?) исключительнейше почему-то лишь русских детей. Этого Горыныча трехголовый последователь, «добрый» дедушка Ленин-Троцкий-Сталин, помнится, тоже подобною «любовью» не брезговал «побаловаться» — вывозил в Сибирь на лютый мороз русских людей целыми эшелонами, где первыми гибли дети грудничкового возраста, затем чуть ножками по земле перебирать научившиеся, затем постарше, затем…

И вот какими «успехами» в устроенном чекистско-комиссарском геноциде может теперь по праву гордиться кровно родная петровским птенчикам-людоедам советская коммунистическая партия:

«По некоторым данным, с 1917 по 1970-е годы в общей сложности  (считая всех погибших в лагерях и ссылках) было уничтожено “не менее 100 миллионов людей…” [23] (с. 175)» [22] (с. 140–141).

Имеются и более страшные цифры коммунистического погрома страны, где, судя по всему, к расстрелянным и вмороженным в лед, забитым до смерти и заморенным голодом и непосильной работой в лагерях прибавлены обычно не учитываемые десятки миллионов маленьких детей, безвестно сгинувших в подворотнях, умерших от голода и болезней; грудных младенцев, умерших на руках истощенных от голода матерей, не имеющих для их спасения молока:

«Общее число погибших в России и СССР — 144 миллиона человек» [21] (с. 65).

И такая уж поистине астрономическая цифра никак теперь не может не радовать Ротшильдов-Рокфеллеров с их масонской конторой — «Мемфис Мицраим», изобретших это людоедство и подготовивших самих людоедов.

Но это лишь о погибших.

Вот какие астрономические цифры вложены во все ленинско-сталинские предприятия по уничтожению русского человека. В свое время еще:

 «Д.И. Менделеев подсчитал: к середине прошлого века нас должно было бы стать пятьсот миллионов!» [24] (с. 272).

Он составил график динамики роста населения Земли. И:

«Его прогнозы по таким странам, как Китай, Индия и др. оказались достаточно верными. Однако количество населения в России в XX веке не совпадало с его расчетами и оказалось меньше предсказанного на несколько сотен миллионов. Очевидно, Дмитрий Иванович не мог предвидеть последствий революции…» [22] (с. 141).

Да, методы расправы Ленина с мирным населением России предвидеть было бы достаточно сложно. Тем более — изобретение голода в собственной стране в мирное время. Невозможно было догадаться и о том, что палачи русского народа узаконят убийства детей даже в утробе матери:

«…Ленин был первым правителем государства в мире, который узаконил аборты» [22] (с. 142).

Он же, что выясняется лишь сегодня, санкционировал массовое заражение «испанкой» путем заражения этой страшной болезнью под видом прививки (См. фильм Галины Царевой «Пандемия лжи»).

Пока под вопросом умышленность заражения населения России и иными эпидемическими болезнями, в тот момент почему-то распространившимися исключительно лишь у нас.

Сюда же следует отнести и большевистский голодомор. Многомиллионную жатву собрал и он.

А потому в некомпетентности нашего величайшего ученого, думается, обвинять не станет никто. Так что запущенные к нам революционными поветриями людоеды, безчеловечными условиями жизни поставив русский народ за грань какой-либо выживаемости, на самом деле уничтожили людей гораздо больше: много более 300 млн. человек!

Понятно дело, сейчас же возникает вопрос: каким же образом большевикам удавалось продолжать убивать русских людей много позднее завершения так называемой «гражданской войны» (на которую списано так много)?

Примерно так. Вот одно из свидетельств о способе тех многомиллионных убийств, запланированных захватившими в нашей стране власть темными силами. Свидетельствует «раскулаченный» в 1937-м году русский крестьянин, расчистивший для своего участка бросовые земли. В чем и оказался повинен перед властью комиссаров, свирепо наблюдающих в тот злополучный момент «за добрым порядком»:

«В Усвятской тюрьме держали на воде и хлебе… по двести грамм в день» [25] (с. 15).

Такова норма узаконенного геноцида при выделении средств жизнеобезпечения наследниками петровских реформ на душу русского человека, подлежащего уничтожению! Это точная копия Освенцима. Точнее — Освенцим точная копия «общежития» при кровавом ленино-сталинском режиме. И именно они у большевиков брали в данном вопросе пример, а уж никак не наоборот:

«Концлагеря в СССР созданы на основе постановления Совнаркома РСФСР от 05.09.1918. В 1921 строится первый лагерь смерти в Холмогорах вблизи Архангельска. К 1922 г. официальный список включал уже 65 концлагерей» [26] (с. 188).

А к описываемому нами периоду, то есть к 1937-му г., в советских лагерях смерти в нечеловеческих условиях содержалось до 6 млн. человек!

Сравним:

«…в царской России самое большое число сосланных составляло 32 000 человек (1912 год)…» [26] (с. 188).

То есть количество заключенных при так называемой «народной власти» увеличилось в 200 раз!!!

Вот что сообщает «раскулаченный» за расчистку пустыря крестьянин о своем пребывании в советском лагере смерти:

«В Ухте железную дорогу строил. Там люди мерли как мухи, а на их место новых привозили [27] (с. 135. Запись произведена в Усвятском районе Псковской области в 1976 году) …» [25] (с. 15).

«Вот письмо, адресованное Калинину, 1930 год:

“Многоуважаемый Всероссийский староста Михаил Иванович Калинин. Мы украинцы-переселенцы живем в Вологде. Жизнь наша очень тяжелая — мы живем врозь от своих мужей. Наши мужья отделены от нас, находятся где-то на лесных работах, а мы, женщины, старики и малые ребята, томимся в церквах. Нас было помещено в каждую церковь по 2 000 человек, где были устроены нары до трех этажей, так что получилось сильное воспарение. Мы все остались больные от такого воздуха и сквозняка, а дети до 14 лет падали как мухи, и медицинской помощи не было для такого количества больных. За полтора месяца на вологодском кладбище схоронили до 3 000 детей.

Михаил Иванович! Спасите нас от такого бедствия и от голодной смерти. Нас сюда выслали на погибель, а какие мы кулаки, если мы имели по одной лошадке, по одной коровке? Мы бедняки. Мы для государства безвредны, а работали, и народ кормили, а теперь сами гибнем… Просим разобраться в нашем несчастье и спасти нашу жизнь. Ждем ответа” (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 68–69). — Ответом на вопль отчаяния уничтожаемого народа было усиление репрессий» [12] (с. 505–506).

А вот и еще письмо подобного же содержания:

«”Письмо Высшему органу власти М.И. Калинину:

Пишем Вашей милости и просим Вас убедиться на наше письмо, которое оплакивалось у северной тундры не горькими слезами, а черной кровью, когда мы, пролетарии Могилевского округа, собрались и решились поехать отыскивать своих родных. Приехавши на место среди Няндомского района, мы увидели высланных невинных душ, увидели их страдания. Они выгнаны не на жительство, а на живую муку, которую мы еще не видели от сотворения мира, какие сделаны в настоящее время при Советской власти… Мы были очевидцами того, как по 90 душ умирают в сутки, нам пришлось хоронить детей, и все время идут похороны.

Это письмо составлено только вкратце, а если побывать там, как мы были, то лучше бы провалилась земля до морской воды и с нею вся вселенная, и чтобы больше не был свет и все живущие на ней…

Просим принять это письмо и убедиться над кровавыми крестьянскими слезами” (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 72–73)» [12] (с. 519).

А вот и еще очередное письмо все на тот же адрес и такого же содержания:

«”Михаил Иванович! Мы, рабочие, члены партии, с 17-го года боролись за свободу. Мы, старые революционеры, клали головы и бросались, как львы с голодной пастью, за буржуазией, и, как говорилось с 1905 года, что если завоюем, то если будет плохо, то всем.

Еще сотни лет пройдут и еще надо будет делать революцию. До чего наш социализм, Михаил Иванович, идет?.. Мы бьем тревогу, как члены партии. Надо что-то делать… Мы действительные коммунисты: не имели ничего, кроме семьи. Вы сами подумайте, что это такое? Все отобрали и выслали. И никто не побогател, только Россию в упадок привели.

Просим ЦИК, чтобы вы проверили, в каком состоянии находимся: бараки наши ломаются, живем в большой опасности, бараки все обвалены дерьмом, народ мрет, оттаскиваем по 30 гробов в день. Нет ничего: ни дров, ни кипятку, ни бани… По 250 человек в бараке, даже от одного духу народ начинает заболевать, особенно грудные дети, и так мучаете безвинных людей.

Наш адрес: г. Котлас, Северо-Двинского окр., лагеря переселенцев. Макариха, барак 45-й”.

Подпись сообщала, что это письмо было составлено неким Крыленко (ЦГАОР СССР. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 448. Л. 71–72)» [12] (с. 520).

Но ведь в те времена не только казенное жилье обваливалось: достаточно рискованным являлся ремонт и своего собственного — частного жилища. Ведь даже Андрей Белый, обласканный большевиками и одно время зарабатывающий на жизнь лекциями в Пролеткульте, где пользовался большим успехом, проживая затем в подмосковном Кучино, жалуется:

«…керосин идет на отопление вечно мокрого угла; если его не сушишь, через 3 часа покроется слезой; и загниют переплеты книг; керосин идет на осушку: кучинский домик сгнивает. Спросите, — почему нет ремонта? У моих стариков денег нет; и — боятся, что отберут дачу, если отремонтируют. Во всем Кучине панический ужас ремонта» [29] (с. 141).

Так что даже отставные высшие большевистские лидеры доживали. Благами же пользовались лишь находящиеся в тот момент «у руля». Всем же остальным жителям России наследниками «дел» Петра уготавливалась лютая смерть в холоде, голоде и нищете.

Но Андрею Белому из подмосковного Кучино не было видно куда как много более завуалированных пропагандой трагедий, в те времена повседневно разыгрывающихся в русской глубинке. Вот, например, что мы вычитываем об этом из одного из писем Шолохова — будущего автора знаменитой «Поднятой целины»:

«т. Сталин!

Вешенский район, наряду со всеми другими районами Северокавказского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники… взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями» [28] (с. 136).

И вот в чем провинились в ту пору местные работяги.

Посевная площадь этого района, за счет варварской эксплуатации попавших в кабалу еврейским комиссарам русских людей в:

«1930 г. — 87 571 га, 1931 — 136 947 га, 1932 г. — 163 603 га» (там же).

 То есть всего за два года этой естественной для совка штурмовщины, между прочим, все по поднятию той же целины, затем описанной Шолоховым, засеяно уже вдвое больше посевной площади. Но люди, пошедшие у большевиков на поводу, и сами не поняли, в какую ямищу этим ударным трудом сами себя же и загнали. Ведь этим волкам, вырядившимся в «рабочую власть», было глубоко наплевать — есть возможность увеличения площади посева или все ресурсы как раз этой самой штурмовщиной измотаны до последней крайности и непоправимо подорваны. А потому, ограбив человека в очередной раз, раскатали губу и на еще большее в сравнении с прошлым годом его ограбление. Но этим увеличением «производительности», которое все так и продолжали требовать от простого работяги большевики, так называемые «средства производства» были к тому времени уже до самого до конца измотаны. Потому как все для той же галочки в большевицком отчете загнанные в колхозы люди:

«работали на полудохлом скоте… ломали хвосты падающим от истощения и устали волам» (там же).

Понятно дело, что такой вот метод хозяйствования и просто обязан был когда-то привести не к продолжающемуся росту производства, но к его подрыву. Ведь скотина, на которой и пахали за отсутствием тракторов, это не человек. Потому-то она как раз и не выдерживала всего того, что выдерживали в те времена люди из страха попасть в сталинские лагеря смерти. Но одним лишь страхом, что выяснится позже, от большевиков спастись было невозможно — слишком сурово наблюдали они «за добрым порядком»:

«Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, а хлеб взять!» [28] (с. 137).

Все далее описываемое происходило еще до прихода к власти Гитлера. Но концлагерь, как выясняется, собою в тот момент представлял практически весь СССР. И описываемое Шолоховым ниже представляет собою вовсе не беллетристику какую, но доклад о творящемся безпределе самому товарищу Сталину. Причем, называются конкретные имена конкретных людей, замешанных в зверских убийствах мирных граждан в мирное (если оно у нас когда-то бытовало таковым во времена правления большевиков) время:

«В Плешаковском колхозе два уполномоченных РК [идет перечисление — А.М.]… допытывались у колхозников, где зарыт хлеб… В полночь вызывали в комсод, по одному, колхозников, сначала допрашивали, угрожая пытками, а потом применяли пытки: между пальцев клали карандаши и ломали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби в Дону топить…» (там же).

Вот у кого, что выясняется, заимствовали гитлеровские палачи приемы издевательств над людьми. Понятно дело, в своих одах про Дон о методах борьбы большевиков с «перенаселением» Шолохов даже не заикнется. Но вот Сталину о творящемся здесь безпределе отписал. Хоть на том спасибо.

Однако ж прелести общежительства в совке всем вышеприведенным ох как еще и не заканчивались:

«В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных, потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на колени и продолжал допрос…

В Лиховидовском колхозе уполномоченный РК на бригадном собрании приказал колхозникам встать, поставил в дверях вооруженного сельского, которому вменил в обязанность следить за тем, чтобы никто не садился, а сам ушел обедать. Пообедал, выспался, пришел через 4 часа. Собрание под охраной сельского стояло… И уполномоченный продолжал собрание» (там же).

Почему никто так и не рискнул сесть?

Так ведь шел, напомним, 1932-й год. Большевиками к тому времени, с начала коллективизации, уже было уничтожено с десяток миллионов мирных граждан России. В том числе и многих односельчан здесь присутствующих колхозников. И это уже после того, как были уничтожены 5 миллионов здесь же проживавших в дореволюционной России казаков. Потому все сообщаемое Шолоховым следует квалифицировать лишь единственным термином — геноцид.

Так, судя по результатам, обстояли дела и в коммунистической Камбодже, когда режимом Пол-Пота всего за несколько лет была уничтожена треть населения страны. Однако ж зверства лютовавшего в стране социалистического режима этому южному варвару было перекрыть невозможно просто чисто технически. Ведь в его стране нет возможности, например, в мирное время мирных граждан своей страны выгнать погибать на мороз. Ведь в его стране морозов не бывает.

А большевики, некоторыми весьма странной ориентации гражданами и по сию пору упрямо восхваляемые, этим средством воспользовались в полной мере. И даже отчитывались перед начальством в своих подвигах:

«…по числу семей, выкинутых из домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей» [28] (с. 138).

И вот как приходилось отчитывать «нерадивых», то есть большевиков, так до конца и не врубающихся в политику партии и правительства:

«“Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулацкая жалость его одолела. Пусть, как щенки, пищат и дохнут, но саботаж мы сломим!”, — распекал на бюро РК Шарапов секретаря ячейки Малаховского колхоза за то, что тот проявил некоторое колебание при массовом выселении семей колхозников на улицу» (там же).

И вот чем грозило этим самым комиссарам, в мирное время мирных граждан своей страны выгоняющих на лютый мороз замерзать, вопиющее, с точки зрения большевистского руководства, отсутствие у них надлежащего запаса свирепости:

«До чистки партии из 1 500 коммунистов было исключено более 300 человек. Исключали, тот час же арестовывали и снимали со снабжения как самого арестованного, так и его семью. Не получая хлеба, жены и дети арестованных коммунистов начинали пухнуть от голода и ходить по хуторам в поисках “подаяния”…

Исключение из партии, арест и голод грозили всякому коммунисту, который не проявлял достаточной “активности” по части применения репрессий» [28] (с. 139).

Так что большевистская мясорубка, изобретенная еще Карлом Марксом, а затем введенная Лениным и Троцким, поддержанная Сталиным, в те времена не останавливала своей кровавой работы ни на миг. И дабы не оказаться в числе пятой части уже «раскулаченных» партийцев, остальные своим приезжающим комиссарским боссам смотрели, буквально, в рот:

«…в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь крайкома Зимин… Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки: — “Сколько у тебя выселенных из домов?” — “Сорок восемь хозяйств”. — “Где они ночуют?” Секретарь ячейки засмеялся, потом ответил, что ночуют, мол, где придется. Зимин ему на это сказал: “А должны ночевать не у родственников, не в помещении, а на улице!”» (там же).

Откуда секретарю большевистского крайкома такое изобретение в голову пришло? Ведь к тому времени уже так называемых «кулаков», в количестве нескольких миллионов, большевики уничтожили подобным же образом на севере? Неужели же этих так называемых «перегибов» большевистский аппарат так и не обнаружил и никого за уже совершенные зверства над мирным населением России не наказал?

Получается, что не наказал. Наказывали, что выясняется, лишь за проявленное некоторыми большевиками милосердие: сажали их в тюрьму, а их детей оставляли без хлеба голодать и выкидывали на  мороз. А вот прикатил уполномоченный, и началось:

«После этого в районе взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать. В Безковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках матери. Сама мать обморозилась…

Число замерзших не установлено, т.к. этой статистикой никто не интересовался и не интересуется; точно так же, как никто не интересуется количеством умерших от голода. Безспорно одно: огромное количество взрослых и “цветов жизни” после двухмесячной зимовки на улице, после ночевок на снегу уйдут из этой жизни вместе с последним снегом. А те, которые останутся в живых, будут полукалеками» [28] (с. 139–140).

Если кто-то попробует связать это выколачивание зерна с какой-то уж там такой «производственной»-де на тот якобы момент «необходимостью», то будет ну уж сильно не прав. Ведь это понятно и без какого-либо особого перевода для тугодумов, что если половину деревни выгнать на мороз, то дети умрут, а родители их если все же и выдержат это двухмесячное испытание холодом, то поморозят себе пальцы на руках и на ногах. А потому именно для какого-либо производства будут после этого просто неспособны. Зачем государству чинить этот узаконенный им разор в собственной же стране? Оно что, тупое или здесь «зарыта» какая-то нами и до сих пор так и не распознанная «собака»?

Лишь единственное, чем все вышеизложенное можно хотя бы попытаться как-либо объяснить, — это жуткое массовое жертвоприношение какому-то большевистскому божку (подробно см.: [30],  [31] и «Жертвоприношение» (готовится к печати)). Сталин, как бы кто к нему ни относился, этому жидомасонскому «священнодейству», проводимому троцкистами даже после бегства Троцкого за границу (90% ленинского государственного аппарата представляли собой пассажиров парохода из Америки, зафрахтованного масонами для прибытия Троцкого в Россию), не препятствовал.

Но Шолохов все же пробует объяснить этому партийному боссу о том, что на данный момент происходит в разоряемой комиссарами стране:

«…большинство терроризированных коммунистов потеряли чувство меры… людей пытали, как во времена средневековья, и не только пытали в комсодах, превращенных буквально в застенки, но и издевались над теми, кого пытали» [28] (с. 139).

Затем следует перечисление методов, которыми большевики пользовались в описываемой Шолоховым кампании:

«1. Массовые избиения колхозников и единоличников. Сажание “в холодную”. “Есть яма?” — “Нет”. — “Ступай, садись в амбар!” Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или сарай. Время действия — январь, февраль. Часто в амбары сажались целыми бригадами.

2. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: “Скажешь, где яма? Опять подожгу!” В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.

 3. В Наполовском колхозе уполномоченный РК кандидат в члены бюро РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом “прохладиться” выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руку наган и приказал: “Стреляйся, а нет — сам застрелю!” Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный) и, как щелкнул боек, упал в обмороке» [28] (с. 140).

Так что большевикам было плевать — как такими зверскими методами подвергнутые пыткам люди смогут работать уже на следующий год. Им дано задание на проведение террора. И они его выполняли. То есть фашисты у нас зверствовали на десяток лет ранее вторжения к нам орд Гитлера. Именовали их, правда, несколько по-иному — коммунистами. Но хрен, что называется, редьки не слаще. Шолохов продолжает:

«6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков.

7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.

8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к хутору рысью…

10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допрашиваемых шашкой. В этом же колхозе издевались над семьями красноармейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин к сожительству.

11. В Солонцовском колхозе в помещение комсода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом.

12. В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз.

13. В Колундаевском колхозе разутых добоса колхозников заставляли по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую больницу.

14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет, сверху прикрывали шубой, били и допрашивали.

15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали домой, с полдороги возвращали, и так по нескольку раз.

16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели “прохладную” комнату, куда выводили с собрания для “индивидуальной обработки”. Проводившие собрание сменялись, их было 5 человек, но колхозники были одни и те же… Собрание длилось без перерыва более суток.

Примеры эти можно безконечно умножить. Это — не отдельный случай загибов, это — узаконенный в районном масштабе — “метод” проведения хлебозаготовок» [28] (с. 140–141).

Так что кто сегодня все еще хнычится по пропавшему коммунистическому обществу должен бы знать свою собственную историю. В данный же момент мы рассматриваем совершенно официальное письмо одного из ведущих писателей страны к одному из ведущих членов правительства социалистического государства. Потому-то и становится понятным — почему же в некоторых наших западных областях фашистов встречали как своих освободителей. Было от кого освобождаться измордованному тому советскому обществу, правду о котором наши родители даже и в 60-е еще и пискнуть не могли. И если что ляпнешь невпопад, так сразу и в лице изменятся. Шипели приглушенно и испуганно: «Ти-ше!!! Такое нельзя говорить!»

Понятно дело, если после такого из дома на мороз выгоняли, что являлось еще лишь семечками. А то ведь и в «холодную» под замок, и из дробовика в голову пальнут, в шуточку же, а то между пальцев палки и сожмут, ломая суставы…

Но ведь все пересказываемое творилось лишь еще в «свободном» советском обществе. Но бытовали в ту пору и лагеря. Каково было попасть еще и туда?

Потому, чуть что, это просто патологически паническое: «Ти-ше!!!»

Но мы-то воробьи непуганые. А потому нам этих страхов было попросту не понять. И если наши родные нам политику партии и правительства в отношении совкового народа так и не разъяснили, хоть и догадывались, вероятно, то вот Михаил Шолохов ранее непонятое теперь доразъясняет. И ох как еще и доходчиво. Ведь теперь, после всех этих лишь в одном из многих уголков огромной страны в то время творящемся безпределе увиденном нам становится уже совершенно ясно, что отнюдь не для увеличения производства большевики столько людей ежегодно убивали и калечили. Им, как обыкновенным вампирам, а они ими и являлись, и являются, требовалось крови человеческой вдоволь напиться. Они и опаивались ею тогда практически ежегодно, изобретая все новые вехи все для новых неких своих таких свершений. А мы, в существе их сатанинских ритуалов с массовыми человеческими жертвоприношениями полные невежды, так этого их «священнодейства» до сих пор по достоинству еще и не оценили. А очень зря. Ведь история имеет свойство повторяться. И вовсе не важно, как они свою новую империю зла обзовут: коммунизмом или социализмом, демократией или диктатурой фашизма. Мы, так ничего для себя и не вынесшие из случившегося с нашими же бабушками и дедушками, отцами и матерями, просто обязаны наступить на эти же грабли истории в очередной раз.

Потому-то давайте хоть теперь постараемся все же приглядеться к этому письму Шолохова. Ведь оно на слишком многое раскрывает нам глаза.

Читаем его далее:

«“Помните ли Вы, Иосиф Виссарионович, очерк Короленко «В успокоенной деревне»? Так вот этакое «исчезание» было проделано не над тремя заподозренными в краже у кулака крестьянами, а над десятками тысяч колхозников. Причем, как видите, с более богатым применением технических средств и с большей изощренностью.

…Истощенные, опухшие колхозники, давшие стране 2 300 000 пудов хлеба… уж, наверное, не будут вырабатывать того, что вырабатывали в прошлом году. Не менее истощен и скот… Все это, вместе взятое, приводит к заключению, что план сева колхозы района к сроку, безусловно, не выполнят. Но платить-то хлебный налог придется не с фактически засеянной площади, а с контрольной цифры присланного краем плана. Следовательно, история с хлебозаготовками 1932 г. повторится и в 1933 г. Вот перспективы, уже сейчас грозно встающие перед вышедшими на сев колхозниками.

Если все описанное мною заслуживает внимания ЦК, — пошлите в Вешенский район дополнительных коммунистов, у которых хватило бы смелости, невзирая на лица, разоблачить всех, по чьей вине смертельно подорвано колхозное хозяйство района, которые по-настоящему бы расследовали и открыли не только всех тех, кто применял к колхозникам омерзительные «методы» пыток, избиений и надругательств, но и тех, кто вдохновлял на это.

Обойти молчанием то, что в течение трех месяцев творилось в Вешенском и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда.

Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины».

С приветом М. ШОЛОХОВ

Ст. Вешенская СКК 4 апреля 1933 г.” (АП РФ, ф. 45, оп. 1, д. 827, л. 7–22. Подлинник)» [28] (с. 136).

Понятно дело, лично для Шолохова, аккурат  тот самый момент и изобретающего очередную сказку про поднимание этой самой целины, Иосиф Виссарионович расщедрился. Хлебушка пухнущим от голода упомянутым этим двум районам выслал. Но таких районов в тот момент было по стране, надо думать, коль только еще здесь каждый пятый коммунист, чьи руки еще не обсохли от крови недавно проведенной коллективизации, убивать и калечить своих односельчан не то что бы отказался, но требуемой «сноровки» при пытках не проявил. За что и был выгнан своими собратьями по клану, волками в шкуре народной власти, вместе со своей семьей зимою на мороз.

Потому конкретно лично Шолохову, пишущему в тот момент очередную большевистскую басню про им описываемую местность, Сталин все же помог. Но, при этом, узурпируемому большевиками народу русскому вовсе не сочувствует:

«Я поблагодарил вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей партийно-советской работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всем согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике… надо обозреть, надо уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы Вашего района (и не только Вашего района) проводили “итальянку” (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию — без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели “тихую” войну с Советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов.

…ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться издали.

Ну, всего хорошего и жму Вашу руку» [28] (с. 143).

То есть Сталин разъясняет политически безграмотному Шолохову, что все произведенные в его районе проживания убийства и издевательства над местными мирными жителями вовсе не являются чем-то особенным и уголовно наказуемым со стороны советских властей. То есть все увиденное им и услышанное во время и после этих проведенных большевиками карательных операций писателю не следует принимать близко к сердцу. Потому как живет он, о чем и сам-то сообразить не может, вовсе не в той радужной прекрасной стране, которую и изображает в своих романах. Но в застенке.

Причем, в застенке заранее спланированном. Ведь вот что сообщает о будущем советской страны еще Карл Маркс («Его отец Гершель Маркс был сыном трирского раввина Мейра Галеви» [33] (с. 311)) в свои юношеские годы:

«Я хочу построить себе трон

 На огромной холодной горе,

 Окруженной человеческим страхом,

 Где царит мрачная боль…» [32] (с. 451).

А нам именно в данном свете и предстает пересказ происходящих в те времена событий, изложенных Шолоховым. Но были, несомненно, в те времена и такие места, где большевики при изъятии «излишков» продовольствия действовали и еще покруче. Ведь не в каждом же уезде в те времена проживало по Шолохову, которому позволительно было обращаться за помощью к кому угодно — даже к самому товарищу Сталину.

Но, как видим, даже и такое не слишком-то и помогало. А что могло твориться здесь каких-нибудь и еще пару–тройку лет назад, когда большевики осуществляли «раскулачивание»?

 

 

 

 

Вот что сообщает на данную тематику еще очередной свидетель советского геноцида русского народа В.М. Острецов, после института попавший в Сибирь по распределению:

«…осенью 1966 года прибыл на берега Оби. Здесь советскую историю увидел, минуя все книжки и комментарии. Таежный поселок октябрьский (б. Кондинский) среди своих пяти тысяч жителей имел в себе: русских крестьян из Тамбовской области, Воронежской, Архангельской и, конечно, с южных районов Тюменской области и из-под Тобольска. Это были остатки оставшихся в живых “раскулаченных” русских мужиков, кого под конвоем сгоняли на пустынные берега северной Оби…» [8] (с. 12).

Были они:

«Грамотные и подтянутые, совершенно не скрывающие своей неприязни к бесовской власти… Погибло их тьма. Всех умерших зарывали в ров. И этих рвов по всей средней Оби от Ханты-Мансийска до Салехарда, вероятно, тысячи. Здесь был зарыт цвет русской нации. Ее главная надежда и источник всех ее сил и свершений на историческом поприще. С историями о том, как все это происходило, я сталкивался каждый день, заполняя “историю болезни”…

Основная масса попала сюда в 30-е. Их гнали до Оби или везли в теплушках до Тюмени. Затем загоняли на пароход, окруженный конвоем с натасканными на людей собаками. Среди этого лая, плача детей, криков несчастных женщин, мата-перемата конвоиров, их грузили на пароход. Затем везли и высаживали на совершенно пустом берегу Оби. Без пищи, без теплой одежды, обдуваемые всеми ветрами, они поголовно умирали, но успевали поставить первые избы. Затем, на следующий год, шла новая партия с русскими крестьянами, с детьми и женщинами. И эта партия погибала поголовно, но успевала подвести избы под крышу. И только на третий или четвертый год уже следующая партия могла обосновываться в избах. Но оставались конвоиры, голод и расстрелы. Напротив нашего поселка, вдалеке в хорошую погоду можно было видеть избы заброшенной деревни. Там были арестованы и расстреляны все жители. Кажется, только последняя оставшаяся женщина бежала оттуда в поселок и потому осталась жива» [8] (с. 12—13).

Конечно же, какой-либо с особо зашоренными большевицкой пропагандой мозгами совковец попытается и здесь возразить, мол, и Сибирь матушку надо же было кому-то осваивать. Вот-де и освоили. Пусть несколько и не совсем удачно. Но ведь, думается, хотели-то по-хорошему. Однако ж просто вышло, как всегда (добавим, исключительно у большевиков).

Но вот как выглядело это переселение в Сибирь, когда не угроблять людей требовалось  миллионами, но и действительно переселять на новое место жительства:

«…в 1590 году велено было выбрать в Сольвычегодске, для отправления в Сибирь на житье, тридцать человек пашенных людей с женами и детьми и со всем имением “а у всякого человека было бы по три мерина добрых, да по три коровы, да по две козы, да по три свиньи, да по пяти овец, да по двое гусей, да по пяти кур, да по двое утят, да на год хлеба, да соха со всем для пашни, да телега, да сани, и всякая рухлядь, а на подмогу Сольвычегодские посадские и уездные люди должны были им дать по 25 рублей на человека”, деньги громадные по тому времени» [34] (с. 308).

Это что-то порядка миллиона долларов на каждый десяток переселенцев!!!

Но когда все то же самое потребовалось сделать большевикам, то кроме вооруженного автоматами конвоя, да собак, натасканных на людей, да ледяных теплушек для перевозки скота, с закрытыми колючей проволокой окнами, переселенцам не было предоставлено ничего. И все потому, что в стране победившего интернационала такое отношение было исключительно к человеку русскому — ни к какому другому.

Но места, куда отправлялись получающие по 100 000 $ на душу русские переселенцы, в корне отличались от тех, куда русских людей большевики сгоняли под охраной собак, колючей проволоки и автоматов. У Нечволодова четко сказано, что царское правительство посылало в Сибирь пашенных людей.

А вот какова была именно та местность, куда под дулами автоматов они миллионами сбрасывали в глухой тайге завозимых туда в теплушках для перевозки скота русских людей:

«Берега Оби… не обработаны от моря и до реки Томь из-за сильных холодов, так что здесь не найти ни зерна, ни плодов, ни меда…» [35] (с. 106).

То есть людей на верную гибель свозили туда захватившие в России власть инородцы совершенно сознательно — никакой здесь ошибки никто не сделал. Земля здесь была и есть для землепользования так же непригодна, а потому и необитаема, как Якутия или Колыма. Большевики это распрекрасно знали, а потому и везли именно сюда русских людей. И не переселять, здесь и трава необходимая для сбора меда не растет, но уничтожать.

Конечно же, тут же многие иные, да и сами виновники геноцида русского народа, попытаются возразить, что-де, мол, от сталинской политики не одни русские, но и иные народы СССР пострадали.

Вот вам ответ:

«Несмотря на то, что многие чеченцы и их семьи накопили приличный капитал за счет спекуляций, а нередко и воровства, было принято решение — деньги и ценности не отбирать: предстояло обустройство на новых местах. По агентурным данным, у некоторых чеченцев и ингушей имелось по два-три миллиона рублей (стоимость самолета или танка Т-34). В этих же условиях секретным постановлением ГКО для обезпечения переселенцев продуктами выделялось 6 тыс. тонн муки, 3 тыс. тонн крупы. В качестве ссуд спецпереселенцы должны были получить (и получили) 5 тыс. рублей на семью с рассрочкой до 7 лет. Кроме того, каждая семья получала по одной голове крупного рогатого скота… В местах предполагаемого расселения было подготовлено более 75 тыс. помещений, пригодных для жилья, в том числе 60 тыс. — за счет уплотнения местного населения [какое население уплотняли — читаемо — А.М.). 60 процентов наделяли земельными участками. Для них было оборудовано 11 тыс. бань, мобилизовано 2 100 медиков. На 37 станциях работали пункты питания. В день на каждого переселенца полагалось по 6 рублей…» [36] (с. 18–19).

А ведь на 10 миллионов русских переселенцев, что нами цитировано несколько ранее, большевиками не было выделено вообще никакого жилья, вообще никакого медицинского персонала, никаких не то что бань, но и малого намека на какую-либо хоть относительную сносность существования. Земля же и та выделялась лишь во рвах, куда трупы скидывались один на другой. А рвы тянулись на многие километры этой ледяной пустыни, отданной русскому человеку для его там скорейшего массового погребения.

Но и тем, кто избежал страшной участи быть записанными в «кулаки», не всем посчастливилось стать полноправным с инородцами гражданином СССР. Вот как начинался геноцид русского населения Северного Кавказа, продолженный коммунистами уже в Хрущевско-Брежневскую эпоху.

Из документа — жалобы русских колхозников Новосельского района ЧИАССР Советскому правительству:

«Мы сумели построить гидроэлектростанцию, мы сумели построить дом культуры в районе, а также много общественных построек, и в частности товарных ферм разных отраслей. На сегодня зацвели наши вновь посаженные сады и виноградники. В 1000 га совхозы и колхозы стали собирать богатые урожаи на этих землях, а также развели богатое животноводство всех отраслей сельского хозяйства. За эти 12 лет колхозники не получали за свой труд ни одной копейки денег… С прибытием чечен и ингушей из Казахстана, они надругаются над нашими достижениями, они смеются над нами и нашей культурой, они хотят превратить нас в своих рабов… Они применяют выживание русских из домов под разными предлогами и запугиваниями. Они объясняют тем, что приедет хозяин этого дома (не прежний владелец, а новый “хозяин” по праву “хазаки” — прим.), у него 5 сыновей, он бандит и тебя убьет, зарежет. Эти же русские семьи или продают дом и свое хозяйство за 300 или 500 рублей и удирают, другие бросают свой дом и уезжают, куда смотрят глаза до прибытия чечено-ингушей» [37] (с. 151–152).

Так что еще в те самые многими теперь лелеемые времена, именуемые сегодня «застоем», геноцид русского народа продолжился в полном соответствии ранее задуманным планам. Ведь те, кто в ту пору из чеченских в прошлом сел, после войны восстановленных и обустроенных русским человеком, так и не выехал, поплатились за это жизнью. Они стали жертвами еще в ту самую пору, когда о национальных конфликтах не принято было и говорить.

Но конфликты, не встречая от советских властей по адресу нацменьшинств никакого противодействия, но лишь поощрения, росли и ширились. Понятно дело, в чисто одностороннем порядке — чеченам позволялось все, русским — ничего. И только бросив все нажитое и бежать, сломя голову, куда только ноги унесут, оставалось единственным средством уцелеть от бандитов, стаями накидывающихся по очереди на одного за другим русских поселенцев. И конфликт этот рос и ширился, пока не были вырезаны все те русские поселяне, кто оказался вписан росчерком большевистского пера в состав так называемой Чечено-ингушской ССР. Причем, в том числе и те, кто проживал на исконно русских землях по левую сторону не только Сунжы, но и Терека. И все по тому же сценарию: чечены приходили и вырезали русские семьи, захватывая дома. И им за это ничего не было — власти молчали. Если же русские оказывали посильное сопротивление, то их тут же сажали в тюрьму. Последствия зловеще тлеющего этого противостояния сегодня известны. И чеченская война в этом столько лет длящемся конфликте не явилась исключением — нам и на ней все также продолжали стрелять в спину со стороны собственных властей.

Потому зона действия этого так и не разрешенного противостояния, похоже, специально заранее спланированного, перенесена на сегодня уже в саму Москву, где под защитой властей становится и чеченская мафия, которой оказались открыты все пути для успешного продолжения когда-то начатого завоевания России.

 

 

Но все это, к сожалению, не новость. Русский народ вовсе не сегодня начали убивать, подорвав генофонд его еще во времена раскулачивания.

Однако ж и высылкой в Сибирь с последующим уничтожением голодом и холодом миллионов русских людей программа геноцида большевиками была еще не выполнена. В тридцатые годы в целях ужесточения программы по убийству русского населения России большевиками был введен и еще очередной людоедский закон:

«Главной заботой лета 1933 года была охрана урожая. Партия поставила задачу: сохранить каждое зернышко… не от грызунов, — от людей. На полях сооружались дозорные вышки. Конные разъезды устраивали засады. Страшный закон от 7 августа, грозивший расстрелом, не зря был прозван в народе “законом о колосках”. Даже с собственного поля колхозник не имел права унести ни одного зернышка» [12] (с. 525).

И автором этого людоедского проекта, что для нас осталось за кадром, является на сегодняшний день расписанный всеми цветами радуги главный конкурент Сталина в борьбе за власть:

«6 августа 1932 года в “Правде” была напечатана речь Кирова на совещании руководителей Ленинградской области. Киров писал: “Наша карательная политика очень либеральна… Мне кажется, что в этом отношении колхозные и кооперативные организации пора приравнять к государственным, и если человек уличен в воровстве колхозного или кооперативного добра, так его надо судить вплоть до высшей меры наказания”. Мнение было учтено: приняли Закон от 7 августа 1932 года “Об охране общественной собственности”, по которому крестьянин, поднявший несколько колосков, приговаривался к смертной казни. Под этот закон подводили многодетных матерей, не знавших, как и чем накормить своих голодных детей» [38] (с. 161).

«Только на Украине на пике голода (весна и лето 1933 года) погибало от голода более 25 000 человек ежедневно» [26] (с. 187).

Так что у большевиков была полная аналогия и со своими последователями, то есть с высочайшей, по последнему слову «науки» отлаженной техникой массовых убийств, то есть с «производительностью» «передового» в этой области в техническом оснащении Освенцима, и со своими предшественниками — комиссарами Петра, с отнюдь не меньшей кровожадностью наблюдавшими «за добрым порядком».

И им, следует все же признать, истреблять население России, в ту пору еще пыточно-палаческих дел некоторой от наших дней «производственной отсталости», было куда как тяжелей:

«Условия были те же, что и потом — и народ разбегался. Охранять его в то время было значительно трудней и хлопотнее — тогда еще не было налажено массовое производство колючей проволоки, да и мушкетные ружья явно проигрывали автоматам» [38] (с. 151).

В том-то и состоит вся пресловутая «гениальность» этого самого «Петра творенья», что его «преобразования» живых людей в покойников достигались даже при отсутствии автоматов и требуемых для его «потех» миллионов тонн колючей проволоки. Как он умудрялся еще тогда, в век явного отставания от нынешних современных средств для убийства людей, достигать таких умопомрачительных результатов?

Тут уж, несомненно, многое узурпировавшими власть в России большевиками было позаимствовано у Петра: он был очень большим специалистом как по изобретению предлогов для этих массовых убийств, так и не менее того поднаторевшим в самом их исполнении. При очередном запланированном им позорном бегстве, например, с территории нынешней Украины, Петр придумал новую стратегию ведения войны: устроить выжженную пустыню уже теперь не в захваченных им землях, но в своих собственных. Для претворения в жизнь этого своего очередного людоедского замысла он повелевает:

«…жечь запасы провианта, лишать противника возможности питаться за счет населения… “того для ежели неприятель похочет обошед войска впасть внутрь, тогда сам не рад будет…”» [39] (с. 18).

Как Петр понимал это самое неприятелем свои многочисленные войска «обошед» — нами уже разобрано. Это будет так называемое «здоровое отступление». А чтобы устроить врагу поход по выжженной земле, Петр придумал на это дело свое как всегда «гениальное» новшество: свою землю, оставляемую врагу, на всякий случай, выжечь дотла самому!

И выжег. По словам француза Моро-де-Бразе:

«…его царское величество остановился и укреплялся, предав огню собственную землю, дабы отнять у неприятеля способы к пропитанию» [42] (с. 371).

И вот как эта варварская акция по отношению к собственному населению производилась:

«…свыше 70 000 солдат разделились на множество групп, уничтожавших все…» [40] (с. 52).

Они:

«зажигали все деревни и истребляли все запасы. Король [Карл XII — А.М.] повелел стараться тушить огонь» [41] (с. 37).

Но если кто-то думает, что Петр уничтожал только то русское население, которое в то время входило в состав все же не его государства, то в том сильно заблуждается. Там где он устраивал Карлу выжженную землю:

«Совсем рядом находился Смоленск, от которого до Москвы оставалось всего 400 километров» [40] (с. 53).

Теперь полицейско-палаческому войску царя-антихриста:

«…предстояло опустошать не территорию союзника, а свою землю» [40] (с. 53).

 Птенчики, судя по всему, проявили некоторое колебание — у кого-то могли жить здесь и родственники… Но «дивный гений» оставался непреклонен:

«Петр, вернувшийся к армии 20 июля, не колеблясь подтвердил приказ: жечь без всякой жалости…» [40] (с. 53–54).

 Уж такого точно — в аналогах нет. Даже граф Дракула и то, прежде чем пустить кровь очередной своей жертве, для порядку все же сначала задавал вопросики всякие мудреные. И уж ежели не ответит — значит не судьба…

Но если быть до конца точным, то некоторое подобие заимствования можно встретить и в указах Ленина. Но он, жалко пытаясь только приблизиться к копированию политики Петра, приказал у оставляемого врагу населения (русского, естественно) отбирать коней, тем обрекая его в будущем на голодную смерть.

А здесь даже не отбирать все под ноль, но жечь! Причем, теперь уже не чужую, но свою собственную территорию! Выполнения подобной карательной меры даже его драконовских мер наследник как-то не осмелился, показав полную несостоятельность в копировании звериных повадок своего «славных дел» великого предшественника. Но следует все ж признать, что он изобрел и еще более изощренную мет;ду уничтожения мирного населения — палаческая наука тоже на месте не стоит — прогресс несомненен. А назвал он свое детище по-марксистски заковыристо: классовой борьбой. И тут уж счет пошел на миллионы…

Но и голоду с холодом он такого тогда напустил, что вымереть народу должно было куда как много более погибшего в те страшные годы лихолетья:

«Вообще, тяжелые лишения тогда переносились все же легче, чем можно было ожидать. Помню, как профессор Шилов, с которым я разговаривал на эту тему, кажется, в 1919 году, говорил мне, что, “согласно научным данным”, почти все население Советской России должно было уже вымереть» [43] (с. 201).

Так что обвинять «доброго» дедушку Ленина в ненаучности подхода к этому столь злободневному вопросу совершенно излишне. Действовал он как раз-то полностью по науке. Но не все, к счастью, в теории его людоедской «науки» до конца совпадало с практикой исполнения. А потому переморить всех ему тогда к нашему превеликому счастьицу, а к его удручительнейшему преогромнейшему на то сожалению так-таки и не удалось. А все почему?

«Русский человек добёр!», «русский человек рохля, тютя…» — вот что единственное этого самого человека тогда и спасло (Тютя — это палач Кондрашка Тютюн, презираемый Лениным за просто-таки непростительное для ката милосердие).

А вот как выглядели результаты той гражданской войны, которую вел Петр против русского населения России:

«В июле 1718 года фельдмаршал Шереметев писал из Москвы Макарову: “…все пусто, только воров множится, и безпрестанно казнят” (ЦГАДА ф. 9, Кабинет Петра I, отд. II, кн. 38, л. 83)» [44] (с. 495).

Как удивительно схожи эти сведения об июле 1718-го с подобным же результатом от реформ большевиков все в том же злосчастном июле, но уже 1918-го!

Но и в петровские времена, как затем и во времена мятежа кронштадтских матросов, все та же человечность не позволила сатрапам «преобразователя»-супостата добить ограбленных непосильными поборами людей выгнанных им из своих жилищ на улицы. В ноябре 1717 года:

«“…выставлены были указы по всем воротам кремлевским, китайским и белогородским и во всех рядах, чтоб нищие не бродили по улицам… Для поимки и приводу таких нищих посланы были патриаршего дома дворяне и богаделенные солдаты по всем улицам, и ежедневно приводили нищих, которых наказывали и подвергали «жестоким истязаниям», чтоб по миру отнюдь не ходили… Но дворяне и солдаты, приводившие нищих, записывали изветы, что у них нищих по всем улицам отбивают и их самих бьют…” (Кабинет II, кн. № 89 (ЦГАДА, ф. 371, Преображенский приказ, д. 710, 1104))» [44] (с. 495).

Такова была форма борьбы против петровского полицейского воинства, опутавшего к ноябрю 17-го цепкими путами всю страну.

Так что предшественников большевиков, как теперь выясняется, по всем улицам Москвы, что тогда выглядело совершенно естественным (русский человек это делал, сильно притом рискуя, исключительно из сострадания к ближнему), в кровь лупили дубинами! И лупили, судя по всему, достаточно серьезно. А потому данная форма протеста и спасла тогда русского человека от окончательного уничтожения петровскими комиссарами, наблюдающими за этим самым пресловутым «добрым порядком». И понятно, почему наша нация не была выкошена под ноль, что, судя по всему, и планировалось Петром еще в его «славных дел» самом зачатии: лишь русский является на этой земле единственным образцом из многих здесь проживающих гомо сапиенс, к которому единственному следует относить термин — человек. И если б, на свою беду, что затем (отдадим ей все-таки должное) пробовала исправить Екатерина, высадив в Поволжье первый такой десант (поволжские немцы), этот человек превратился бы в почтенного бюргера, то на месте России давно располагалась бы уже не многолюдная и богатая страна, а выжженная чрезвычайками и комбедами обезлюженная и обезкровленная пустыня. Но это наше врожденное «рохля» и «тютя» такому произойти так и не позволили, указав на то, какой человек среди всего человечества наиболее человечен.

Такова причина неудачности оказанной нам неслыханной «доброты» от исполняемого комиссарами «доброго порядка», который был внедрен прославленными в веках «великими»: Лениным, Петром и Екатериной.

А вот теперь мы узнаем, как с сиротами и жертвами стихии поступали монархи, которых революционеры-ленинцы одного, позволяющего своим крепостным зарабатывать за летнюю навигацию сумму денег, эквивалентную стоимости иномарки, звали «Палкиным», а другого, за свое царствование не подписавшего ни одного смертного приговора, нарекли «Кровавым».

«Что же такое Самодержавная Монархия и как ее отличить от ее всегубительной подделки?» [45] (с. 1).

Очень просто — по отношению правителя к доверенному ему народу: если он соблюдает те законы, которые ведут к увеличению населения его страны, то этот правитель является настоящим хозяином. А когда возникает вопрос об удержании власти, то он скорее готов сам стать жертвой неблагодарного народа, нежели отдать в жертву своему благополучию свой народ. И именно в качестве эталона правителя здесь следует подразумевать последнего нашего царя:

«Вспомним… Государя Николая Александровича, на предложение террором власти остановить разраставшееся отступление /двадцать тысяч виселиц на Невском, и о революции в России пятьдесят лет не будет и слуху/ ответившего отказом» [45] (с. 2).

И ему легче было в жертву отдать самого себя и даже свою семью, чем реками крови попытаться остановить предательства, которые в ту пору перекрыли уже все возможные и даже невозможные нормы.

Так вот: в Японскую войну 1904–1905 годов население России ежегодно продолжало увеличиваться на три с половиной миллиона! Причем увеличиваться именно за счет русских, чего ни до него, ни после и в мирное время никогда не бывало!

За все же правление этого царя население его страны увеличилось на сорок процентов!!!

Трехголовое чудище Ленин-Сталин-Троцкий истребило, по разным оценкам, от 80 до 144 млн. русских людей. На самом же деле, пользуясь прогнозами Менделеева, к середине XX в. мы не досчитались и всех 300 млн. человек.

Петр свое правление обозначил:

«…уменьшением численности населения едва ли не на треть…» [46] (с. 168).

Если применить эти страшные цифры к Царской России и СССР, то данная людоедская политика «Льва» обязана была оставить от нашей многонациональной страны где-то к началу ВОВ что-то порядка 90 млн. пока остающихся в живых человек!

Но это по самым что ни есть скромным меркам. Ведь если принять чуть ранее приводимые 50% потерь от петровской революции, то при замене Ленина Петром от нашей страны оставалось бы не более 70 млн. полуживых человек.

Это подведенные в цифрах итоги. Вот по каким показателям следует делать выводы: на них и ориентироваться при попытке осмысления того или иного периода русской истории.

А то все про какое-то там строили, ковали, учились чему-то там такому особенному. Но главное-то не в том, что учились вообще, а в том, чему учились и от кого это учение воспринимали.

Но почему же население нашей страны, на глазах у всех еще недавно люто уничтожаемое десятками миллионов, не потрясает сегодня кулаками и не клянет эту страшную безбожную власть?

Странно, но факт. Подавляющее большинство стариков, еще только вчера на какую-либо невзначай брошенную вольную фразу в адрес советской власти, затыкающие тебе рот в ужасе: «Тише! Тише!», — сегодня буквально с пеной у рта отстаивают совершенно противоположное: «А при демократах что творится?!»

 Странно как-то и слышать такое. Неужели до сих пор так им и не ясно, что власть масонов в нашей стране никуда не исчезла?

Потому секретарь обкома садится не в тюрьму, где самое место преступникам, наследующим власть узурпаторов, уничтоживших сотни миллионов людей, а в президентское кресло. Ведь только слепой способен не заметить этот случившийся реверанс, а потому с пеной у рта будет продолжать доказывать, что селедка при большевиках была на целых 32 копеечки подешевле, чем при нынешних вражинах — демократах. Да, будет долго обсуждать свое бедственное положение пенсионера при нынешнем режиме. Вот только не вспомнит куда как еще более бедственного положения своих собственных родителей, чья пенсия была так и вообще насмешкой. Потому им приходилось из своих последних крох выделять средства еще и своим родителям, без их помощи вряд ли имеющих возможность свести концы с концами.

Однако ж и разговорчики все эти в данную кухонную говорильню воплощаются вновь — из масонской суфлерской будки.

«В “Разговоре для масонов” Лессинга (1777 год), программном пропагандистском документе Ордена вольных каменщиков, Эрнст перечисляет известные всей Европе благотворительные дела ордена: здесь и воспитательные дома для бедных, и предоставление бедным девушкам работы, обучение “бедных способных мальчиков рисованию”, и лечебницы. На это масон Франк с пренебрежением замечает: “суть все те добрые дела… которые бросаются в глаза народу, — только дела, которые они совершают единственно ради того, чтобы они бросались в глаза народу”. Как бы то ни было, социализм берет свое начало отсюда» [8] (с. 75).

Потому ребенку, невзначай в 60-е годы что-либо ляпнувшему наперекор социалистическому режиму, в некой «самой счастливой стране», тут же в страхе и оглядываясь по сторонам, родители, прекрасно понимавшие, чем такое высказывание может закончиться, и явно закончилось бы еще с десяток лет назад, в страхе затыкают рот: «Тише!!!»

А ведь и действительно, еще с десяток-другой лет назад даже не за ляпнутое в разговоре необдуманное словцо, но за обыкновенный срыв звонка будильника вот что человеку грозило:

«…за опоздание на работу более чем на 20 минут — увольнение или уголовное дело (до 6 месяцев принудительных работ)» [28] (с. 156).

И это все притом, как сообщают старожилы, что работали в ту пору в деревне, например, от зари и до зари, не получая при этом вообще никакой оплаты за произведенный труд. Оттого многие стремились устроиться на работу в город. Одна из старожилов из деревни Полтево, например, сообщила о том, что после войны ей приходилось каждый день ездить на работу на завод «Серп  и молот». И здесь следует исчислять время на поездку  от станции «Купавна» до остановки «Серп и молот» часами. Ведь только от ст. «Черное» до ст. «Железнодорожная» поезд в те времена шел порядка 20 минут. А ведь требовалось еще до самой ст. «Купавна» через лес идти 5 км пешком. И такое каждый день. И если на 20 минут опоздаешь (или опоздает поезд), то можешь попасть на полгода в тюрьму…

 

 

 

 

Реки вспять
 

 

Вот что о великой русской артерии Волге сообщается в «Путеводителе»:

«Из древних Геродот первый сообщил некоторые известия о Волге, под именем Ра… В средние века классическое имя Волги было забыто; явилось новое, Итиль, Атель… Под именем Итиль, Идиль она сохраняет и ныне свое название у всех народов Азии» [2] (с. 60).

«Ни в одном краю в России, кроме немногих исключений, нет стольких богатых и прекрасных деревень, как на этой реке. Во многих селах находится по несколько тысяч жителей, по несколько церквей и прекрасных каменных зданий; они во всех отношениях гораздо важнее некоторых городов в провинциях России» [2] (с. 65).

«На всем земном шаре едва ли какая река может сравниться с Волгою в изобилии и качестве рыб; ловля их есть неисчерпаемый источник огромных богатств, приводит в обращение значительные капиталы и занимает тысячи рук; в особенности от Симбирска рыбные ловли становятся важными, и отданные на откуп, доставляют казне ежегодно до 700 000 р. В Волге водятся огромные белуги, даже трехсаженной величины, осетры в 20 и даже в 25 пудов весом; севрюги, стерляди, сазаны… Шобер рассказывает, что в его время (1721 г.) в Астрахани целая телега рыбы не самой крупной, именно щук, лещей, окуней, стоила только грош!.. Лет за 70, при покупке из первых рук и в значительном количестве, платили за одну большую белугу 170 к., за осетра 90, за севрюгу 30 к.; фунт икры стоил не более 5 или 6 к.

По Волге привозятся металлы из Сибири и Уральских гор; добыча астраханской рыбной ловли; богатые транспорты хлеба из плодороднейших губерний России; неистощимые дары степных соленых озер и соловарен по Каме и Костроме; необъятное количество леса в различных видах, меха, сало, хлебное вино и множество других предметов. Это удивительное торговое сообщение с одной стороны продолжается через Каспийское море в Персию; с другой распространяет ощутительное влияние на многие обширные торговые города Европы, и даже в Америку. Главные пункты на нем: Астрахань для Персии, Дубовка для Азовского и Черного морей; Симбирск, Саратов, Казань, Лысково, Рыбинск, Тверь для Балтийского моря, и Нижний Новгород для всемирной торговли.

Вообще волжское судоходство представляет торговый оборот свыше 220 000 000 руб. На всем течении ее находится ежегодно в движении до 15 000 разных судов, 300 плотов, и 260 000 человек рабочих» [2] (с. 69–71).

Да, неисчислимо полезное значение наша гигантская волжская акватория имеет лишь исключительно для внутренней торговли!

Петр же вскрыл вены этой нашей родной русской артерии, и все наши богатства потекли с тех пор лишь в одну сторону — на вывоз…

Так вот чем хорош для нас и сложен для иноземцев был этот самый нами с давних пор облюбованный трансрусский путь «из варяг в греки»:

«Волхов, по чрезвычайно тихому течению и по малости падения или склонения, Г. Штукенберг называет большим естественным каналом, соединяющим два огромные озера, Ильмень и Ладожское, и проводящим в Балтийское море целую систему рек… пороги в древности мешали датчанам, норвежцам и шведам плыть вверх рекою до Новгорода, и заставляли их останавливаться в Ладоге» [2] (с. 378).

То есть, в отличие от изобретенной Петром искусственной корабельной пристани на гнилых болотах, Господин Великий Новгород являл собою защищенную со всех сторон, выгодную лишь ему одному точку на планете, где можно было охранять свои торговые пути вполне естественными условиями, созданными самой природою.

А потому он и был столь велик и многолюден. Ведь Новгород не только являл собою перекрестье всех торговых путей со всех стран света и от практически всех морей мира, но и сам являлся центром этого перекрестья. И этот город, мало чем уступающий своей площадью даже Москве, сам потреблял все то, что шло в него со всех концов земли. И не через него транзитом уходил наш хлебушек на Запад, но, наоборот, с большими таможенными скидками очень охотно принимался у нас в Новгороде, которому не хватало не только своего собственного хлеба, но и ввозимого из центральных земель Руси:

«…приезжие купцы, боясь порогов Невских и Волховских, обыкновенно перегруживали товары в легкие лодки, внося в казну с каждого судна гривну кун, а с нагруженного хлебом — полгривны» [2] (с. 590).

И теперь становится вполне понятно столь приоритетное отношение к посылаемой в Новгород данного рода продукции. Ведь не только доставка его из внутренних районов России обходилась много дороже, нежели из немецких земель, но и себестоимость выращивания хлеба в теплых германских землях всегда была много ниже, нежели в районе Ильмень-озера. Мало того, мы никогда не являлись сельскохозяйственной страной. Это и доказывает именно на хлеб уменьшаемая пошлина. То есть путь «из варяг в греки» работал исключительно на импортирование нами с Запада сырья, а уж никак не наоборот!

Петр действительно заставил течь реки вспять. Вот, например, как был оборудован Ладожский обводной канал:

«Начало канала при Новой Ладоге на несколько футов выше, нежели конец при Шлиссельбурге, почему течение воды в нем весьма приметно бывает…» [47] (с. 89).

То есть и эта уже рукотворная река была сконструирована исключительно на вывоз из страны всего ее достояния. А потому достояние богатейшей в мире державы потекло через разверзнутое жерло портов изобретенного Петром безбожного города-вора.

Почему и стали без нужды в этом городе ежегодно разбиваемые на дрова по нескольку десятков тысяч прекрасных речных судов! И это не только безвозвратно постоянно нами утрачиваемые строевые леса. Это паруса, канаты, и самое, пожалуй, главное — выкинутый за ненадобностью огромнейший труд, который был затрачен самым мастеровым народом на планете. Мало того, через вскрытую Петром нашу артерию для подпитки Запада безвозвратно на этих судах вывозилось два с половиной миллиона тонн груза!

А так как суда выкидывались за ненадобностью, то становится совершенно ясным, что взамен вывозимого от нас нашего достояния обратно не ввозилось ничего!

 

 

Однако же рассказано еще не обо всех проблемах, возникших у русского купечества, дабы выполнить эту удивительно бездарную блажь «реформатора» по взгромождению центрального порта огромной страны в самой гуще комариных болот. Ведь необычайно возросшая цена на жилье и пропитание складывалась из условий жизни, которые в этой гиблой местности были просто невозможными. Вот что о них сообщает, например, голландский резидент. Ведь и проблемы заграницы в этом вопросе тоже следует понять. Им куда как проще было бы обирать нас через Москву или Архангельск:

«Голландский резидент жаловался, что в Петербурге за деревянный дом… надобно платить 800, 900 или 1000 флоринов, тогда как в Москве или Архангельске иностранный купец может жить за 200 флоринов в год; говядина в Петербурге  — 5, 6 и 8 копеек за фунт, и дурного качества» [44] (с. 451).

То есть мясо в Петербурге имело цену, эквивалентную икре в Астрахани!

И как цена жилья, так и пропитания в этой местности были вчетверо выше аналогичного в Архангельске, а расходы по перевозке грузов к морскому порту, при замене Петербургом портов Беломорья, стали превышать: при транспортировке товаров из Москвы — втрое, из Ярославля — вчетверо, а из Вологды — впятеро [39] (с. 434).

И если прибавить ко впятеро возросшей себестоимости вывозимой на экспорт продукции из Вологды еще и вчетверо возросшую цену на проживание доставляющих сюда товары купцов, да если присовокупить сюда еще и предложение, в несколько раз превышающие здесь спрос, то обрисованная картина у этого «окна» представится более чем безрадостная. Ведь себестоимость русских товаров, заполняющих трюмы иностранных кораблей в Петербурге, благодаря неслыханно возросшим затратам на доставку, должна была уподобить нашего местного производителя туземцу в заморских колониальных владениях прибывающих сюда англичан или голландцев.

Потому Петру I пришлось даже вводить особые законы на запрещение торговли основными товарами России через Архангельск: коноплей, льном и кожами.

Так Петром был подорван главный источник доходов нашего государства — торговля.

А вот как ему удалось своими новоизобретениями на грань истребления поставить и нашу ткацкую промышленность:

«…указы Петра писаны без учета реальности, и исполнение большей части этих указов попросту вредно.

Примеры? Пожалуйста!

…Петр особым указом велел изменить ширину ткацких станков. Дело в том, что основную массу холстов выделывали тогда кустарным способом, поставив ткацкий станок в крестьянской или посадской избе. Станок был узким, потому что тесной и многолюдной была сама изба.

…Для ткацких же мануфактур под Холмогорами указ оказался губительным, потому что широких станков, принятых в европейских мануфактурах, тут попросту не было. А если даже и ввезли бы из-за границы (в чем не было ни малейшей необходимости), ставить такие станки было негде» [46] (с. 55–56).

Заграницей, которую и здесь столь прилежно старался копировать Петр, труд был рабским: средства производства имел лишь работодатель. У нас же каждая ткачиха имела свой станок:

«Холмогорские ткацкие предприятия работали по принципу “рассеянной мануфактуры” — работницам выдавали сырье, платили, и они вырабатывали продукцию дома, а потом сдавали ее купцу» [46] (с. 56).

Петр хотел сломать такую практику чисто силовыми методами и узаконить рабский труд, принятый в то время заграницей. Вот какими работницами, например, были заполнены устроенные иностранцами фабрики Москвы. Мрачная картина этого очередного устроенного Петром концлагеря четко прорисовывается из описания посещения одной из них Берхгольцем в его дневнике от 13 февраля 1722 года:

«…Тампсен повел нас сперва в женское отделение, где работают девушки, отданные в прядильню в наказание лет на 10 и более, а некоторые и навсегда; между ними были несколько с вырванными ноздрями» [48] (с. 334).

Понятно дело, такого рода предприятия в России могли существовать лишь при Петре. Потому о наличии их в Москве после его смерти упоминаний уже не имеется.

Но и в Холмогорах, где попытались привить свободным крестьянам рабский труд на построенных иностранцами фабриках, петровские нововведения прекратили свое существование вместе со смертью «преобразователя».

После его кончины не только московские и все где-либо подобного же плана иные, но и:

«…северные ткацкие мануфактуры пришли в совершеннейший упадок» [46] (с. 56).

И здесь следует радоваться лишь тому, что и в данном случае начатое им дело по превращению Росси в застенок так до конца и не было доведено. И все потому, что не хватило ему на тот момент усовершенствований уже наших времен — колючей проволоки и натасканных на людей псов, прожекторов на вышках и автоматов. А самое-то главное — не хватило численности его жандармских военных формирований:

«…ткацких станков в Московии было сотни тысяч, и чтобы их всех поломать, потребовалось бы, чтобы вся армия и весь чиновничий аппарат  не занимались бы ничем другим. К счастью у Петра были и другие занятия» (там же).

А занятий было много. Он, например, не переставая, строчил многочисленные указы:

«…известны тексты Петра, которые невозможно прочитать — они написаны во время езды, когда возок бросало из стороны в сторону и на бумаге возникали странного вида черты, отдельные невнятные значки. Что характерно — Петр никогда не пытался восстановить эти тексты, то есть вовсе не пытался воспользоваться плодами собственной работы.

И приходится прийти к выводу столь же грустному, сколь и неизбежному: все это писание указов, в том числе и в дороге, — вовсе не есть деятельность государственного человека. Это лишь имитация такой деятельности. Своего рода судороги человека, который органически не может остановиться, прервать вечного бега в никуда, движения, совершаемого ни за чем» [46] (с. 59–60).

Вот еще пример полной безтолковости очередного его указа, одного из 20 тысяч, им написанных. Здесь его попугайничание загранице просто в одночасье истребило весь наш северный флот:

«…как-то, побывав на русском Севере, Петр усмотрел “старомодные” корабли и строжайшим указом повелел строить новые исключительно на “голландский” манер…» [50] (с. 382).

То есть единовременно в кратчайший срок:

«…поломать все “неправильные” корабли и построить на их место “правильные”» [46] (с. 56).

Для возможных ослушников он тут же пишет и строжайшую реляцию, где шутить со своим решением, объявляющим о разрушении русского северного флота, не советует никому:

«…а буде кто станет делать после сего указу… тех с наказанием сослать в каторгу, и суда их изрубить» [49] (с. 35).

И понятно, что после этой угрозы:

«…перечить Петру никто не осмелился — и гораздо более подходящие для плавания в Ледовитом океане корабли стали ломать» [50] (с. 382).

Так мы были лишены и всякой возможности сообщения с Западом через свои северные порты. И лишь по этой причине Петербург получил некоторую оттяжку времени, чтобы все же успеть сманить на свои гнилые склады русских купцов, теперь вообще потерявших всякую возможность сбыта своего невостребованного товара. Потому этой гнилой петровской затее все же удалось продержаться до того момента, когда на время оставленная без наших товаров Европа все же рискнула воспользоваться проковырянным Петром этим пресловутым «окном» в очень неудобном для нее порту, где западный ветер мог заточить их суда чуть ли ни на целую навигацию.

И только уже после введения всех вышеперечисленных мер искусственное мертворожденное детище, некое такое «Петра творенье», смогло снискать себе право на дальнейшее существование.

А ведь по тем временам наш грузооборот через Архангельск по одному только вывозу льна, не считая многих иных видов нашей отечественной продукции, пользующейся необыкновенным спросом за рубежом, своим объемом как минимум в четыре раза превосходил весь объем торговли Запада с Востоком, проходивший через Италию [52] (с. 321)! Через свои ледяные порты мы имели грузооборот в десяток раз более оживленный, нежели вся Европа в теплых лазурных водах Средиземноморья!

«…огромная торговля шла русскими товарами через Архангельск — в 1653 сумма вывоза через порт города за рубеж составляла свыше 17 млн. руб. золотом» [51] (с. 459).

Сумма названа в ценах дореволюционной России XX в. Но это всего лишь часть той бойкой торговли, которая велась в ту пору, когда берега Балтики, что самое смешное, принадлежали «врагу». То есть Швеции. Ведь:

«…часть товаров, идущих через Восточное море [Балтику — А.М.], особенно желтая медь, красная медь, железо и сталь привозится самими русскими прямо в Россию на своих ладьях из Швеции через Ладожское озеро, на котором царь владеет еще приблизительно третьей частью берега…» [53] (с. 122).

То есть доставляется контрабандой. Нашей, причем, отечественной. На отечественных же плавсредствах!

А поди ты поймай этих контрабандистов. Ведь уйдут они в море еще ранней весной, то есть в конце апреля, когда вскрывается лед в Онежском и Ладожском озерах и водные массы сами несут суда в Балтику. К тому же помогает добраться в Швецию именно в это время года и дующий практически во все стороны света ветер. А когда к июню он устоится, то есть станет восточным–северо-восточным, каким он и бывает летом в наших широтах, можно и домой возвращаться.

В Швеции наших удальцов встретят исключительно с распростертыми объятиями: именно мы им всегда требовались для торговли, а не они нам. К тому же можно провезти практически любой запрещенный к вывозу или облагаемый огромной пошлиной товар (например, черную икру или семгу [кстати, возможно это и является причиной столь казалось бы странной нерентабельности предприятия по ее продаже иноземными откупщиками, приобретшими у Алексея Михайловича привилегию на ее ловлю и продажу]), что для любящего пфенюжку человека запада — просто Клондайк (об антирусской политике первых Романовых см.: [54]).

Так что распродадут свой товар в «корабельной стране» Швеции наши мореходы достаточно легко и с большим наваром.

 На обратном же пути следования никакой особой пристани нашим лихим ушкуйничкам восе не потребуется — товары можно сгружать практически в любом заранее избранном месте: хоть на берегу третьей части нам принадлежащей Ладоги, хоть на берегах Свири, хоть на берегах Онежского озера или его многочисленных притоков. А можно и не перегружать вообще нигде. Ведь главное пересечь границу, а там поди еще докажи, что везешь ты через Тихвинскую систему сообщения (или систему водных сообщений Белоозера — будущую Мариинскую) для собственного басурмана царедворца моднючие настенные часики с мудреным боем не из разрешенного для торговли Архангельска, а из запретной по ту пору враждебной Швеции.

Причем, если обнаружится, что какой-то импортный товар в Архангельск завезен по каким-то причинам не был:

«…то Восточное море тотчас служит их прибежищем…» [53] (с. 148).

То есть они тут же доставляются в Россию контрабандой — только-то и всего.

Все это, несмотря на просто титанические усилия предшествующих Петру Романовых, так-таки и не позволяло накинуть на русского человека смирительную рубашку, подменив русских предпринимателей иностранцами. Хотя все вроде бы для того законы чисто формально были и соблюдены:

«Гости — царские комерц-советники и факторы неограниченно управляют торговлей во всем государстве… а так как однако они не в состоянии одни одолеть так далеко рассеянной торговли, то назначают во всех больших городах одного, двух или трех из живущих там знатнейших купцов, которых под видом царских факторов заставляют пользоваться, хотя не именем, но привилегиями гостей… Они безпрестанно думают о том, чтобы совсем и совершенно притеснить торговлю на Восточном море и нигде не позволить никакой свободной торговли, чтобы они могли тем лучше разыгрывать хозяина и набивать свои собственные карманы» [53] (с. 164).

Потому Петру, чтобы воплотить эту еще при первых Романовых лелеемую идею, требовалось на невских берегах вовсе не прорубание этого всю плешь нам проевшего пресловутого «окна в Европу». Но, наоборот, в первую очередь, крепко-накрепко прикрыть не облагаемую его налоговыми ведомствами контрабанду, упорно ведущуюся русским торговым флотом… А для того: и Неву наглухо крепостями запечатать, и флот этот русский — под каким-нибудь благовидным предлогом, например, его модернизации, уничтожить!!!

Самое же здесь, пожалуй, смешное: уничтожить тот самый флот, которого у нас якобы, до сей минуты, не было в наличии. И которым нас якобы и одарил «корабельщик» и «флотоводец» — «Великий Шхипер» — Петр.

А ведь от того и потребовалось «воевать» ему именно эти дикие заболоченные берега, а не более удобные для торговли — Ревель или Ригу. Ведь «Преобразователю» требовалось не одарить нас флотом и пристанью, как теперь считается, но, наоборот, отобрать у русского человека: как корабельную пристань, так и сам флот.

Что он, весьма благополучно, и преуспел в своих «деяниях».

Но страна по тем временам была еще слишком богата. И ему в ту пору ох как еще и было — что обкладывать налогами:

«“Россия, — писал в самом начале XVII в. француз Маржерет, — весьма богатая страна, так как из нее совсем не вывозят денег, но они ввозятся туда ежегодно в большом количестве, так как все расчеты они производят товарами, которые имеют во множестве…”» [51] (с. 459).

В допетровской Руси все стоило копейки: поросенок 5–6, курица — 3, парочка молодых кур в мае — 2, заяц — 3–4, рябчик — 1, пуд вяленого шпика — 40, 15 яиц (в июле в Твери) — 1 копейку, 100 раков — 3, 130 огурцов — 1, 10 кружек пива — 1 [53] (с. 176–178).

Понятно дело, при торговле оптом цены были и еще много ниже.

Но имелся ли у нас под стать солидному качеству и количеству товаров соответственного образца торговый и рыболовецкий флот? Может быть, выше указанные Кильбургером русские суда, ежегодно отправлявшиеся для торговли в Швецию, представляли собой лишь невразумительные суденышки — что-то вроде затем в этих же водах столь прославившихся в веках петровских плоскодонных джонок типа «а-ля Стенька Разин»?

Корабли, что выясняется, в допетровской России не просто имелись. Но в совокупности представляли собою нигде в мире не встречаемую своими размерами и технической усовершенствованностью флотилию, буквально, всех времен и народов.

По Волге, например, у нас ходили бусы, величиною своею и благоустроенностью не имеющие аналогов за рубежом:

«…бус был огромным судном с водоизмещением до 2 000 тонн… Для сравнения — ни одна из каравелл, на которых Колумб доплыл до Америки, не имела водоизмещения больше 270 тонн» [46] (с. 56–57).

То есть наши всего-то еще речные суда были размерами своими в восемь раз больше их судов океанских!

Причем, упоминаются они еще арабами в самом начале XV в. вот что сообщает о плавательных средствах, с помощью которых поставляли грузы по нашей Волге. Ахмед ибн Али ал-Калкашанди (1355–1418):

«Говорится в “Масалик ал-абсар”: по ней плавают большие корабли и едут путешественники к русам и славянам» [55] (с. 80–81).

То есть по Волге плавают наши гигантские корабли, своими размерами просто недосягаемые для сухопутных грабителей, а басурманы едут к нам торговать исключительно по пешеходью, о чем и проговариваются.

Но ведь даже рыболовецкая шхуна поморов на фоне этих фелюг культуртрегеров выглядит более чем солидно. Наши северные моря бороздила:

«…поморская лодия, водоизмещением до 500 тонн» [46] (с. 57).

То есть завоеватели Америки каравеллами; куда запихивали толпы вооруженных до зубов конкистадоров, называли, как получается, лишь утлые лодчонки, вдвое меньшие кораблей нашей даже чисто рыболовецкой флотилии (и контрабандной, между прочим)!

Однако, может быть, сотню-другую лет после открытия Америки суда европейцев все же несколько подросли в своих размерах?

Но и это не так. Для торговли хлебом голландцы, например, что следует из отчета Альберта Бурха и Иогана фан Фелдтриля о посольстве их в Россию в 1630 и 1631 гг., собирались выстроить:

«…160 кораблей вместимостью в 120 ластов (Голландский ласт равен  2 т), чтобы перевозить оттуда [из России — А.М.] хлеб…» [56] (с. CCXXVIII).

То есть для серьезной перевозки грузов самая мореплавательная страна Запада выставляла, в сравнении хотя бы в тех же широтах бороздящих просторы океана поморских лодей и кочей, самые настоящие фелюги, более чем вдвое меньшие их своим водоизмещением: 240 тонн против наших 500. А уж гигантские бусы, также, между прочим, уничтоженные Петром, в сравнении с ними просто исполины!

Вот, по свидетельству Перри, каковы были они:

«…некоторые из этих судов были даже до 1 000 тонн, и служили ему [Строгонову — А.М.] для перевозки по реке Волге ржи, соли, рыбы…» [58] (с. 52).

Однако ж десятилетием ранее Перри на наших реках побывал другой иностранец — голштинец Избрант Идес. В пору его путешествия, то есть еще тогда, когда Петр за свое кораблестроение, а если точнее, за кораблеломание, не принялся, вот каких размеров суда хаживали по нашим рекам. Соль из Соликамска по Каме отправляют:

«…в громадных, специально для этой цели построенных ладьях или речных судах. Каждое из них берет от 800 до 1 000 ластов, т.е. от 100 тыс. до 120 тыс. пудов. Кроме того, на них имеются всякие строения: кухня, баня и другие, — да на каждом судне насчитывается от 700 до 800 рабочих [матросов — А.М.]» [35] (гл. 1, с. 59).

Их размеры следует исчислять по неким таким «дощаникам», то есть невзрачным якобы неказистым суденышкам, которые возили товары, до уничтожения их все тем же Петром, по Сухоне и Северной Двине:

«Длина дощаника колебалась от 9 до 40, а иногда и более сажен» [57] (с. 168).

То есть что-то порядка 85 метров (а иногда и более). И вот что писал о них француз Жан Соваж Дьеппский, в 1586 г. посетивший Архангельск:

«И поверьте, что я видел, в течение двух месяцев, которые мы пробыли, более двухсот пятидесяти больших габар, вышедших из реки, и все они были нагружены рожью, солью, кожами, воском, льном и другими товарами» [59] (с. 231).

Однако ж не только по Сухоне и Двине ходили эти самые им упоминаемые русские грузовые суда «габары»:

«Item, надобно габарам, совершающим плавание по морю, возвращаться в конце августа, а в половине сентября последний срок, ибо море застывает, и все покрывается льдом…» (там же).

То есть у нас существовали в больших количествах какие-то грузовые суда, которые не только в Архангельск доставляли грузы из Вологды, но ходили и за моря. И привозили товары уже откуда-то оттуда, успевая вернуться домой до середины сентября.

А размерами своими они доходили, что выше озвучено, 85 м в длину. Мало того, их оснастка позволяла идти в том числе и против ветра. Потому как даже о наших самых больших в мире судах, бусах, Избрант Идес сообщает, что:

«При помощи паруса при попутном ветре они могут двигаться против течения…» [35] (гл. 1, с. 59).

 

 

 

 

Кстати, это движение наших кораблей против течения зафиксировали и арабские писатели, причем, еще раннего средневековья. Ибн ал-Асир:

«В этом, 332 [943/4], году отряд русов вышел к морю и направился в некоторые стороны Азербайджана. Сев на корабли в море, они поднялись по реке Курр — это большая река — и дошли до города Барда'и. И вышел к ним наиб Марзбана в Барда'е во главе многих дейлемитов и добровольцев… И они встретились с русами. И не прошло часа, как мусульмане обратились в бегство перед ними и все дейлемиты были перебиты. И погнались за ними русы до города, и убежали те, у кого были верховые животные, и покинули город, который заняли русы… И пришли мусульманские войска со всех сторон, и русы вступили с ними в сражение, но мусульмане не в силах были противостоять им» [60] (кн. 8, с. 97).

Моисей Каганкатваци добавляет:

«Не было возможности сопротивляться им. Они предали город лезвию меча и завладели всем имуществом жителей (Моисей Каганкатваци, История Агван. Перевод К. Патканьяна, стр. 275–276)» [61] (с. 72).

И чтобы хоть приблизительно оценить количество перевезенных против течения Куры русскими кораблями морских пехотинцев раннего средневековья, следует взять из повествования ал-Асира и еще очередную фразу из рассматриваемого им военного противостояния:

«После того… собрал Марзбан ибн-Мухаммед людей, и предложил им выступить в поход. И дошло число собравшихся у него войск до тридцати тысяч, и выступил он во главе их, но не был в состоянии противостоять русам. Он сражался с ними по утрам и по вечерам, но всегда возвращался разбитым. Так продолжалось много дней [60] (кн. 8, с. 98).

Якут уточняет это много дней:

«И они (Русы)… в течение года владели Бердаа (Якут, Большой Словарь, изд. Вюстенфельда, т. II, стр. 834)» [61] (с. 71).

Вот такие вот массы морской пехоты, способные противостоять сухопутным войскам противника, пришедшим на выручку одного из крупнейших своих городов не только со всех сторон, но затем и еще усиленного новым собранным врагом воинством, уже тридцатитысячным, причем, судя по возможности ежедневно иметь поражения, пополняющегося все новыми ордами, способны были еще в 943–944 гг. перевозить наши корабли против течения даже не равнинных, но именно горных рек. То есть количества воинов, способного разбить сначала где-то 15-тысячное, затем 20-тысячное, а затем еще и 30-тысячное воинства врага, которое так все и продолжало быть ежедневно пополняемо. То есть  общей сумме разбитых теми руссами врагов было что-то порядка сотни тысяч.

А поднимать наше столь победоносное и уж вовсе не маленькое числом воинство приходилось, повторимся, в акватории реки все-таки горной. В данном случае Куры — равнинной никем никогда не признанной.

Но вот в чем заключается особенность тех наших древних конструкций плавательных средств, позволяющих руссам тех еще очень отдаленных от нас времен держать в страхе даже такие весьма отдаленные от наших исконных земель области, как города Азербайджана, которые повторно покорять придет сюда всеизвестный нам Стенька Разин лишь через 700 лет после описываемых ал-Асиром событий. Причем, придет сюда, как внушает нам лжеистория, на каких-то весьма примитивных речных посудинах — челнах.

Мало того, вместо нас мореходами признаны арабы. И истории историков внушают нам, что именно они якобы всегда и являлись некими такими морскими путешественниками. Но все это ложь. Что следует лишь из продолжения нами начатого рассказа араба ал-Асира:

«Затем они (русы) выступили ночью из замка и понесли на своих спинах сколько пожелали денег и другого имущества, направились они к Курру» [60] (кн. 8, с. 99).

«Там стояли наготове суда, на которых они приехали из своей страны; на судах матросы и 300 человек Русов» [61] (с. 70).

«…и сели на свои корабли и ушли, и так как войска Марзбана не в силах были преследовать их и отнять что было с ними, они их оставили и бог очистил страну от них» [60] (кн. 8, с. 99).

То есть властвовавшие в те времена в Азербайджане арабы, что на поверку нами обнаруживается, являлись варварами чисто сухопутными, не имеющими на Каспии для отпора неприятеля даже каких-либо самых жалких посудин, способных прийти на выручку не то что по первому зову, но и вообще когда-либо прийти. Потому-то и были не в силах противостоять белым людям, имеющим на своем вооружении сверхоружие настоящей цивилизации — морские корабли.

Правда, и через 700 лет после описываемых событий ватаге Стеньки Разина, пришедшей сюда на морских судах, противостоять было не чем — местные сардары так все еще и оставались в том примитивизме, о котором пишут ал-Асир и Якут, Каганкатваци и ибн Мискавейх, сообщая про события 943–944 гг.: они являлись варварами чисто сухопутными.

Такими же сухопутными варварами, что уже теперь для нас в полное удивление, так как их пропаганда нам давно все уши пробуравила про неких таких «великих викингах», в сравнении со славянами, в древние времена являлись и скандинавы. Потому как вот что сообщается о славянских флотилиях в эпоху Юлия Цезаря. Генрих Штаден (XVI в.):

«…на третий год покорения Галлии винетяне явились с флотом к берегам Бретани на помощь жителям. О них цесарь говорит следующее: “Власть винетян распространяется далеко на все приморские места тех стран, потому что больше всех имеют кораблей, на которых обыкновенно плавают в Британию; но и наукою мореплавания и опытностию мореходною превосходят другие народы; и на обширном и бурном море, кроме нескольких гаваней, ими владеемых, все почти племена, пускающиеся в это море (живущие при этом), дают им дань”.

 …Он подробно ниже описывает их корабли, которые он ставит несравненно выше римских; они были и больше, и приспособлены к большим морям; притом же отдает преимущество и их морскому искусству перед римскими матросами. Известно, что римские суда были больше финикийских и карфагенских, а суда винетян, по сравнению Юлия, гораздо больше римских. Притом же они были так устроены, что, как говорит Цесарь, железные клевы, приделанные к римским, не могли им вредить, как карфагенским в Пуническую войну» [62] (с. 617).

То есть не только на Каспии наши флотилии безнаказанно громили чисто сухопутных папуасцев, именуемых арабами, но все то же следует сказать и о просторах северных морей, где такие же папуасцы, те же немцы или датчане, сухопутные жители морского побережья, платили даже дань нашему морскому народу. И это говорит, между прочим, вовсе не союзник России, но австрийский шпион, некоторое время находящийся на службе у Ивана Грозного, — ненавистник Русской государственности и русского народа, впоследствии, как вернулся домой, написавший целую серию злобных обвиняющих Русского Царя и его страну пышущих желчью и предвзятостью сочинений. То есть даже враг не может отрицать наше полное в германских водах господство. И, главное, когда еще? В эпоху Юлия Цезаря…

Все тоже следует сказать и об акватории Волги, всегда нами называемой исключительно русской рекой. Что говорит и о том, что располагавшиеся на ее берегах варвары хозяевами его берегов, вследствие лишь исключительно русского по ней судоходства, себя никогда не чувствовали. И даже в эпоху якобы завоевания нас татарами, чей главный город, Сарай, находился на берегах этой русской реки. Вот что о принадлежности реки Волги аккурат во времена татарского якобы на нас вторжения сообщает араб аз-Захир (XIII в.):

«Это река пресноводная, шириною в реку Нил; по ней (ходят) суда Русских, а на берегу ее местопребывание царя Берке» [63] (с. 64).

То есть татары могли себе позволить лишь «пребывать», то есть лишь находиться на берегу этой реки в охраняемой огромным воинством от наших набегов резиденции, но уж никак не властвовать над проходящими по Волге судами!

Вот еще пример. На этот раз уже на другом конце владения арабов — в Испании:

«Приходили из этого моря (‘Укийанус, т. е. Океана или, по-другому, Окружающего моря — Атлантики) огромные корабли, которые жители Андалусии называли каракир, а это корабли большие, с четырехугольными парусами, которые могли обращаться и в переднюю сторону, и в заднюю. На них плавали ватаги людей под названием ал-маджус, народ сильный, доблестный и искусный в мореплавании» [64] (с. 201).

И вот что это за народ за такой мореходный, в отличии и от здесь на Западе все таких же чисто сухопутных варваров арабов:

«“ал-маджус, которых именуют ар-рус” (BGA. Т. VII. Р. 354)» [65] (прим. 2 к с. 191).

И на своих гигантских этих кораблях они не просто на города мусульманские нападали, пытаясь вернуть обратно отвоеванные полчищами басурман свои былые владения в Андалузии и Португалии, но именно оказывали им вооруженное противостояние. Которое они сквозь века помнят, о чем и сообщают в своих трактатах. Абу-л-Фида`, например, пишет:

«В этом году (я имею в виду год 230 (844/45)) вышли маджусы из самых отдаленных областей Андалусии по морю к стране мусульман» [65] (с. 197).

«Утром в понедельник 12-го мухаррама они встретились в сражении, мусульмане бежали, и очень многие из них погибли… Потом [маджусы] повели свои корабли дальше, пока не остановились внутри города Севилья, и бросились со своих кораблей в битву с мусульманами. Утром в среду 14-го мухаррама, и [это же] 1 октября, мусульмане бежали, а погибло и было взято в плен столько мусульман, что и не описать. Меч не переставал разить все живое, что только попадалось ему: мужчин, женщин, детей, верховых животных, скот, птицу — все, что находилось в пределах досягаемости их мечей и стрел. Они вошли в центральную часть Севильи и пробыли там остаток дня и ночь… Маджусы облегчили свои корабли и пошли в Сидонию, захватили еду и взяли пленных… После этого маджусы… перебрались в Лиссабон и двинулись [оттуда] в поход, и после этого вестей о них не поступало» [66] (с. 194–195).

Вот как это постигшее мусульманский запад нашествие славян описывает арабский писатель X в. Ибн ал-Кутиййа:

«…люди в испуге бежали в Кордову и соседние с ней округа. Вазиры вышли вместе с жителями Кордовы и соседних с ней округов, а население Пограничья (имеется в виду область, соседняя с Андалусией. — Т. К.) спаслось бегством, как только маджусы стали продвигаться, занимая первые же территории Запада и захватив равнину Лиссабона. А вазиры и те, кто были с ними, оставались в Кармоне и не могли поднять людей на борьбу из-за большой силы [врагов]» [68] (с. 192).

Чего бы им так перепугаться, имея в своем распоряжении население Пиренейского полуострова, если бы к ним пожаловала сотня-другая разбойников на челнах типа а-ля-Стенька Разин, то есть типа джонок нашего «преобразователя»?

А «челнов» этих самых, наведших страх на нынешние Испанию вкупе с Португалией, было вот какое число. Ибн ал-’Изари (2-я половина XIII — начало XIV в.):

«Вторжение маджусов в Севилью в году 230 (844/45). Вышли маджусы на примерно 80 кораблях, как будто заполонили море черные птицы, так и наполнились сердца горем и скорбью. Высадились у Лиссабона, затем подошли к Кадису, к Сидонии, потом подступили к Севилье, заняли ее силой, истребляя и пленяя жителей» [67] (с. 198).

И войну с этими несколькими десятками кораблей вело после этого целое государство, расположенное на нынешних землях Испании и Португалии. Причем, война велась с переменным успехом. Какова могла быть численность этого высадившегося в ту пору на берега Пиренеев русского десанта?

Ну, как минимум, прибывших сюда русов, пытающихся вернуть обратно отобранные у них территории славянских стран, Андалузии и Лузитании, должно было быть никак не менее 40–60 тысяч человек. В противном случае никакой войны им здесь организовать не удалось бы. Причем, случаи тревоги при нападении наших флотилий в Андалузии были явлением отнюдь не единичным. Абу-л-Касым ибн Хаукль (X в.):

«Иногда заходят в некоторые обитаемые [области] Андалуса корабли руссов… и злобствуют в ее областях…»  [69] (с. 100).

И вот по какой причине «злобствуют». Абу-л-Касым ибн Хаукль (XII  в.) поясняет враждебные действия мусульман против славян, в домусульманские времена проживающих по всему белому континенту, который арабы именовали Ал-Рус. Собственно, мусульманство, подстрекаемое иудаизмом, и имело своей целью борьбу с белым населением Европы. О чем ибн Хаукль и сообщает:

«Часть их страны по длине берут в плен хорасанцы и смежные [народы], а северную часть полонят андалусийцы, со стороны Галисии, [страны] франков и Ломбардии» [70] (с. 91).

И вот что эти нелюди делали с попавшими к ним в плен людьми:

«…кто прибывает в Андалусию, тех неподалеку кастрируют, и поступают так с ними торговцы-иудеи» (там же).

Ну кому такое понравится?

Именно по данной причине:

«Часто заходят в некоторые населенные [области] Андалусии корабли русов… и злобствуют в ее областях» (там же).

То есть явление нападений наших флотилий на присвоивших земли славян мусульман Пиренейского полуострова, вместе с иудеями уродующих попавших к ним в лапы людей, представляло собою отнюдь не единичные случаи. И целью этих нападений был вовсе не грабеж, что пытаются нам доказать лжеисторики, но спасение наших братьев, попавших в неволю к этим нелюдям.

И вот, в конце концов, чем закончилась вышеозначенная эпопея 844 г. Ибн-ал-Кутиййа:

«Они отошли от Севильи и направились к Накуру... Затем они чинили насилия над всеми обитателями побережья, пока не добрались до страны ар-Рум (Византии или Италии). В том путешествии они достигли Александрии и пребывали в этом [положении] четырнадцать лет» [71] (с. 193).

То есть четырнадцать лет владели Александрией. А ведь этот город являлся в те времена единственным портом целого континента — Африки. Какой силой требовалось обладать для этого?

Причем, нападения такие на страны Пиренейского полуострова отмечаются отнюдь не единожды. Аз-Зухри:

«Набеги их происходили каждые 6 или 7 лет, не меньше чем на 40 кораблях, а иногда и на 100. Они истребляли всех, кто встречался на море, грабили и брали в плен. Та башня, которая [впоследствии] разрушилась, была им известна, при входе в Гибралтар (аз-Зукак). Они входили, [ориентируясь] по ней, в то малое море (ал-бахр ас-сагир — Средиземное) и проходили до окраин Сирии (аш-Шам). Со временем разрушился этот маяк, и не входили уже больше те караки-ры, кроме двух, разбившихся, один — у пристани маджусов (Марса ал-Маджус) а другой — у мыса ал-Агарр (Тараф ал-Агарр— Трафальгар?). Было это в году 545 (1150/51). Не приходили они после этого, не мешали движению на море, и не появлялись более ал- маджус по причине отсутствия маяка» [72] (с. 201).

Воевать же им приходилось против просто несметных воинств врага, собираемых со всего Пиренейского полуострова. А потому корабли эти, которые столь шокировали мусульман своими размерами, никак не могли не быть нашими бусами, 800-стами годами позднее бороздящими просторы русских равнинных рек. В противном случае, если бы описываемые наши плавсредства были что-то типа а-ля-Стенька Разин — Пьетро и К;, ни о каких здесь войнах и разговору бы не было. Нескольким тысячам корсаров страх на население огромнейших и населеннейших областей Европы ну уж никак было бы не навести. И не удерживать в течение 14 лет ключевую базу Африки. Мало того, что сообщается, каких-то портов (если не всей страны) в Сирии. Причем, судя по значимости лишь к 1151 г. разрушившегося на берегу Гибралтара маяка, следует все же отметить, что именно мы и обязаны были все это время охранять этот маяк от разрушения. То есть, иными словами, мы в те времена не могли не иметь свою базу аж в Гибралтаре. Вот какое значение в те еще времена имел наш русский флот, затем пущенный на дрова Петром…

Стенька же, судя по чуть ранее проскочившему сообщению арабов о вторжении русов на берега Куры, ох как еще и не на приписываемых ему челнах сюда заявился. Потому-то и разнес здесь всех и вся вклочья, не имея привычки спрашивать на то дозволения у местных сардаров.

А флот наш военный с незапамятных времен на всех ужас наводил:

«Английский адмирал и морской историк Фред Томас Джейн писал: “Русский флот, который считают сравнительно поздним учреждением, основанным Петром Великим, имеет в действительности больше права на древность, чем флот британский. За столетие до того, как Альфред Великий, царствовавший с 870 по 901 год, построил британские корабли, русские суда сражались в морских боях. Первейшими моряками своего времени были они — русские”» [73].

Тому не противоречит и лангобардский писатель раннего средневековья Павел Диакон. Он сообщает о вторжении русского флота в Италию в 641 г. То есть русский флот появился и еще много ранее, чем сообщает о его возникновении Фред Томас Джейн:

«Когда Айо уже правил герцогством в течение года и пяти месяцев, на великом множестве кораблей пришли славяне и разбили свой лагерь недалеко от города Сипонта (Сипонто). Они устроили вокруг лагеря скрытые ловушки, и когда Айо… выступил против них и попытался разбить, то его лошадь попала в одну из таких ловушек. Славяне набросились на него, и он был убит вместе со многими другими» [74] (гл. 44).

То есть наше военное искусство еще в так называемую эпоху «переселения народов»  наголову превосходило врага. Что описывает один из первых писателей раннего средневековья — Павел Диакон. Таким же был и флот, который, что в очередной раз подтверждается, существовал у нас за тысячелетие до появления заграничного флота Петра.

А вот как наш флот действовал в уже куда как более близкие к нам эпохи, о чем историки наши, что и понятно, дружно молчат, словно воды в рот набрали, и по сей день:

«О русском военном флоте упоминается в 1559 г. Царский стольник Даниил Адашев, под началом которого был восьмитысячный экспедиционный корпус, построил в устье Днепра корабли и вышел в Русское море. Вот что пишет о русских фрегатах генуэзский префект (торговый представитель) в Кафе (ныне Феодосия) Эмиддио Дортелли Д 'Асколи, координировавший на окраинах России деятельность работорговцев: “Они продолговатые, похожи на наши фрегаты, вмещают 50 человек, ходят на веслах и под парусом. Черное море всегда было сердитым, теперь оно еще чернее и страшнее в связи с московитами...”

   Черноморский военный флот под началом Адашева дал бой турецкой флотилии. Около десятка турецких кораблей было сожжено, два корабля были захвачены. Дальнейшие жалкие потуги турецкого флота победить наш флот успехов не принесли. Крымское ханство, казалось, доживало последние дни: русские в течение трех недель опустошали караимские поселения, приносившие немалый доход казне султана.

   Балтийский военный флот тоже успел неплохо зарекомендовать себя. В 1656 г. Царь двинулся освобождать от шведа все побережье Балтики. Патриарх Никон благословил “морского начальника воеводу Петра Потемкина” “итти за Свейский рубеж, на Варяжское море, на Стекольну и дале” (на Лондон? — авт.). Корпус гардемаринов насчитывал 1 570 человек. 22 июля 1656 г. “морской воевода” Потемкин предпринял военную экспедицию. Он направился к острову Котлин, где обнаружил шведов. Об итоге морского сражения он рапортовал Царю: “Полукорабель взяли и свейских людей побили, и капитана Ирека Далсфира, и наряд, и знамена взяли, а на Котлине-острове латышанские деревни высекли и выжгли”. Об эстонцах упоминаний он не оставил... Вы не догадываетесь, почему?

Во время Русско-турецкой войны 1672–1681 гг. в море вышла эскадра под командованием Григория Косагова. Корабли же этому “морскому воеводе” строил русский розмысл Яков Полуектов. Французский посланник при дворе султана Магомеда IV писал об этой эскадре: “На его величество (султана) несколько судов московитов, появившихся у Стамбула, производят больший страх, чем эпидемия чумы”.

Итак, мы видим, что флот у России был с незапамятных времен. Так почему же до сих пор создателем Русского флота считается Царь Петр I» [73]?

Да вот непонятно. Все наверное потому же — у нас принято брать пример исключительно с заграницы.

 

 

Но вот чем отличаются наши те еще древнего исполнения средства морского сообщения от сегодня общепризнанных якобы самыми передовыми и современными — европейских. Вот что о наших кораблях на Волге повествует в своем рассказе Избрант Идес (1695 г.):

«Суда… построены без железных гвоздей или железа вообще, а только из дерева» [35] (гл. 1, с. 59).

Но и плавательные средства Сухоны построены практически таким же образом. Свидетельствует англичанин Энтони Дженкинсон (1557 г.):

«Насады крепятся только деревянными гвоздями, а железа нисколько не употребляют» [76] (с. 122).

А вот какие корабли бороздили наши северные морские и речные просторы:

«Кочами назывались в Сибири палубные судна с веслами и парусами, приспособленные для хождения по морю… деревянными были в них гвозди и другие судовые скрепления» [75] (прим. 1 к с. 188).

Ими же пользовались для своих плаваний по студеным водам Северного Ледовитого океана и поморы.

А вот что сообщается о судах Новгородчины и Московии. Причем, Павел Алеппский (середина XVII в.) приводит и достаточно отличающуюся от всех иных конструкций подобного типа технологию их изготовления:

«Всего удивительнее вот что: как суда московитов все делаются совершенно без железных гвоздей, но целиком из дерева (сплоченного) деревом, так и в этой земле суда не сбиты деревянными гвоздями, а сшиты веревками из липовой коры, как шьют шелковые и иные одежды — искусство, поражающее ум изумлением» [78] (гл. 4, с. 70).

Вот как описывает эту же технологию Петр Петрей:

«Москвитяне употребляют разные суда, которые строят сами: они… сшиваются не железными гвоздями, а деревянными и такими же веревками, сделанными из коры молодых деревьев. Москвитяне выделывают ее, как кожу, режут на тесьмы, которыми и сшивают доски» [79] (с. 425).

Причем, имеется вариант использования для данных целей и коры сосны:

«В этих местностях растет сосна… из ее коры русские делают веревки для своих лодок толщиной с человеческую руку» [77] (с. 239).

То есть секрет такого рода судостроительства, когда железо при сборке кораблей не использовалось вообще, искони являлся нашим. А потому ну никак не мог принадлежать каким-то варварам скандинавам, которые умение такого вот рода судостроительства, обнаружив сшитое исключительно из дерева судно у себя, совершенно, что выясняется, безпочвенно пытаются приписать своему «отечественному гению».

Но нам, разобрав лишь некоторые из сохранившихся известий о себе, становится понятным, что лишь мы и имели возможность эти наши лучшие во всем мире корабли, не потопляемые никакими бурями (jни прогибаются, что обнаружили изготовившие сегодня такое судно шведы, при воздействии на них волн) доводить до столь и теперь шокирующих размеров. Мало того, их оснастка позволяла таким громадинам идти под парусом даже против мощного течения рек.

Иные же из них, применяемые для перевозки грузов, по тем временам являлись никем не превзойденными гигантами. Так что даже речные наши суда, что выясняется, и по свидетельствам даже иностранцев, нас и в грош обычно не ставящих, были в восемь раз б;льшими, чем морские линейные корабли покорителей Америки.

Причем, эти гигантских размеров корабли у нас в наличии имелись со времен просто незапамятных:

«В Житии Георгия Амастридского, составленном между 825 и 842 гг., отмечено, что варварский народ рос напал на город Амастрида на малоазиатском побережье Черного моря, появившись от озера Пропонтида… Ранний поход росов на Константинополь был зафиксирован русским Житием Стефана Сурожского (XV в.), в основе которого лежал древний византийский источник, где рассказывалось, что в первой половине IX в. росами был совершен из Новгорода поход на город Сурож — византийскую Сугдею в Крыму» [82] (с. 202).

Но и двадцатилетие спустя по каким-то от нас оставшимся в тени причинам Византию все так и продолжал тревожить русский ВМФ:

«…в 864 году 200 вооруженных судов русских были под Царьградом» [80] (с. 56).

Так сколько же на каждом из них имелось славянских воинов, чтобы мировая держава тех времен переполошилась не на шутку?

Ну, как минимум, обязано было быть никак не менее чем по пятисот на судне — в противном случае мировой державе нечего было опасаться в этот злополучный для нее момент своего северного соседа, пришедшего его за что-то, оставшееся за кадром истории, сурово наказать. Кстати, указанная голштинцем команда в 800 человек аккурат и подходит для нашего могучего корабля, имеющего, что и понятно без каких-либо дополнений, вовсе не одну единственную мачту, что к сегодняшнему дню лжеисториками нам усиленно вдолблено в голову, но, как и положено, три. Мало того, чтобы подниматься против течения могучей реки Волги, ну уж никак не могли не иметь и всю соответствующую для такового движения оснастку.

О чем и сообщает в своих мемуарах о России тех лет шотландский врач Джон Белл:

«Из Астрахани отправились мы 5 числа августа, на пяти судах, из которых три были плоскодонные, и груза имели сто пятьдесят бочек, каждое о трех мачтах и о десяти пушках; прочие два судна были простые барки» [81] (с. 157).

То есть вовсе не одну, как нам сегодня внушают, но, как и положено для серьезного корабля, три мачты имели эти наши гигантские суда, продукт русского инженерного гения, уничтоженные затем Петром. И, что и без слов понятно, лишь такую усовершенствованную оснастку, которая единственная и могла позволить управлять таким могучим кораблем. Суда же эти ходили по Каспию, о чем еще в 1657 году упоминает итальянец Вимена да Ченеда. Он писал, что Алексей Михайлович:

«…содержит на Каспийском море

некоторое число судов для доставления товаров в Персию из Астраханского порта» [83] (с. 432).

Судами же этими и были гигантских размеров морские бусы:

«От города Астрахани плавают на русских бусах…» [84] (с. 70).

Причем, в сам порт они, по причине мелководья, не входили, но стояли на рейде. Вот как описывает механизм их загрузки товарами русский купец Федор Афанасьевич Котов в  1623 г. предпринявший путешествие в Персию. Слева от острова Четырех бугров стоят:

«…бусы, которые не заходят в устье Волги и под Астрахань, а стоят в море и из устья едва видны. Товары же с бус в Астрахань и из Астрахани на бусы перевозят на судах (Сандалы (шандалы) — небольшие одномачтовые парусные суда) и повозках. Отсюда бусы плывут за море…» [84] (с. 69).

То есть уже эти бусы, морские, судя по их глубокой осадке, были и еще большими, чем речные.

А потому и десанта такой корабль сможет загрузить на своем борту никак не менее пары-тройки тысяч человек. Потому-то варварский этот Цареград так сильно и перепугался, увидев наши 200 судов заполненных русскими воинами под завязку. Так что Константинополю было от чего перепугаться.

А сколько конкистадоров могла вместить самая большая из каравелл Колумба — сотню или полторы?

Так что и здесь огромность наших морских судов, и даже речных плоскодонных, в сравнении с их судами океанскими, — просто шокирует. Потому и в данном контексте нами выясняется более чем ощутимое опережение русским человеком всей этой заграницы по тоннажу имеющихся у нас в наличии плавсредств. О чем говорят и документы еще эпохи Федора Ивановича, сына Ивана Грозного:

«Июля 29-го Васильчиков, отправляясь на судах, именуемых бусами, с персидским послом… ехал к гилянскому пристанищу в город Лянгур…(Сведения нашего автора о передвижении посольства Васильчикова подтверждаются документами, опубликованными в ЦГАДА и опубликованными П.П. Бушевым [85] (с. 78–84))» [86] (1589 г., л. 21, с. 33).

Так что еще за сто лет до Петра у нас бытовали и морские бусы, бороздящие просторы Каспия.

И вот что это было за море. Ибн Хордадбех:

«Окружность этого моря 500 ф [арсахов] [Данные Ибн Хордадбеха, представляющего Каспийское море (в данном отрывке это море называется Джурджанским) в виде круга диаметром 500 фарсахов, намного превосходит современные его измерения (300х1200 км) — прим. 147]» [87] (с. 125).

«1 фарсах = 3 милям = 6 км…» [87] (прим. 3 к с. 55).

То есть море это было и действительно гигантским — 3 000 км по периметру! Так что очень не зря оно частенько именуется Великим (см.: [88]). Потому и суда по нему никак не могли ходить великими же — под стать океанским. То есть строительство наших бусов имело традиции, уходящие в глубь веков. Море это обмелело до нынешнего уровня, судя по всему, где-то к XIII веку. Вода же туда перестала поступать со стороны переполняющегося многоводными в ту пору Амударьей и Сырдарьей Аральского моря лишь ко времени вступления на престол Петра.

 

 

 

 

Правда, здесь следует все же отметить, что период нашего отставания от заграницы в технических средствах все же был. И обязаны мы такому с нами происшествию ни кому иному, как самому Петру I — реформатору. Ведь именно он уничтожил наш торговый флот. А потому, после его смерти, пытаясь выстроить суда уже по-новому способу, то есть по заграничному, с применением гвоздей и всех именно у них имеющихся технических средств, вот какие неуклюжие корытины, вместо наших бусов, появляются на российских реках. Корберон (1776 г.):

«Пиктэ объехал и исследовал берега Волги, по которой ходят громадные барки, перевозящие соль, руды и проч. Эти барки снабжены многочисленным, потому дорого стоящим экипажем; но экипаж этот необходим, так как барки приходится часть пути тянуть канатом, что замедляет путь и увеличивает состав экипажа. Надо бы было, вдоль берегов реки, проложить дороги, идя по которым, барки могли бы тянуть быки или лошади. В то же время надо бы было расставить по берегам отряды войск, обезопасить перевозку от разбойников. Благодаря таким мерам товары стали бы дешевле… Но правительство не хочет обращать внимания на эти выгоды…» [89] (с. 57).

То есть описанные барки являются вовсе не частными, но именно государственными. Государственный же карман, судя по описанному способу доставки грузов, во времена временщиков, был таким же безразмерным, как и во времена коммунистических ударных строек. Потому никто об удешевлении процесса доставки грузов заботиться в то время не желал.

Но как же так случилось, что еще полвека назад транспортируемая Строгановыми соль вдруг стала теперь всецело зависеть от поставки ее государством? Причем, с немалым для себя при этом убытком?

Так ведь переломали, судя по всему еще при Петре, наши гениальнейшие своими размерами и техническими усовершенствованиями бусы и на их место наклепали несуразные своими заграничными «усовершенствованиями» неуклюжие корытины, именуемые теперь барками. Заграница же при таком виде транспортировки строила вдоль рек дороги и по ним с помощью впряженных животных поднимала суда вверх по течению.

Здесь же, на Волге, это являлось технически неисполнимым, так как бандитские шайки, что русских казаков, что татар или башкирцев, такому подъему судов воспрепятствовали бы. Потому теперь, вместо чтоб идти против течения Волги на веслах и парусах, защищаясь от степных разбойников пушками и рекой, стали тянуть судно на собственном горбу. Причем, даже не на горбу бурлаков, но на горбу солдат, ежеминутно готовых бросить трос и взяться за ружье или пушку. От тех времен, судя по всему, и достался нам слух про некое такое бурлачество, хоть сам Корберон многочисленный экипаж судна бурлаками и не называет. И совершенно справедливо. Ведь они не только перетаскивали эти баржи через участки, где впрячь лошадей или быков, возможно, из-за болотистости почвы было бы не столь эффективно, но и были как в качестве вооруженных охранников судна, так и в качестве членов экипажа, поднимающих и опускающих паруса, или в качестве гребцов.

Понятно дело, как перешли эти перевозки из казенных в частные руки, так и пропал даже и сам запах такого вот рода бурлачества. Ведь уже во времена Пушкина упоминаний такого плана нет и в помине. Бурлаками же именуются исключительно погонщики впряженного в тягло скота.

Однако ж демократам второй половины XIX века, Горьким да Шаляпиным, воспевателям освобождения от неких цепей русского пролетариата, требовалось откуда-либо это бурлачество притащить и воспеть. Они, следует отдать им все же должное, его и откапали, благодаря Репиным и Некрасовым, и, благодаря революции в России, раздув из паршивой трехграммовой мухи в жирнющего многотонного слона, воспели. Причем, просто фантастическим образом: так удивляюще красиво, что мы, странным образом, поверили в ими изобретенную глупость, с самого раннего детства все продолжая впитывать в себя весь этот пропагандистский яд. И, в конце концов, все ж поверили, что Россия некогда была страною бурлаков.

А все было, что уже разобрали, много проще. Петр, просто-напросто, переломал наш торговый флот. А потому и появляются эти странные баржи, лишенные управления, которые даже конную тягу, ввиду инерции, некоторое время упрямо почему-то отвергают. Что и подхватывают затем Репины с Некрасовыми в качестве основного отличия от всех иных стран России, якобы искони серой, отсталой и неотесанной.

 

 

Но и наши древние торговые маршруты, что также следует отметить, были давно проложены и благоустроены, а потому их использование и обходилось так дешево.

Петр порешил повернуть реки вспять и создать из промышленно развитой мировой державы захолустный бантустан, вывозящий свое стратегическое сырье для нужд столь им обожаемой заграницы, превратив самую цивилизованную державу того времени в отсталую полуколонию — донора Европы. А потому и потребовалось в мертворожденный, с огромнейшим трудом сооруженный торговый путь, словно в бездонную бочку, вкладывать столько средств.

 Но для чего он был задуман, тем и стал. Вот что по этому поводу сообщает митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев):

«Традиционная точка зрения современной исторической “науки” предполагает, что в XVII веке Московская Русь как общественный, государственный, культурный, политический и военный организм совершенно изжила себя, и лишь воцарение Петра I, царя-реформатора, вдохнуло в страну новую жизнь.

Симпатии историков к Петру и их неприязнь к Руси допетровской объясняется психологически просто: человек всегда приветствует то, что ему понятно, близко, и отвергает, недолюбливает то, чего понять он не в состоянии. Это даже не вина, а достойная всякой жалости беда современного массового сознания» [90] (с. 225).

На самом же деле, что нами обнаруживается, все обстояло с точностью до наоборот внушенному пропагандой. Именно в допетровскую эпоху:

«…московский мужик судится судом присяжных, имеет гарантированную законом неприкосновенность личности и вообще относится к своему западноевропейскому собрату и современнику, как современный гражданин САСШ к современному Ди-Пи. Москва присоединяет Малороссию, добивает Польшу, отклоняет предложение о присоединении Грузии и слегка застревает на Амуре. Несколько позже Пушкин будет писать о бездне, над которой стояла Московская Русь. И еще позже Ключевский будет писать о несообразностях того государственного строя, при котором все это было достигнуто. И ни одного раза не задумается о полной несообразности всех своих построений… И если бы Ключевские признали живую систему Москвы, то они были бы вынуждены отбросить мертвую схоластику философии, а схоластика, и только она одна и кормила и поила их» [52] (с. 351).

Между тем, имеется рациональное зерно на тему существовавшего некогда у нас порядка и у самого Ключевского:

«…какой порядок мог установиться в Русской Земле и мог ли держаться какой-либо порядок? Отвечая на этот вопрос, надобно строго различать порядок княжеских отношений и земский порядок на Руси. Последний поддерживался не одними князьями, даже не ими преимущественно, имел свои основы и опоры. Князья не установили на Руси своего государственного порядка и не могли установить его. Их не для того и звали, и они не для того пришли. Земля звала их для внешней обороны, нуждалась в их сабле, а не в учредительном уме. Земля жила своими местными порядками… Князья скользили поверх этого земского строя, без них строившегося, и их фамильные счеты — не государственные отношения, а разверстка земского вознаграждения за их охранную службу. Давность службы могла внушать им идею власти, они могли воображать себя владетелями, государями земли, как старый чиновник иногда говорит: “Моя канцелярия”. Но это — воображение, а не право и не действительность» [91] (с. 197–198).

Лучше всего это право Земли на самоуправление можно проследить по Великому Новгороду, меняющему своих князей как перчатки. За кадром же истории мы проглядели тот простой факт, что вече существовало не только у этого Господина, но и вообще у каждого города Древней Руси. Очень четко описывает Ключевский и сам принцип соединения Русских Земель в единое целое:

«Русская земля не делилась на части, совершенно обособленные друг от друга, не представляла кучи областей, соединенных только соседством. В ней действовали связи, соединявшие эти связи в одно целое; только эти связи были не политические, а племенные, экономические, социальные и церковно-нравственные. Не было единства государственного, но завязывалось единство земское, народное» [91] (с. 210).

«Л. Тихомиров так суммирует административное устройство земской Руси (том 2, с. 75):

“Воевода, как представитель царя, должен был смотреть решительно за всем: чтобы государство было цело, чтобы везде были сторожа, беречь накрепко, чтобы в городе и уезде не было разбоя, воровства и т.д. …Воевода ведал вообще всеми отраслями ведения самого государя, но власть его не безусловна, и он ее практиковал совместно с представителями общественного самоуправления. Вторым лицом после воеводы является губной староста, ведавший дела уголовные… […губные старосты избирались только из профессионально служилого элемента, но избирались всем населением, в том числе и крестьянским. Так рисуют положение дел Платонов, Ключевский, Беляев и другие — И.С.]… Затем следует земской староста — власть, выбранная городским и уездным населением. При нем состояли выборные от уездных крестьян, советники… У крестьян уездных, кроме общей с городом земской избы, были и свои власти. Крестьяне выбирали своих общинных старост, «посыльщиков» (для сношения с воеводой и его приказными людьми), выбирали земского пристава «для государева дела и денежных сборов»… По грамотам Грозного, монастырские крестьяне избирали у себя приказчиков, старост, целовальников, сотских, пятидесятских, десятников… Всякие правители, назначаемые в города и волости, не могли судить дел без общественных представителей… Наконец, по всем вообще делам народ имел самое широкое право обращения к Государю”.

Соловьев пишет:

“Правительство не оставалось глухо к челобитьям. Просил какой-нибудь выборный мир своего чиновника, вместо коронного — правительство охотно соглашалось. Бьют челом, чтобы городового приказчика (по-нашему — коменданта) оставить и выбрать нового миром — государь велит выбирать”.

На ту же тему Ключевский пишет:

“Оба источника правительственных полномочий — общественный выбор и правительственный призыв по должности — тогда не противополагались друг другу как враждебные начала, а служили вспомогательными средствами друг для друга. Когда правительство не знало, кого назначить на известное дело — оно требовало выбора и, наоборот, когда у общества не было кого выбирать, оно просило о назначении» [52] (с. 336).

«Земская реформа была четвертым и последним моментом в переустройстве местного управления. Она состояла в попытке совсем отменить кормления [то есть представителей коронной власти — И.С.], заменив наместников и волостителей выборными общественными властями, поручив земским мирам не только уголовную полицию, но и все земское самоуправление вместе с гражданским судом…» [52] (с. 340).

«Съезд с должности кормленщика, не умеющего ладить с управляемыми, был сигналом к вчинению запутанных исков о переборах и других обидах. Московские судьи не мирволили своей правительственной братии» [52] (с. 335).

«По окончании кормления обыватели, потерпевшие от произвола управителей, могли обычным гражданским порядком жаловаться на действия кормленщика… обвиняемый правитель… являлся простым гражданским ответчиком, обязанным вознаградить своих бывших подвластных за причиненные им обиды… при этом кормленщик платил и судебные пени и протори… Истцы даже могли вызвать своего бывшего управителя на поединок…» [52] (с. 335).

Вот как обрисовывает этот наш старинный обычай Михалон Литвин:

«…осужденному за взятки надлежит вступит в поединок с пострадавшей стороной, даже с плебеем» [92] (с. 95).

«Это было приличие, охраняемое скандалом… судебная драка бывшего губернатора или его заместителя с наемным бойцом, выставленным людьми, которыми он недавно правил от имени верховной власти» [52] (с. 335).

Вот и представьте себе: что бы осталось от петровских «птенцов», если бы после окончания первого же кормления их позволено было мутузить за воровство?!

Потому Петр в самую первую очередь и отменил «приличие, охраняемое скандалом». Ведь если начнут бить воров, то с кем же он останется?!

Потому Петр не только подчиненным на своих комиссаров жаловаться запретил, но и самим комиссарам пробовать взывать к совести друг друга путем вызова безчестных людей на поединок — трогать петровских воров даже дворянам ставилось под строжайший запрет:

«Ежели же биться начнут и в том бою убиты или ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены будут» [39] (с. 23).

Таков «прогресс» прослеживается в изменениях наших законов этим самым «реформатором».

Но и много раньше в стране городов бытовали отнюдь не пещерные порядки. Судебник 1550 г. не был особым нововведением. В нем лишь было оформлено то писаное и неписаное право, которое и до него являлось незыблемым уставом, входившим в моральный кодекс самоуправления Московской Руси.

Но теперь появились и иные источники, относящие наши своды законов к куда как более ранним эпохам. Например, новгородская берестяная грамота № 531 [93] (с. 130–134).

А ее содержание говорит о том, что наши нормы гражданского судопроизводства, известные нам по памятникам XVI века, теперь следует перенести еще на двести пятьдесят лет ранее. И это не предел, чему явное подтверждение — постоянное отдаление сроков зарождения русской культуры все далее и далее вглубь веков.

«…специалист в области славяно-русской археологии, В.В. Седов, пишет: “Возникновение экономического неравенства на материалах исследованных археологами выявить невозможно... нет отчетливых следов имущественной дифференциации славянского общества и в могильных памятниках VI–VIII вв.” (Седов В.В. Восточные славяне в VI–VIII вв. М. C. 244)» [94] (с. 53).

Так что даже малейшего намека не то что на рабство, но и на весьма для Запада обыденное имущественное сословное разделение: среди славян не просматривается вообще ни в какие времена. Мы, как выясняется, имели такие законы, которые позволяли людям жить свободно еще в те времена, когда Запад жил не просто в варварстве, но в варварстве пещерном — первобытнообщинном с людоедскими порядочками и кровавыми и грязными обычаями, свойственными лишь самым примитивистским племенам каких-нибудь банановых островов.

И лишь у нас должны были бы учиться европейские страны не только много ранее, но и теперь. И буквально всему, в чем как не разбирались они ранее, так и в том, в чем никогда не разберутся и впредь.

Однако же, со времен петровской реформации, наша страна была отдана на растерзание узурпировавшей свободу русской мысли западнической теории, которая сфабриковала целый ряд лжеисторических понятий о нашем допетровском общественном строе. То есть отнюдь не без ведома Петра, а затем и его последователей, мы были так густо облеплены вылитой на нас иноземными историками грязью, что теперь уже к ней как бы и попривыкли, что ли. Карамзины и Ключевские эти понятия закрепили. А потому многие у нас привыкли считать эту чужую грязь своею собственною. И именно благодаря этому Европе удалось нам внушить некое над нами, де сирыми и убогими, свое эдакое культуртрегерское покровительство, что и позволило без зазрения какой-либо совести объявить нас исконно сельскохозяйственной страной, всегда способной сотрудничать с Западом лишь в качестве его сырьевого придатка.

Ну а мы, в свою очередь, словно безсловесное стадо, совершенно безвольно заглотили крючок с насажанным на него этим о нас их мнением. После чего река материальных ценностей, создаваемая усилиями русской энергии, потекла в одном направлении — на Запад. Течет она и сейчас: вот уже три века кряду.

Это было подмечено публицистом «Нового времени» О.М. Меньшиковым еще сотню лет назад:

«Московская Русь, как ее ни хают у нас жидомасоны, сумела создать и здоровье тела, и здоровье духа народного. Петербург сумел его растлить…[95] (с. 152).

Вот маленький тому пример. Что при Петре финансами России заправлял хананей Шафиров нами уже выяснено. А вот кто ими заправлял в бироновщину. Фон Гравен:

«есть в Петербурге один придворный еврей (Hof Jude), который занимается вексельными делами. Он может держать при себе евреев сколько ему угодно, хотя им вообще возбранено жить в Петербурге (Reise in Russland, 268, 72)» [96] (с. 14).

Маркиз де ла Шетарди в своем донесении от 19 февраля 1740 г. сообщает в Париж следующее:

«Граф Остерман кажется товарищем герцога, но на деле это не так. Правда. Герцог советуется с ним, однако не доверяет ему… Он следует его советам только тогда, когда они одобрены евреем Липманом, придворным банкиром, человеком чрезвычайно хитрым… Этот еврей, единственный хранитель тайн герцога, его господина, присутствует обыкновенно при всех совещаниях с кем бы то ни было — одним словом, можно сказать, что Липман управляет империею» [96] (с. 53).

Вот как поясняется издательством 1882 г. эта странная зависимость двора Анны Иоанновны от влияния хананеев, официально в стране русских в ту пору не то что к управлению страной русских, но и к временному проживанию здесь запрещенных:

«Есть современное известие сообщенное Германом в его Gesch. des russ. Staates, IV, 605, что корыстолюбие разбогатевшего на счет России придворного банкира из жидов Липмана, любимца герцога Бирона, возбуждало сильное недовольство между русскими» [96] (с. 14).

Но и при низвержении самого Бирона, которого, ко всему прочему:

«…предупреждал… Липман с другим жидом по имени Биленбахом…» (там же)

о готовящемся заговоре, никаких препятствий этому инородному влиянию на экономику страны поставлено не было:

«…опала Бирона не препятствовала Липману остаться обергофкомиссаром, потому что он верно показывал обо всех известных ему деньгах и прочих пожитках герцога (Genealogisch-Historische Nachrichten, 1741, XXIV, 1093, 1094)» (там же).

То есть легко продал и Бирона. Что для этой хананейской народности — дело обыкновенное. Потому опале предан не был. Но продолжал оставаться в этом кровососном государстве в качестве комиссара, наблюдающего за добрым порядком:

«И действительно в С. Петербургских ведомостях за январь 1741 г., в опровержение неосновательных слухов об аресте Липмана, сообщено, что “обергофкомиссар г. Липман коммерцию свою продолжает и при всех публичных случаях у здешнего императорского двора бывает …” (с. 31)» [96] (с. 15).

То есть эти кровососы хананеи пили кровь из России, что нами лишь здесь в отдельно взятом фрагменте озвучено, во времена: Петра I, Екатерины I, Петра II, Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны и Елизаветы Петровны. Никакие смены правителей и правительниц этих вампиров от шеи Российской государственности и в самом своем зачатии устранять не собирались.

Вот по какой причине, два века спустя после нами обнаруженного засилия в России жидомасонства, публицист «Нового времени» О.М. Меньшиков замечает:

«Московская Русь… все-таки умела кормить себя досыта и не допускала того, чтобы кормить собой соседей, как это делает теперешняя Россия» [95] (с. 153).

А уж послереволюционная и постсовковая — и подавно! Что и позволяет, например, какой-нибудь чухонской Эстонии в один перестроечный миг превратиться в лидирующую мировую державу по продаже никогда в недрах ее не залегавших цветных металлов…

 

 

 

 

Из навороченного, но недоделанного

 

 

А прикинем-ка хотя бы результаты некоторых из многочисленных устраиваемых Петром для истребления русского работного люда строек века.

О результатах  ударного строительства на юге страны уже сказано выше — один лишь Таганрог пожрал 300 000 русских людей. Но был еще Азов, был Воронеж и т.д.

А вот чем завершились стройки века на севере страны. Кронштадт, например, построенный буквально на костях все тех же «колодников», возможно, сотен тысяч (одна лишь выстроенная там башня Кроншлот в 40 000 душ обошлась), вот, в финале дел Петра, к каким «преимуществам» привел своего устроителя.

Ну, во-первых, им намечалось прорыть канал для входа в гавань Кронштадта океанских кораблей.

И вот по какой причине это потребовалось. Эренмальм:

«…мели и небольшая глубина в устье Невы или непосредственно под Петербургом не позволяют войти в Неву тяжелым нагруженным кораблям, если их сначала не разгрузить» [97] (с. 97–98).

Вот по какой причине иностранные суда, несмотря на Петром предоставляемые им просто колоссальные выгоды — выгоды колонизаторов над туземцами банановых островов, так все и не стремились к сооруженным здесь царем-антихристом причалам. Затеянная им эта длительная авантюра с сооружением города-монстра, способного выпить всю кровь из нашего государства, уже изначально была обречена.

Потому-то им и было задумано, коль сам Петербург оказался для гавани всех портов Европы, как планировалось, совершенно не пригоден, строительство этого морского порта произвести в Кронштадте, а затем, забросив и его, приняться за строительство порта в Рогервике.

Вот как описывает эту проблему Петра в своем дневнике за 12 августа 1725 г. Берхгольц:

«Нельзя не пожалеть об одном только недостатке этой прекрасной и крепкой гавани устроенной самою природою и стоившей громадных издержек, а именно, что она омывается слишком пресною водою, от чего корабли относительно своей прочности не выдерживают в ней и половины того времени, какое выдержали бы, если б вода была солонее. Поэтому покойный император, несмотря на все труды и расходы по возведению Кронштадта, принужден был заложить новую гавань в Рогервике, недалеко от Ревеля. Это огромное предприятие, конечно, потребует много времени и денег…» [98] (с. 297).

То есть стройка в Рогервике была задумана на века. Однако ж задумать не трудно, а вот выполнить эту задумку, что затем выяснится, оказалось невозможным как в Рогервике, так и в параллельно ему все упрямо продолжающемся долгострое в Кронштадте:

«Земляные работы положили уже начало каналу. Но смерть Петра остановила все дело. Хотя в нынешнее царствование опять принялись за канал, имеющий, конечно, большую пользу для сохранения кораблей, и до настоящего времени работы там идут под управлением генерал-майора Луброса, но исполинские укрепления совсем оставлены… » [99] (с. 78).

То есть вбуханные в Кронштадт средства не смог оправдать не только сам Петр, но даже его последователи уже и десятилетием позже. Ведь уже и они, несмотря на все потуги, так и не смогли закончить начатого Петром предприятия, что выяснится потом, в самом своем еще зачатии совершенно безнадежного — не способного быть выполненным имеющимися по тем временам лишь весьма примитивными методами.

Но в Кронштадте были построены не только оказавшиеся ненужными укрепления. Ведь канал так прорыт и не был, а потому оказался без нужды выстроенный в ударном порядке и с колоссальными трудовыми затратами целый каменный город, оставленный затем, как станет понятна невыполнимость этой затеи, вместе со всеми прочими здесь начатыми и не законченными работами, в полном забвении. Петр, когда задумывал строительство на этом острове:

«…разослал приказы по всем губерниям царства, чтобы строили там большие каменные домы. Но только что было это сделано, как он совсем забыл и думать о том, так что эти громадные строения никогда не имели жильцов и до сих пор еще стоят пустые и полуразвалившиеся» [99] (с. 80).

И так как к берегу корабли пристать не могли вообще, то им приходилось останавливаться практически в открытом море:

«Гавань… расположена по южную сторону острова в открытом море, так как в глубь страны глубина настолько уменьшается, что к суше не подойти никаким судам и приходится приставать к большим причальным мосткам» [100] (с. 266).

Так что уже после произведенных Петром титанических усилий приставать к этим болотистым берегам иноземным судам было все еще достаточно опасно. Как же дело обстояло еще ранее, когда Петр только что учредил здесь свою столицу?

«Осенью 1710 года туда отважился зайти с товарами один-единственный корабль — английский из Лондона; он тотчас же разгрузился и отправился обратно в Англию» [101] (с. 58).

То есть даже в послеполтавские времена, когда никакого сопротивления врага на балтийском море уже не ожидалось, никаким портом Петербург так еще не являлся и являться не мог. Ведь исключительно для исполнения странного каприза Петра в этих водах побывал лишь один единственный торговый корабль. Да и то, лишь быстро разгрузившись, поспешил убраться оттуда — от греха. Ведь разгрузка могла по тем времена происходить лишь в открытом море.

Но не многим лучше, что выясняется, там обстояло с пристанью и десятилетие спустя. Хоть Петр и продолжал зазывать иностранных купцов, подставляя им стратегическое сырье России, практически по бросовым ценам, для вывоза в свои страны, как из колонии, отдаваемой на разграбление.

Практически все то же следует сказать и о находящихся у этих причалов в открытом море кораблях. Мотрэ:

«Все корабли, виденные мною в этой гавани, были по большей части лишены мачт и в скверном состоянии… у многих из этих кораблей сгнили днища, даже у некоторых не выходивших еще в море» [102] (с. 234–235).

В таком же положении выглядела и кронштадтская крепость:

«Укрепления этого города состоят из плохого земляного вала, которого во многих местах и совсем нет, а только одна ограда из частокола, так что в случае нападения он не в состоянии сопротивляться…» [99] (с. 80).

Но все здесь понастроенное, повторимся, Петру, из-за сложности осуществления его мечты с прорытием здесь канала, пришлось забросить. Он, как только дошло до его утлых мозгов, что пресная вода Невы будет и впредь гробить наструганный им флот со скоростью 5 лет на корабль, тут же, кинув возню с кронштадтским рейдом, бросился искать иное место для стоянки своей буквально на глазах изгнивающей флотилии. И Петр, посоветовшись со своими иностранцами и сержантами недоучками, что являлось правилом в его величайших начинаниях, нашел для своей задумки место:

«в 4 милях от Ревеля, на Рогервицком рейде» [99] (с. 79).

Вот что сообщает об этой затее Петра брауншвейгский посол Вебер:

«Это будет одна из самых больших и лучших гаваней, и царь может не только поместить в ней несколько сот кораблей, но и вводить в нее корабли более удобным образом, чем в Ревельскую гавань, ибо при входе в последнюю всегда нужно иметь два ветра. Так как устье, или дистанция входа при Рогервике шире чем на пушечный выстрел и имеет большую глубину, то эстляндцы полагают, что сказанная постройка скоро будет приведена в исполнение» [103] (аб. 467, с. 1673).

И вскоре, с присущей ему энергией, Петр кинулся за устройство порта уже теперь здесь. Как всегда, что и понятно, пытаясь осуществить свой гигантский проект века — соорудить  две плотины глубиной аж в 40 метров каждая (там же)!

Но:

«…прежде чем он довел это дело до половины, всю его работу раскидало сильною бурей с запада. Хоть несмотря на то он приказывал было править и продолжать дело, однако ж в царствование его и Екатерины оно имело несколько раз такую же судьбу, так что преемники Петра наконец бросили его совсем после того, как оно стоило безчисленных расходов и истребило все лесные угодья в Ливонии и Эстонии» (там же).

То есть угробил «Преобразователь» для своих бредовых затей, что выясняется, не только воронежские, приволжские и архангельские леса. Но выкосил под ноль и все  прибалтийские лесные угодья, превратив и этот ранее цветущий край в безжизненную пустыню.

Вот еще очередная им начатая, но незаконченная грандиозная затея:

«Его воображение естественно склонно к большому и даже к огромному. В последние годы он решил возобновить колосс Родосский между Кронштадтом и Кроншлотом, в виде огромной башни — коня над проливом, под которой прохолили бы самые большие корабли, а на вершине которой была бы небольшая крепость и маяк. Уже начата была ее постройка в 1724 году» [104] (с. 86–87).

Но, что и понятно без продолжения, заброшена.

А вот еще про очередной петровский недострой:

«…Петр заложил… при устье Двины новую правильную крепость под именем Новой Двины. Хотя она и существует еще, но не приносит большой пользы, так как место (фарватер), удобное для плавания кораблей в Двину, впоследствии отошло так далеко от укреплений, что из них уже нельзя было его обстреливать» [99] (с. 80).

То есть и здесь наш «Великий» обмишурился — водная стихия и в устье Северной Двины оказалась против его очередной безумной затеи. Сколько еще и на этой очередной стройке века этим эпохальным вампиром было русской кровушки высосано? Но вышло, что и тут безмозглость его иностранцев с сержантами недоучками вкупе привела к полной пустопорожности предпринятых усилий.

Следующей его затеей, о которой нам также мало чего известно, является попытка Петра сооружения крепости в перенесенном им из Старой Ладоги новом населенном пункте — Новой Ладоге. Однако же и здесь его в авральном порядке устроенная эта крепость оказалась заброшенной, как и все из вышеперечисленных надоевших ему игрушек: Кронштадта и Рогервика, Новой Двины и Таганрога. Эта крепость всего десятилетие после смерти Петра представляла собою:

«…пятиугольное земельное укрепление, теперь уже безполезное и совсем обвалившееся» (там же).

То есть и здесь его инженеры оказались не на высоте — даже земельное укрепление, построенное ими, уж чего может быть проще, и то обвалилось за какие-нибудь несчастные пару десятилетий после их как всегда аврального сооружения.

Сколько еще и здесь Петр народу в землю сырую уложил?

Причем, и здесь, как и во всех уже перечисленных случаях, вновь встречается уже знакомое — недострой. Потому вновь в очередной раз удивляешься трудам исторической «науки», сумевшей из палача Петрушки соорудить на все лады до такой степени расхваленный манекен, до какой вряд ли кого из всех ранее встречавшихся исторических персон и можно было бы вознести публике, взахлеб аплодирующей его якобы грандиознейшим из грандиозных свершениям. Таких как Петр, во всяком случае, в нашей истории, просто и близко нет. Ведь ему всегда рукоплескали вообще все: и монархисты, и большевики, и демократы. Неужели же никто из них не знаком даже с самыми усредненными фактами о правлении этого монстра?

Мы же, чуть еще немного углубившись в свидетельства о нем его современников, приходим просто в ужас от навороченных им «дел». Ведь только шизофреник способен не ужаснуться всему нами откопанному по самым еще поверхностным документам. Как должен содрогнуться мир, узнав всю правду об этом правлении, когда убедится во всем нами извлеченном уже из самих архивов нашего государства?

Пушкин, помниться, был просто в шоке, когда еще лишь краешком глаза заглянул в эти документы. И увлечение его масонством, судя по всему аккурат после этого, сразу и безповоротно — как рукой смело. Он, судя по всему, в политике Петра, масона высокого градуса посвящения, тогда все же разобрался. Но, к сожалению, в его век свободно высказываться на эту тему было еще совершенно не возможно.

Но пришел наш век. А отличен он от века позапрошлого аккурат наличием многих информационных каналов, которые скрыть, несмотря на все потуги, сегодня уже просто не удастся. Ведь если в те еще времена мемуары публиковались исключительно выборочно. Лишь в том случае, если устраивали всем запросам тогда навешиваемого на определенные исторические фигуры определенного «общественного мнения». То сегодня, в погоне за деньгами, обезпеченность которыми может гарантировать только сенсационный материал, поднятый откуда-нибудь из ранее держащихся в строгом секрете документов, публикуются мемуары практически всех сколько-нибудь значащих в прошлом исторических фигур. Причем, подделка их является просто не возможной. Ведь если публикуются записи какого-нибудь представителя иностранного в России посольства, каким и являлся тот же Фоккеродт, то имеется в архивах масса документов, записанных его рукой. А руку секретаря, что и понятно, можно найти во многих тех времен документах. Потому определить истинность предоставляемой информации — нет ничего проще. И если Фоккеродт все-таки писал мемуары, то Юст Юль, например, или Корб, являясь послами, писали именно дневники, в которых даже лишний день, если кому все же пожелается, ни вписать, ни убавить — не удастся просто никоим образом.

И вот, что самое интересное, лишь когда были обнародованы записи секретаря прусского посольства в России при Петре I:

«Это произведение в двух тождественных списках было обнаружено марбургским профессором Эрнстом Германном в 1871 г. в Тайном королевском государственном архиве Пруссии» [99] (с. 505).

Тремя годами спустя текст этой засекреченной Пруссией книги, что отвечало в первую очередь интересам масонов этой страны о неразглашении правды о Петре, печатается уже и у нас. Текст «Россия при Петре Великом, по рукописному известию Иоганна-Готтгильфа Фоккеродта» приводится у нас в стране в следующем издании:

«Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1874. Кн. 2. Отд. 4. Материалы иностранные» (там же).

Потому уже следующая плеяда историков, следующая за Соловьевым и Костомаровым, не то что бы теперь не мирволит Петру, но сообщает факты, ставшие известными им, уже в надежде на то, что читатель сам разберется, как к этим нежданно вскрывшимся фактам относиться. То есть продолжать в силу инерции расхваливать Петра взахлеб, или все-таки по отношению к деятельности этой весьма не однозначной персоны несколько насторожиться.

Да, Валишевский продолжает именовать Петра «Великим» без какого-либо и намека на кавычки. Но, думается, лишь в силу устоявшихся взглядов тех времен — не более того. Он думал, судя по стилю ведущегося им повествования, что вдумчивый читатель сам оценит пустопорожность навешанных историками на Петра наград. А потому не меняет пафос о воспевании «Преобразователя» стандартно общепринятому на тот период истории. А больше всего, думается, исключительно потому, что сам является поляком. Потому и не стремится так настаивать на точке зрения, явно вытекающей из им приведенных источников, говорящей не о вымышленном, но о настоящем облике Петра.

Но факты, как это ни удивительно, чуть ли ни сто лет после публикации им своего очень материалоемкого труда, так никто нормально и не воспринял. И все историки, как и обыватели вкупе с ними (или из-за них), и по сию пору так все и продолжают мямлить о каких-то там свершениях, якобы уж нам столь на тот день жизненно необходимых, даже и при собранном Валишевским материале ну ничуточку не желающих мыслить головою своею, а не дядиною, под существо которой их мозги и перенастроены вот уже три столетия кряду.

Однако ж лишь еще перечисленное выше говорит о том, что вся эта им внушенная история является ложью. Пусть и накрахмаленной пышностью пафоса неких якобы произведенных Петром исторических свершений, но ложью — и ничем иным.

Но перечислено-то нами, ох как еще и не все. Потому продолжим список этих слишком сильно выдающихся за рамки обыденного петровских строек века, оказавшихся столь неудачными.

А ведь в самом их центре является вообще единственная соломинка, за которую и по сей день будут чуть ли ни до печеночных коликов с пеной у рта цепляться петрообожатели — строительство Петербурга. Но даже о нем как о все же якобы удавшейся стройке, пусть и положившей под свое основание миллионы людей, говорить также не приходится. Ведь и о Петропавловской крепости, сердце этого города-монстра, где смертность согнанных Петром русских крестьян была наиболее среди всех иных подобных предприятий высока, высказывание Фоккеродта совсем не лестное. Здесь, где петровский палаческий конвейер смерти сравним лишь с Бухенвальдом и Освенцимом, что выясняется, все труды русских мастеровых людей оказались такими же напрасными, как и все иные, ведущиеся в эпоху Петра:

«Хотя все инженеры согласны в том, что эта крепость довольно сильна и трудно взять ее по ее положению, но думают, что по той же причине она не может приносить и особенной пользы, так как не в состоянии оборонить ни города Петербурга, ни окрестностей страны, даже доставить убежище войску…» [99] (с. 81).

И вот чего стоил этот проект по словам Эренмальма:

«Сколько для этого потребовалось усилий и людей, можно заключить из того, что всю необходимую для возведения крепости землю приходилось носить в мешках… так как на том месте… не было ни крошки земли, а одна только болотистая топь…» [97] (с. 92).

Но все усилия, как свидетельствует Фоккеродт, оказались напрасны — оборонное значение крепости равнялось нулю.

Однако ж Петропавловская крепость, что все же следует отметить, является единственной из всех затей Петра, не заброшенной после или в процессе возведения. Применяется она, правда, и сразу после ее возведения, ну совсем не по своему первоначальному предназначению:

«Ныне она служит местом заключения (Бастилией), где стерегутся государственные узники…» [99] (с. 81).

Берхгольц добавляет:

«…в ней содержатся все государственные преступники и нередко исполняются тайные пытки» [48] (с. 194).

Так что лишь устроенная Петром тюрьма с пыточными приспособлениями, наиизлюбленнейшим детищем «преобразователя», является единственной постройкой, которая ему здесь удалась. Что ж, весьма символично в логове этого монстра палача-Петрушки.

Все же остальное, понастроенное Петром в Петербурге, имело следующий вид:

«…крепость и Адмиралтейство укрепляла плохая земляная насыпь, все общественные и частные дома сколочены из теса или лучше срублены из тонких бревен, улиц ни разу не мостили, несмотря на болотистую сплошь почву. Вообще все было выстроено так, что если когда-нибудь надобно было оставить это место, то это не принесло бы большого огорчения» [99] (с. 87).

Из тех зданий, что и понятно, к нынешнему дню вообще ничего не сохранилось. Потому следует заключить, что и лавры строительства Петербурга, в землю которого Петр уложил не одну сотню тысяч русских людей, принадлежат также не ему. Но лишь тем, кому все же пришлось насильно переселяться из разваливающейся, ввиду строжайшего запрета ремонта каменных строений, в его эпоху Москвы.

Однако ж и они, переселившись сюда и устроив на различных островах себе шикарные долговечные каменные жилища, вынуждены были из-за прихоти Петра вновь переселяться. И на этот раз на Васильевский остров, представляющий по тем временам огромное кладбище зарытых Петром в землю строителей Петербурга.

Но вот что сообщает об этой очередной затее Фоккеродт:

«…местность, однако же, выбрана самая дурная, какую только можно для того высмотреть, так как остров сплошь болотист и самый низменный изо всех мест Петербурга, стало быть всего больше подверженный наводнениям, притом каждую весну и осень, пока идет лед или он не надежен, этот остров отрезан от всякого сообщения с твердой землей, также и от прочих островов. Все эти неудобства, несмотря на то что все они ясно представлялись Петру, не могли, однако ж, остановить его намерения: все русское дворянство, хотя большинство его и выстроило на других островах огромные и дорогостоящие здания, должно было снова поставить по каменному дому на Васильевском острове… Но только что закрыл глаза Петр, все эти строения так и остались, как были, многие из них обвалились прежде, чем имели жильцов; поэтому один генерал выразился: “В других землях время делало развалины, а в России их строят”. Потому в недолгое и снисходительное царствование Екатерины русских не хотели принуждать к таким неприятным для них расходам, а по смерти ее с большою радостью они вернулись опять в Москву, без всяких сетований о покинутых за собою домах» [99] (с. 89).

То есть Петербург, главная, как считается, заслуга Петра, не успев быть построенным, уже развалился.

Вот каким этот уже второе десятилетие строящийся город предстал глазам Вебера приблизительно к 1720-му году:

«Петербург стоил царю несказанных сумм, и царь положил много усилий и трудов, чтобы получить и удержать за собою этот город, большая же часть домов в нем деревянные и только что выстроены…» [103] (аб. 402, с. 1622).

А все почему?

Как добавляет к сказанному еще и Страленберг, даже то, что там стояло, не являлось первоначальной постройкой этого города. Из-за:

«…его неудобного местоположения и разлития воды, которая повсегодно великий вред причиняет, здания потребно немалым иждивением ежегодно починивать и поправлять, или напоследок все оное развалится» [105] (с. 133).

А вот что сообщает о строительном материале, из которого был построен Петербург, в своем дневнике от 23 июля 1721 года Берхгольц. Он сообщает, что все строения Петербурга:

«…исключая церкви князя (Меншикова), плохие, деревянные» [48] (с. 176).

То есть все отструганное Петром к 1721 году представляло собой временные деревянные постройки. И кроме масонского плана церкви там имелись лишь одни долгострои, так при Петре и не законченные. Вот один из них:

 «Александро-Невский монастырь был основан в 1710 г., главный собор по проекту Г. Швертфегера начат постройкой  в 1720 г., но до конца не доведен и разобран в 1755 г. Существующий ныне Троицкий собор возведен на его месте в 1778–1790 гг.» [102] (прим. 112 к с. 242).

Так что и здесь, что называется, не сложилось. Десятилетиями тянущийся долгострой был, наконец, завершен радикальным образом. Ветхое недостроенное сооружение снесено, а на его месте заново построено новое. И так во всем.

То есть никаким основателем Петербурга, что выясняется, Петр вовсе не является. И вообще, все построенные:

«…по первому рисунку дома были ломаны по два и по три раза, а потом принуждали оные опять строить» [105] (с. 133).

И все же зададимся вопросом — почему самый зажиточный в стране класс, несмотря на несение колоссальных убытков из-за постоянного подновления буквально на глазах разваливающихся построек, не строил сразу капитальные каменные или кирпичные дома?

Ну, во-первых, почему во всех съестных припасах была такая дороговизна:

«Берега Невы по большей части покрыты лесом, болотисты, заросли дикими деревьями, преимущественно березой; там не растет ничего для пропитания человека и трудно прокормить домашних животных» [102] (с. 213).

Так что в эту гиблую местность приходилось везти из внутренних районов страны вообще все съестные припасы. Здесь, на месте, не разжиться было даже травой для пасущихся коров. Потому и приходилось за все платить тройную, а то и пятерную цену.

Теперь, конкретно, почему строительство Петербурга не велось из способных противостоять наводнениям строительных материалов:

«На 100 верст не только от Шлиссельбурга и выше вдоль канала к нему, но и ниже устья за Кронштадтом нет даже камня, пригодного для строительства и мощения. Камни приходится привозить издалека. Материалы, из которых делают кирпичи, настолько плохи, что дома, построенные из этого кирпича, требуют ремонта по крайней мере каждые три года» (там же).

Так что даже приличной глины, которой покрыто вообще все Подмосковье, здесь и в природе не было. Что и лежит в основе причины столь упорного не желания дворян вбухивать просто астрономические средства для попытки ведения здесь капитального строительства. Вообще дворянство вот как заявляло о своем отношении к этому городу. Мотрэ:

«Они легко признавались в том, что часто желали, чтобы Петербург ушел под воду» [102] (с. 240).

Но потому зажиточный класс российского общества, как никто не стал препятствовать ему в выборе места жительства, и перебрался в Москву, что жить в Белокаменной было в несколько раз дешевле, чем в Петербурге. Ведь этот разваливающийся теперь недостроенный город, как свидетельствуют о нем даже восхваляющие Петра иностранцы, был слишком неудобен для всех слоев общества:

«Когда в 1728 году двор прибыл в Москву, не только все классы были истощены, но и у частных лиц деньги стали так редки, что проценты поднялись от 12 до 15 на сто. Через два года потом, ко временам кончины Петра II, проценты понизились от 8 до 6 на сто и все классы были до того полны, что изумительные расходы, сделанные двором в начале нынешнего царствования, не произвели никакого недостатка в деньгах; зато теперь, после того как двор несколько лет кряду оставался в Петербурге, вся страна пришла в очень бедственное положение, хотя ее и не облагали новыми повинностями… и недостаток в деньгах слишком стал заметен во всех классах» [99] (с. 89–90).

 А как иначе, если лишь для прокормки двора вся страна обязана тащить через безконечные болота не только еду, но даже самое дешевое в стране леса — топливо для обогрева домов — сорный и никуда иначе не годный подлесок, не стоящий в иных местах России вообще ничего?

Но требовалось также кормить и многочисленную же дворню дворни — массу бросившихся за дурными деньгами иностранцев, а также многочисленных работников Петром согнанных для работы на сооружаемых по иноземным проектам заводов и фабрик. Требовалось кормить и строителей этой все никак нескончаемой стройки века: строить развалины, в конце-то концов, тоже кому-то необходимо было все продолжать?

И их упорно строили до самого до победного конца. Потому страна и при Анне Иоанновне могла только разоряться.

Так Петром и было задумано его главное мероприятие жизни — город-монстр, пожирающий Россию своей естественной дороговизной.

Однако ж он и в Москве с ничуть не меньшим шиком прокучивал в считанные дни просто астрономические суммы денег. Вот, например, во что обошлось чествование Полтавы. Свидетельствует Расмус Эребо — помощник посланника Датского короля Грунда:

«1710 год начался самым великолепным зрелищем, какое только можно видеть в наши времена. 1-го января с утра до вечера длилось триумфальное шествие. Большая часть… шведских пленных… проследовали… по Москве чрез великолепные ворота и триумфальные арки, нарочно для того воздвигнутые. Шествие длилось с утра до вечера. Оно несомненно было величайшим и великолепнейшим в Европе со времен древних Римлян. Чрезвычайная его пышность и великолепие… имеется в числе моих русских книг. По [наведенным мною] справкам ворота эти обошлись в 100.000 рублей… по приказанию Царя был сожжен великолепный, пышный фейерверк. Несмотря на то, что фейерверк этот служил в некотором роде к посрамлению (Шведского) короля и (самих) приглашенных на него шведских генералов и офицеров, эти последние должны были, вместе с посланником Юлем, признать, что он гораздо роскошнее и великолепнее виденного ими и посланником столь пышного и знаменитого Лондонского фейерверка, стоившего слишком 70 000 ф. стерл. В тот (день) Шведские генералы и высшие офицеры, царские и иностранные министры, обер-офицеры Преображенской и Семеновской гвардии, а также важнейшие русские духовные лица, были все званы царем на великолепный пир. Так как число приглашенных было очень велико, то маршал, (распоряжавшийся) за столом, принужден был разъезжать верхом на лошади; пешком он никак не мог бы вынести (усталости), тем более что (пир) длился от полудня далеко за полночь» [106] (с. 447–448).

Так что и здесь выкинутые в трубу капиталы просто шокируют: Англия, самая богатая страна Европы, а потому имеющая возможность позволить себе не скупиться на пышность праздничных фейерверков, в сравнении с затеями Петра, лишь уныло отдыхает. Триумфальные же ворота, по цене просто гигантского стада коров, в очередной раз отобранного у русского налогоплательщика, очень уж такая, заметим, «необходимейшая» деталь в народном хозяйстве Империи… Однако ж и просто безследно на воздух тут же пущено праздничных салютов ну ничуть не на меньшую сумму, чем ворота, оставившие хоть какой-то след. Да и сам пир, думается, а так и тем более убранство всех этих шествий и прочих увеселений — обошлось в суммочку ну ничуть не меньшую. Так что Кегаю, и половины цены этого пирища на крови русского народа с Петра не взявшего, очень правильно голову отрубили: мог спокойно запрашивать с этого трясущегося параноика и в десяток раз более солидную сумму. Этому папуасцу без разницы — за что государственные деньги отдавать: за свою шкуру, шкуру зверя из бездны, или за грандиознейшую в целом свете попойку, триумфальную арку и салют…

 

 

 

 

А вот что сталось с некогда Петром задуманным строительством себе дворца — одного из грандиознейших во всем мире сооружений:

«…где маленькая речка Стрельна впадает в Финский залив, находится мыза Стрельна — дворец, который начал строить Петр I, но его смерть не позволила завершить строительство. Он оставил не менее 10–12 тысяч человек на строительстве сада и гавани и т.д. Вода у того берега была настолько мелкой, что к нему не могли подойти даже самые маленькие суда. Петр I приказал воздвигнуть из земли пирс шириной около 20 шагов и более чем на 600 шагов выдающийся в море, с тем, чтобы безопасно могли подходить большие суда. Он приказал прокапать каналы для осушения болотистой и безплодной земли, какая и была у подножия холма, на которой он решил построить свой дворец. Император приказал поднять и обогатить новой землей болота…» [102] (с. 231).

Так что перед нами предстает и еще очередная петровских времен стройка века. На этот раз весь сыр-бор из-за желания Петра в очередной гиблой местности, каковую и представляли все окрестности нынешнего города мегаполиса, возвести для себя гигантских размеров и капиталовложений дворец.

«…дворец в Стрельне, строительство которого началось при Петре I и не закончилось при Павле I. Самый длительный “долгострой” в России» [107] (прим. 27 к с. 234).

И вот какими методами все это время велось здесь это нескончаемое строительство:

«…в мирное время войска здесь заняты на таких общественных работах и с их началом к ним приставляют сразу тридцать тысяч человек» [107] (с. 234).

Сколько людских жизней стоила еще и эта стройка века?

Но вот что вышло и из нее:

«Из того, что я видел, проезжая мимо этого места, ясно, что если бы работы были продолжены, это бы затмило и далеко превзошло величиной и великолепием даже Петергоф… Однако ничего не было там сделано… более того, некоторые части уже грозили обрушиться, не будучи защищены от воздействия погоды» [102] (с. 232).

Но современный комментатор выше цитируемого француза сообщает, что Петр бросил свою затею еще много раньше постигшей его безвременной кончины. Он страдал дурной болезнью, а потому постоянно ему требовалось от нее какое-нибудь лечение. В те времена, судя по всему, лечение на водах считалось наиболее действенным. А потому, как сообщает переводчик Мотрэ:

«Строительство в Стрельне было приостановлено еще в 1721–1722 гг., так как Петр I охладел к ней, когда для Петергофа были открыты ропшинские источники (Воронихина А.Н. Петербург и его окрестности. С. 26)» [102] (прим. 88 к с. 232).

Так что и здесь, пусть и загублены десятки тысяч человеческих жизней, у Петра, что называется, не сложилось. Но лишь его наследниками, дабы попытаться все же воплотить в жизнь эту уже изначально мертворожденную идею, пришлось затем, чтобы не оставлять здешний долгострой в качестве величественнейшего памятника петровской безхозяйственности, все продолжать вкладывать в это строительство средства и людские жизни десятилетиями. Но, что затем выяснится, еще и Павел I этого строительства не сможет завершить.

Что там еще такого можно припомнить из Петром осуществленных «творений»?

Вот очередная попытка преобразования русской избыточной энергии в руины — крепость на реке Сулаке. Она была сооружена для поддержания вторжения в Персию. Однако ж и здесь у петровских потешников что-то «не срослось»:

«…отказавшись от всех, по последнему мирному договору, персидских завоеваний, они срыли эту крепость и опять уступили ее место Шах-Надиру» [99] (с. 81).

А называлась она Святой Крест. То есть и здесь имеется памятка о загубленных Петром жизнях.

А сколько им душ загублено на строительстве укреплений Азова?

Но и там, что называется, не срослось:

«…когда Петр I должен был опять возвратить это место туркам, он велел срыть его до основания…» (там же).

Все мы помним и про Чигиринские походы, пусть и не совсем удачные из-за предательства Ромодановского, но все же позволившие отстоять эту самую по тем временам нашу юго-западную крепость, сдерживающую экспансию как поляков, так и турок с татарами. Однако же:

«...по Прутскому трактату (1711), Чигирин вновь отошел к Польше» [108] (с. 174).

Но и это было еще не все, чем оказался запятнан при лихорадочном спасении своей шкуры Петр. После его позорной капитуляции на Пруте, ему пришлось:

«…возвратить туркам Азов и ликвидировать крепости: Таганрог на побережье Азовского моря, Каменный Затон на Днепре и Богородскую на реке Самаре» [105] (прим. 5 к с. 209).

И нам пока неизвестно, сколько людей уничтожил Петр еще и там. Однако ж и эти жертвы, в попытке оседлать Днепр и Самару, после испуга на реке Прут, оказались тщетными. Причем, такими же, как обуздать Северную Двину и Волхов, Дон и Сулу. И если Белое море Петром было закрыто, то Балтику по-настоящему открыть ему так и не удалось. Несмотря на все жертвы, так и не были достроены ни в его царствование, ни в последующие, ни Кронштадт, ни Рогервик.

Но и в Белокаменной напрасный труд Петра указывает на схожесть с метростроем. Но если сталинское метро работает и по сию пору, то у нашего «Великого» развалилось все достаточно быстро, не дожив и да эпохи Анны Иоанновны, не то что до его дочери. Петр, в силу усвоенной им иностранной «науки»:

«…даже самый город Москву обнес земляным валом и рвом» [99] (с. 81).

Но и здесь ему все так и продолжало «не везти». Наваянные им сооружения продержались вовсе не столетия, как нами усвоено от исторической науки. Но уже чуть ли ни сразу после его смерти:

«…большею частью обвалились» (там же).

А приказ его о запрещении в Москве возводить дома из камня, в надежде всех каменщиков страны перенаправить в Петербург (там они, уже единожды собранные со всей России ранее, судя по задуманному, давно к тому времени на этой стройке века сгинули), вот к чему привел:

«…вышло, что там великое множество самых значительных домов обвалилось и обратилось в груду развалин» [99] (с. 87).

Так что Москва при нем, в силу опасности нарушения указа, разваливалась по кирпичику. И никто не имел права остановить эту разруху. В мирное, между прочим, время.

«То же сталось и с украинскими крепостями: у большинства их едва только заметны еще следы их прежних укреплений…» [99] (с. 81).

Таковы вот Петра этого самого «творенья». Пустопорожность его усилий явственно видна практически во всем.

Но вот, в пику им учрежденным крепостям, как выглядят перепавшие ему в наследство крепости врага:

«Но зато крепости, отнятые Петром I у шведов в Ливонии, Эстонии, Ингерманландии и Финляндии, сохраняются в том же положении, в каком они и достались Петру…» [99] (с. 82).

То есть, кто строил без авралов и массовых убийств людей в мирное практически время, тот, что получается, и действительно построил. И это построенное, судя по всему, где-то стоит даже и по сию пору.

Наструганное же и впопыхах кое-как наваянное Петром, что выясняется, все развалилось буквально на глазах еще современников.

А вот какова судьба у самого наиболее лелеемого детища Петра — железного завода в Петербурге. Ведь в железный век ему так хотелось прослыть ваятелем в том числе и железа:

«Хоть генерал-лейтенант Геннин, которому нынешняя императрица поручила восстановить этот завод, и прилагает к нему много старания, однако ж по сю пору не может еще его кончить» [99] (с. 84).

То есть даже и здесь, чего в тот век не могло быть и проще, вновь не срослось — начал строить, но не достроил ни сам Петр, ни даже его через пару царствований последователи.

Вот что сообщает свидетель положения дел на стройках Петербурга Обри де ла Мотре. В центре города:

«…стоит кафедральная церковь, она кафедральная и посвящена св. Петру. Церковь еще не закончена по причине недостатка средств, как и несколько других дел, начатых до смерти Петра I, особенно это относится к кораблям и галерам, стоящим теперь из-за нехватки денег, поскольку императрица не отваживалась для их получения использовать жестокие методы, как это делал он» [102] (с. 213).

Вот какой флот мы встречаем у Екатерины II. Письмо Корберона от 24 июля 1776 г.:

«Флот императрицы… состоит из пятнадцати кораблей о 60–74 пушках и семи фрегатов; галер при нем нет» [89] (с. 100–101).

Так что как только сгнил флот «Преобразователя», с его тягой преобразования закованных им живых людей в мертвых, так и закончилась эта страшная система содержания тюрем на воде. О чем и говорит полное отсутствие галер уже не в игрушечном флоте «Преобразователя», но в настоящем Российском флоте, прославившем себя и страну многочисленными победами над многочисленными врагами. Флоте, который появляется несколько десятилетий спустя смерти «Реформатора».

А вот что сообщается насчет устройства им порта в Петербурге:

«Цель русского двора бросать пыль в глаза целой Европе. Нет такого необыкновенного и дорогого проекта, который, быв предложен ему, не был бы принят, так например… проект о сделании петербургского порта судоходным» [96] (с. 20).

И эти строки вовсе не принадлежат современникам Петра I, как можно тут же подумать. Они написаны лишь в мае 1738 г.! То есть уже и к тем временам, то есть под занавес правления Анны Иоанновны, никакого торгового порта в Петербурге еще не существовало. И сам проект по осуществлению его строительства резидент Франции в России маркиз де ла Шетарди посчитал сумасбродным и невыполнимым.

А вот что говорится об одном из подмосковных заводов на реке Воре:

«К книге Гамеля приложена карта “местоположения первых в России чугунных и железных заводов, устроенных с 1632 по 1700 год”, на которой показана на р. Воре, около Богородска [нынешний Ногинск — А.М.], “Избранта ружейная фабрика 1699 г.”. Но уже в первой четверти XVIII в. [еще во времена правления Петра — А.М.] “умерла, — пишет историк русской металлургии, — появившаяся при Петре в 1698 г. ружейная фабрика Избранта на р. Воре неподалеку от Москвы”» [35] (с. 21).

То есть в Подмосковье, благодаря, судя по всему, упорному нежеланию русских людей производительно трудиться под бичом иноземных надсмотрщиков в петровских казематах, именуемых предприятиями, скованными и с вырезанными ноздрями, дело само собой потихонечку заглохло.

А вот какова судьба рудников на Урале, устроенных, между прочим, вовсе не Петром, как нам всегда внушали, но нашим русским промышленником Демидовым:

«Пока он владел этими рудниками, калмыки оказывали ему в том всякого рода пособия и доставляли случай нажить большое богатство. Но два года назад [времена Анны Иоанновны — А.М.] послан был туда статский советник Татищев, чтобы от имени правительства взять эти рудники во владение: с тех пор стали ходить слухи, что калмыки, не желавшие иметь никакого дела с правительством, отказали в прежнем содействии и тем самым большею частию привели в упадок упомянутые рудники» [99] (с. 86).

Так что и здесь, на Урале, Петр, что выясняется, и в противоположность того, что  нам усиленно внушали, вовсе ничего не основал. Но петровская политика ограбления русского предпринимательства, подхваченная продолжателями его дел, в частности бироновщиной, привела лишь в запустение частные начинания и в этом крае. У себя же под носом, в Петербурге, что чуть ранее выяснили, Петр даже на привозном сырье железоделательного завода запустить в производство так и не сумел. Не сумели и его иноземнолюбивые птенчики, не иначе как в озлоблении за свою неудачу, развалившие, для кучности, еще и исправно работающие заводы на Урале.

Но и в самых дальних восточных областях мы наблюдаем следы все той же политики, потерпевшей и здесь, при неуемном желании откромсать лишку, все такое же поражение:

«В начале этого столетия… на реке Амуре построили город почти из 600 домов, которому дали название Албазинский, несмотря на то, что в договоре, заключенном с китайцами, было постановлено, чтобы русские не заводили никаких поселений на Амуре… Китайцы не хотели начинать из-за этого войны с Россией, а наустили только соседних монголов, которые после нескольких месяцев осады покорили новый город, срыли его и перебили жителей» [99] (с. 86).

Договор же нарушил Петр. Потому и эти жертвы пограничного конфликта лежат на его совести.

Подытожим же эти самые нам всю плешь когда-то проевшие «Петра творенья»:

1/ ударные неудавшиеся строительства каналов: Волга–Дон; Ока–Дон; Волхов–Нева.

Здесь только о последнем имеется известие об угробленными петровскими птенчиками рабочих — 7 000 человек. Но ведь его затем достраивал еще и Миних. Сколько уже он положил здесь народа — то пока оставлено за кадром истории. Но, вероятно, когда-то всплывут результаты и этого, безусловно, не иначе как исключительно ударного строительства. Здесь приведем лишь высказывание Страленберга о неудавшихся каналах:

«…прибыли не было… в заложении Остзейской гавани… многих каналов, особенно в последних двух, то есть Камышенского и Иваноозерского, которое стало во многие сты и тысяч человек, кои потом от голоду и морозу померли, тако ж и многие тысячи подавлены землею и тако живы будучи, погребение приняли» [105] (с. 133).

К сожалению, не совсем понятно, слог уж больно заковырист (а переводил-то Татищев): то ли на сотни и тысячи человек здесь расценивается поступь петровского ботфорта, а толи так и вообще — на сотни тысяч. Здесь тоже потери от людоедства «реформатора» придется еще уточнять.

2/ ударные строительства судовых верфей: Архангельской, Воронежской, Брянской, Казанской, Олонецкой, Лодейного Поля, Ступинской; Петербургских: судостроительной в Адмиралтействе и особой галерной и т.д.

3/ ударное строительство в авральном порядке кораблей на верфях: Архангельской, Воронежской, Переяславльской, Казанской, Олонецкой, Лодейнопольской, Ступинской; Петербургских: судостроительной в Адмиралтействе и особой галерной и т.д.

3/ ударные стройки века городов-крепостей: Новая Ладога, Рогервик, Святой Крест, Новая Двина, Кронштадт, Азов, Таганрог, Каменный Затон, Богородская, Кроншлот, Петербург, Псков, «поправление» крепостей многочисленных малоросских городов и т.д.

Здесь «поступь “Преобразователя”» уже исчисляется куда как много более страшными цифрами, даже в сравнении с погибшими на строительствах каналов, верфей и кораблей. Одна только башня Кроншлот увековечила «Преобразователя» в безпримерном преобразовании 40 000 живых русских людей в 40 000 трупов. Что говорить о куда как много более обильном на эти петровского толка преобразования Таганроге, где пустопорожние эти ваяния «ваятеля» обернулись в 300 000 жертв?

А сколько людей угроблено Петром во всех вышеперечисленных стройках в совокупности, включая и самое страшное место на планете — город, буквально, построенный на костях — Петербург?

Сюда же следует прибавить и закованных в цепи «галерников», гоняющих флотилию царя-«шхипера» взад и вперед, которых, судя по результатам его «политики», зимой ожидала судьбы и всех остальных на лето согнанных сюда людей, и замученных в кандалах «новобранцах», многие из которых и до армии-то Петра не добрались. Сюда же следует определить и всех тех, кто, почуяв, чем приглашение на стройки века может закончиться, ударился в бега, но был пойман.

Но бывали и такие, которые вместо побега пытались отстоять свое право на жизнь с оружием в руках. В таких случаях против восставших посылались вооруженные до зубов войска. Собственно, вооруженные эти жандармские формирования для того Петром и создавались — для подавления вооруженных против царя-антихриста выступлений русского народа.

На подавление, например, Булавинского восстания казаков он бросил армию в 32 тысячи свих жандармов [109]. И вот каким числом жертв обернулась еще и эта трагедия — приход воинства палача-Петрушки на Дон:

«…отчасти сражениями и акциями, отчасти же экзекуциями во всех городах их около 20 000 погубил и тем бунт сей хотя и усмирен, однако потом более 10 000 человек ушли в турки, где и поныне пребывают» [105] (с. 142).

То есть еще при Анне Иоанновне эти казаки так все и продолжали, боясь возвращаться на родину, находиться в бегах. Пусть жизнь на чужбине и не была медом, но так, что рассудили казаки, было все же лучше, чем сгинуть в качестве рабочей скотинки на одной из петровских строек века.

Ничуть не меньшим количеством жертв закончился и астраханский бунт. Туда Петр тоже с вводом войск не поскупился:

«…против восставших было направлено 26-тысячное войско» [105] (ком. 51 к гл. 6).

Но нам известен и иной еще ранее перечисленных и ничуть не менее кроваво закончившийся «бунт» — стрелецкий:

«…экзекузия чинена была, тогда государь, строгость свою оказуя, многие тысячи переказнил, между которыми большая часть была невиновных» [105] (c. 135).

Что творилось при его подавлении уже нами перечислялось. Тогда замучены были Петром десятки тысяч человек, трупы которых раскачивал ветер над Москвой до самой весны, а заборы из воткнутых на спицы человеческих голов у въездных ворот были убраны лишь по завершении этого мрачного палаческого царствования — уже после смерти не только царя-антихриста, но и его пассии.

Причем, не то что на проживающих в России (и Малороссии) людей было Петру наплевать. Но даже и на присвоенные им себе территории. Вот, например, что сообщает о поступке Петра прусский посол Кайзерлинг, когда дюжие молодцы, с подачи Меншикова, отделали его бока так, что он слег в постель на несколько недель. Петру требовалось замять этот скандал, устроенный из-за того, что государю подвластной ему державы отказала в интимной близости, за его поразительной противностью, Анна Монс — любовница Лефорта, а затем Меншикова и его окружения, перешедшая теперь, по наследству в интимных связях и в поисках защиты от домогательств Петра, к Кайзерлингу. Как она посчитала, под надежную защиту. За что Петр не только приказал отделать прусского дипломата хорошенько, но, когда тот настрокал на него жалобу Прусскому королю, попытался умастить свидетелей того инцидента, польских магнатов, достаточно непривычным но очень дорогостоящим подарочком. И, ох, каким еще подарочком-то! Петр решил преподнести им обратно отошедшую было к России, где ляхов свергло поднятое народное восстание, Малороссию:

«Дошло наконец до того, что его царское величество не только дал письменное обязательство республике [Польше — А.М.] возвратить в будущем 1708 году… недавно взятую крепость со всей артиллерией и военными припасами, но даже сейчас же отправлен приказ губернаторам Полоцка и Смоленска выдать старосте Огинскому, всегда державшему сторону царя, литовский гарнизон, взятый в плен в упомянутой крепости Быхов… Послан также приказ гетману казаков, Мазепе, уступить республике взятую в свое владение, пять лет тому назад, отделившуюся в момент восстания Украину, и особенно очистить крепость Белую Церковь, в которой и повелено водворить польские войска коронной армии» [110] (с. 827–828).

То есть если Богдан Хмельницкий некогда воссоединял Украину с Россией, то Петр, что теперь выясняется, отдал полякам ее обратно. Причем, уже после очередного народного бунта, свергшего с шеи западноруссов ненавистных им ляхов, хананеев и армян. Вот почему под знаменами Мазепы, даже когда тот перекинулся к Карлу XII, собрать более двух тысяч человек так и не удалось. Ведь только что этот предатель, по приказу Петра, вернул полякам самые грозные для врагов западнорусские крепости, Быхов и Белую Церковь, а саму Малороссию, добровольно отошедшую к России, отдал им на съедение в очередной раз. Потому уже здесь пострадало вообще все многомиллионное население наших западных земель, отданное Петром обратно — на съедение басурманам. Сколько здесь жертв по вине этого «преобразователя» следует присовокупить к уже приведенным выше?

Кстати, Белоруссия потеряла в эти времена вообще половину своего населения! Жертвы на сопредельной с ними территории, где проживали такие же русские люди, коль их отдали на съедение разбитых ими ляхов, ну никак меньшими быть не могут.

 

 

И вот что следует сказать теперь на тему военных потерь на якобы столь тяжело ведущейся Северной войне.

Сначала о «победах» Петра на море, уж столь им любимом. При Гренгаме и Гангуте, в общей сложности, шведы, например, потеряли 464 человека. То есть в двух этих самых для Петра «величайших» сражениях количество убиенных шведов, случайно попавших впросак, говорит просто о полной смехотворности именовать эти крохотные стычки, пускай и на воде, громким именем — «морское сражение».

В Полтавской же «битве», практически такого же плана «сражении», когда у шведов и порох закончился, и половина армии была переранена при безчисленных штурмах Полтавской крепости, да и сам Карл был ранен, Петр теряет 1 345 своих потешничков. И ни на человеченку более того. И это из 100 000 (140 000) на тот момент у него имеющихся под рукой.

Что еще о его удачах можно сказать?

Да, был взят казаками Азов. Взят, повторимся, казаками. Причем и здесь потешники Петра, умудрившиеся даже и в данной ситуации попытаться драпануть на пару со своим столь боязливым сюзереном — царем-шхипером, что и понятно, никакого вклада в эту все же случившуюся викторию не привнесли.

Так что в удачных баталиях потери среди воинства Петра следует считать на десятки, в лучшем случае на сотни человек. Даже не на тысячи.

В неудачах же — да, перебили потешничков куда как в большей пропорции, чем в удачах. Лишь при первом бегстве из-под Азова 5 тысяч турок порубали более двух десятков тысяч беглецов — гвардию Петра с «правильным», то есть закордонным, строем. И неизвестно, сколько жандармов-потешников, «храбрых» как и сам Петр, покололи в спину шведы под Нарвой, сколько изничтожили этих аника-драпунов дважды под Гродно. А ведь там они и вообще все оружие свое неприятелю побросали. Потому эту жандармскую шушеру за русских воинов даже и принимать как-то — не удобно, что ли. Однако ж если и их количество принять за несколько десятков тысяч, то это отнюдь не обернется чем-либо на пользу Петру, как некоему-де всех и вся победителю. Ведь тогда соотношение переколотых в спину потешников к погибшим при выигранных сражениях будет что-то порядка 50 : 1. Потому роспись некоей его «воинской эпопеи», даже если раскрасить ее в самых наиболее желаемых радужных красках, все равно лавров воителя этому рецидивному трусу и позорному беглецу ну уж никак не принесет. Ведь все равно если переколотых в спину его потешников и можно дотянуть до нескольких десятков тысяч, что лавров Петру, повторимся, не добавит, то убийство при этом нескольких миллионов человек этими же его войнушечными потехами, то есть якобы приготовлениями к ним, все равно оправдано не будет никак. Один беглец аника-воин, заколотый в спину турком или шведом, придется на заморенных голодом и холодом, возможно, при посредстве этого же жандарма, что и представляла собою армия Петра, до сотни русских людей, повинных лишь в том, что довелось им родиться в тот самый страшный век, когда на Русь Святую нагрянул царь-антихрист.

Таковы выводы, что здесь натворил во времена своего на Руси появления воплотившийся в Петра, как сообщает Ванга, дух махатмы Мории, покровительствующий Рерихам и Блаватской, а впоследствии воплотившийся еще и в Ленина — нынешнего инфернального обитателя мавзолея на Красной площади.

 

 

 

 

Кровавый масонский след в русской истории

 

 

И все же, каковы основные признаки именно масонского следа в русской истории? Когда и как проявились результаты деятельности этой тайной вольнокаменщической организации у нас на Руси и в чем они выражены?

«…правила государством за малолетством Иоанна великая княгиня Елена Васильевна до 3-го апреля 1538 года; в этот же день, в два часа дня, будучи в полном цвете лет, она неожиданно скончалась. Барон Герберштейн говорит, что ее отравили и этому, конечно, можно верить» [34] (с. 14).

Такими же загадочными выглядят как смерти жен Грозного Царя, так и смерти его сыновей. Очень сложно здесь не заподозрить злой умысел все той же тайной организации, чьи дела, собранные воедино, начинают уверенно высвечивать свою сопричастность к преступлениям этой черной секты.

А отравителям было за что ненавидеть Грозного Царя:

«…в самом конце 1562 года государь собрал значительную рать, около 80 000 человек, с большим нарядом, то есть с осадными пушками, и совершенно неожиданно подошел к Полоцку, который был вслед за тем взят нами 15 февраля 1563 года; сидевший в нем польский воевода Довойна и латинский епископ были отосланы в Москву; наемные же королевские воины из иноземцев были щедро одарены Иоанном и отпущены домой; с горожанами он тоже обошелся милостиво; однако всех жидов приказал перетопить в Двине» [34] (с. 161).

Вот где корень возникновения тех историй, которыми его столько лет единоплеменники утопленных адептов хананейского вероисповедания и пытаются выставить каким-то страшным монстром. Однако ж Нечволодов это категорически отрицает:

«…многие рассказы о жестокостях Грозного, как мы уже говорили, явно преувеличены» [34] (с. 154).

На самом же деле вот какая сложилась тогда обстановка:

«В январе 1580 Грозный созвал в Москве церковный собор и торжественно объявил ему, что Церковь и Православие в опасности, так как безчисленные враги восстали на Россию: турки, крымцы, ногаи, литва, поляки, венгры, немцы и шведы — как дикие звери разинули челюсти, чтобы поглотить нас…» [34] (с. 205).

А восстали они на Православное Царство все разом. И уж здесь не заметить кем-то очень тонко спроворенного сговора просто невозможно.

Однако ж если Петр лишь хватался за все разом, но ничего так к концу своего пьяного царствования и не доделал, то вот что сообщает о результатах царствования Ивана Грозного один из его оболгателей — англичанин Джером Горсей. Царь:

«…построил за время царствования 155 крепостей в разных частях страны, установив там пушки и поместив военные отряды. Он построил на пустующих землях 300 городов…» [111] (с. 94).

А еще: взял Казань, Астрахань, присоединил Сибирь. То есть разорвал кольцо окружения нашей страны враждебными государствами. Это ли ни дела, за которые требуется совершивших их человека облекать славой и благодарностью потомков, а не площадной руганью за якобы присущие его поступкам жестокости? Причем, слыша такое исключительно из уст его врагов.

Но даже иногда и враги бывают в своих суждениях о нем достаточно объективны. Француз Пьер Мартин де ла Мартимьер, например, побывавший в Москве в 1653 г., вот что сообщает об этом грозном для врагов нашего Отечества монархе:

«Народ его очень любил, так как этот государь правил милостиво и сурово наказывал бояр» [112].

И вот, после смерти Грозного Царя, новая серия заговоров уводит страну за грань выживания.

Но все опять заканчивается возвратом к исконно нашему виду правления — монархии. Пусть и не лучшим своими качествами монарх оказывается на престоле. А потому Держава, уже было окончательно уничтоженная, вновь встает на ноги, от всех своих многочисленных врагов ощетиниваясь засеками. А затем присущей лишь ей активной обороной подступает уже и к самому Крыму. Таким образом, вопрос о нашем физическом уничтожении снова снят с повестки дня. Но нам теперь хорошо известная тайная организация, по тем временам еще совершенно неведомая, вновь перешла к поиску путей агрессии, видимыми результатами которой стала никоновская церковная реформа.

В царские покои члены тайной секты, объединяющей все религии, забрались в те времена достаточно основательно. Что и прослеживается в удивительно закономерной цепи отравлений престолонаследников. Это сильно бросается в глаза, а в особенности из-за того, что наряду с постоянно объявляемыми якобы больными, а потому и столь почему-то закономерно умирающими мальчиками (и это в течение сотни-то лет подряд!!!), все девочки оказываются на редкость здоровыми и живут (даже в темницах) до глубокой старости!

Вот, например, какова судьба девочек, рожденных Марией Ильиничной Милославской:

«Евдокия 1650–1712, Марфа 1652–1707, Анна 1655–1695, София 1657–1704, Екатерина 1658–1718, Мария 1660–1723, Феодосья 1662–1713» [114] (прим. к с. 114).

И это все притом, что мальчики в этом семействе умирают очень рано — в 2 года (Дмитрий), 3 года (Семен), 6 лет (Алексей). И если до 27 лет, вполне детородного возраста, как-то и умудряется протянуть хотя бы Иван, то удается это ему лишь после того, как его объявляют каким-то неполноценным (а может и сам он на это из страха за свою жизнь соглашается — лишь бы не трогали).

Во всяком случае, Желябужский малоумным его вовсе не считает:

«А сперва он, великий государь, на царство не выбран для того, что очьми был скорбен» [113] (с. 263).

То есть подслеповат — только-то и всего. Но даже и уступив царство, все равно он не на много-то и  пережил всех иных мальчиков своего семейства.

Девочки же, напротив, живут на удивление долго, а, значит, и имеют при этом просто отменное здоровье. Причем, даже в заточении: Софья прожила 47 лет (то есть умирает лишь тогда, когда ее детородный возраст заканчивается), Феодосья — 51, Марфа — 55, Екатерина — 60, Евдокия — 62, Мария — 63.

С чем такое удивительнейшее несоответствие долготы жизни различных полов этого семейства связано?

Пробуем разобраться в истории происхождения заказов на эти слишком явно кем-то проплаченные убийства мужской части семейства Романовых.

В 1654 г. в России объявляется спутник ересей и сект — чума. Плотно работающий под масонским руководством Алексей Михайлович (см.: [115]), что и понятно, от деятельности своих «справщиков» церковных книг, а на самом деле перекройщиков Русской Веры в какую-то новоизудуманную ересь, просто в шоке. Ведь чума, вместе с массой народа, может убить и его самого — главного покровителя этой вызвавшей чуму ереси! Что делать?

Вызывается устранить церковные неполадки только недавно вступивший в свою должность Патриарх. Причем, он и действительно, вопреки всем планам масонов, возложенных на царствование Алексея Михайловича, искореняет еще со времен Смуты столь кропотливо подготавливаемую врагами нашего Отечества реформацию Русской Церкви:

«В начале 1654 года состоялась передача печатного двора в ведение Патриарха [Никона — А.М.], который стал полновластным распорядителем на этом дворе за все время своего управления Русскою Церковью; все указы, направлявшие деятельность печатного двора, с этого времени исходили исключительно от имени Патриарха [116] (с. 41)» [117] (с. 91).

Такой резкий разворот в истории реформаторства Русской Церкви заказчиков смуты вовсе не устраивал. Потому с династией Романовых в среде заговорщиков масонов решают срочно заканчивать.

А череда загадочных смертей начинается с супруги царя Алексея Михайловича. Помимо самой матери венценосного семейства, русской красавицы-царицы Марии Ильиничны Милославской, столь же странным образом умирают пятеро (пятеро!!!) ее сыновей. Однако же и у Петра оба мальчика, зачатые во грехе с блудной девкой, провозглашенной им впоследствии императрицей, весьма странным образом умирают почему-то достаточно тоже рано. Все же его девочки, не в пример мальчикам, также оказываются живучими на редкость. А потому эпоха «славных дел» смертью самого «преобразователя» отнюдь еще и не заканчивается.

Петр II, о котором советские историки и слова не сказали, царствовал всего три года. После чего от каких-то там якобы «излишеств», весьма невразумительных (это в 14-то лет!), так же, как и все прочие мужчины, скоропостижно вдруг заболевает и не менее скоропостижно умирает. И как все прочие, от подобной смерти умершие, «не оставив завещания»…

Однако все ж о причинах и этой странной смерти они тоже достаточно опрометчиво пробалтываются. Вот чем не угодил нами вскрываемой мировой тайной организации, судя по всему — масонской, этот молодой монарх:

«…Петр перевел двор из Петербурга в Москву (конец 1727 г.). Затем… Петр объявил себя противником преобразований Петра I, уничтожая созданные его дедом учреждения» [118] (с. 155).

Таким образом, город-кровосос должен был очень быстро зачахнуть и, за полной своей никому ненужностью, отмереть и от организма живого государства отвалиться, как засохший фурункул.

Но вот и еще какое злосчастье поджидало заграницу, как всегда консолидирующуюся вокруг питающих ее сил. Архиепископ Ростовский:

«…вошел с предложением в Синод — издать новый закон, чтобы впредь ни один русский не вступал в брак с кем-либо другого вероисповедания, а всех, находящихся в таковом браке, до издания этого закона, развести. Члены Синода готовы были подписать этот закон…» [119] (с. 319).

Но заграница от такого оборота дела слишком многое теряла. Потому монарх, мирволивший предложениям такого вот антиинородного митрополита, столь странно рано и покинул этот мир.

А перед отравлением самого государя была отравлена его сестра Наталья. Вот как о неизбежности случившегося в своей депеше от 18 ноября мадридскому двору проговаривается посол Испании дюк де Лириа:

«Мне кажется, болезнь ее высочества вовсе не грудная, потому что у ней нет ни одного из симптомов чахотки. Я не могу выкинуть из головы, что ее болезнь, судя по ее медленности, происходит скорей от вероломства какого-нибудь тайного врага, чем от худого состояния легких. Если основательны мои подозрения, естественно думать, что те, кто захотели погубить великую княжну, не захотят, чтобы остался вживе и царь» [119] (с. 304).

И эти они, что и понятно, не захотели…

Вот, между прочим, что сообщает он о впоследствии навязываемой версии «излишеств» в потреблении спиртного этим молодым монархом:

«В нем не было заметно никакой наклонности к каким-либо порокам, а пьянство, в то время общее, совсем не было по его вкусу» [120] (с. 227).

То есть все как и обычно — траванули, а затем подсунули первую же попавшуюся версию: пил, мол, гулял, а оттого и умер рано.

А вот кто мог подсыпать последние дозы яда, оказавшиеся смертельными. В комнате Петра II, в момент его неожиданной смерти, судя по всему, могли находиться лишь:

«…Остерман да камергер Лопухин» [119] (с. 335).

Но их личные интересы (Лопухин был женат на лютеранке) были далеки от интересов Православной России, выходящей из тяжелейшего кризиса, организованного Петром I. Смерть монарха выглядит явно насильственной, чтобы этого можно было не разглядеть.

«Болезнь и смерть императора вызывали разные толки. В народе долго говорили, что он отравлен» [119] (с. 336).

И вот кто является среди наиболее вероятных заказчиков случившегося:

«…переворот, приведший на престол Анну, вызвал у Фридриха чувство живейшей радости; он за столом пил за здоровье Анны из большого бокала. Эта радость совершенно понятна: со смертью Петра II Россия превращалась почти в прусскую масонскую провинцию» [121] (с. 133).

А вот что говорится о сменившем Фридриха Великого в 1740 г. на Прусском престоле наследнике:

«…в четыре часа утра 15 августа 1738 года, был посвящен в масонство сын короля прусского Фридрих (3 июня 1740 года, всего через три дня по вступлении своем на престол, Фридрих заявит об этом приближенным, 4 июля прикажет секретарю берлинской Академии Форнею издавать в Берлине масонскую газету на французском языке — “Берлинский Журнал, или Политические и научные новости”, а 13 сентября, под своим покровительством, откроет ложу “Трех глобусов”, которая вскоре сделается “Великим Востоком” для всей Германии)» [119] (с. 359–360).

И вот откуда, как выясняется, черпал средства для своих нововведений этот масон:

«…Фридрих, будучи наследником, постоянно получал денежные субсидии от Бирона и Анны Иоанновны, что составляло большую тайну при дворе» [119] (с. 360).

Вот фрагмент письма саксонского посла Зума наследнику прусского престола, вскрывающего эти денежные поступления:

«Герцог курляндский, — писал Зум в одном из писем, в шифрованной переписке, — доставляет себе удовольствие, без всякого политического расчета, быть вам полезным, поэтому я продолжаю с ним устраивать заем, который вы смело можете принять от одной знатной дамы… Об этом деле знают только трое: герцог, дама (А.И.) и я. Напишите мне… шифрами сумму, которая вам нужна» [119] (с. 360).

А просто так, что и естественно, никто никого никогда излишками финансовых средств не баловал. То есть будущего масона на троне прикармливал масон же. Что выглядит естественным и более чем понятным.

Что известно о масонстве Бирона?

Ну, во-первых, имеются сведения о некой:

«…митавской масонской ложе» [119] (с. 359],

существовавшей там именно в период пребывания в этом городе герцогини Курляндской, Анны Иоанновны, и ее протеже — Бирона.

«Невозможно установить, кто принимал в масонскую ложу Эрнста-Иоганна-Бирона. Достоверно следующее. В 1726 году Петр Михайлович Бестужев-Рюмин, некогда обер-гофмейстер двора герцогини Курляндской и благодетель самого Бирона, писал: “Бирон пришел без кафтана и чрез мой труд принят ко дворцу без чина, и год от году я, его любя, по его прошению, производил и до сего градуса произвел” (Письмо приведено историком прошлого столетия Арсеньевым в книге “Царствование Екатерины”)» [119] (с. 360).

Вот кто руководил заговором при устранении Петра II.

Результаты этого масонского переворота, ознаменованные наступлением страшных времен, бироновщины, запомнились очень хорошо:

«Немцы, казалось, парализовали волю русских. Тех же, кто выказывал сопротивление, казнили, как Волынского, или же сажали на кол.

Воры рыскали по городу, совершая грабежи и убийства.

Казни становились столь привычным делом, что уже не возбуждали ничьего внимания, и часто заплечные мастера клали кого-нибудь на колесо или отрубали чью-нибудь голову в присутствии двух-трех нищих старушонок да нескольких зевак-мальчишек. В царствование Анны Иоанновны одних знатных и богатых людей было лишено чести, достоинств, имений и жизни и сослано в ссылку более двадцати тысяч человек» [119] (с. 387).

А вот весьма привычная картина тех дней, сообщаемая французом Мотрэ, чей труд вышел из печати в 1732 году:

«На этой площади я видел 18 человек, которых наказывали кнутом, в том числе двух молодых женщин примерно двадцатилетнего возраста, одна из них была уже наказана. Палач обошелся с нею в высшей степени безжалостно. После этого они были отправлены трепать и прясть коноплю на новую полотняную мануфактуру, основанную Петром I примерно в трех верстах отсюда, где голландцы обоих полов были поставлены управлять и учить русских делать… ткань на голландский манер» [102] (с. 229).

Таким образом, возвращались страшные времена Петра I, когда жизнь человеческая не стоила и алтына, а избежавшим смерти «счастливчикам» предстояло быть испоротыми в кровь палачами, и затем, с вырванными ноздрями, быть погребенными заживо в темницы, где до самой смерти теперь им предстояло трудиться на устроенных «дивным гением» фабриках, заводах и мануфактурах. И все потому, что на ином «топливе» эти «Петра творенья» просто не работали — ни один дурак на них, в свободной, в отличии от Запада, стране России, по своей собственной воле работать не шел.

Возвращались и допетровские времена, когда все та же секта расчищала будущему царю-антихристу дорогу:

«Удивительно умирали на Руси в ХVII веке: цветущие юноши могли умереть от печали, царевич Федор — от цинги (это при царском-то питании: «…от бывшей при детских его летах болезни скорбутики, или цинготной скорби, кончина» [123] (с. 364)), царевич Алексей — от недостаточно подвижного образа жизни…» [122] (с. 361).

Но все это лишь жалкие отговорки:

«Федор был болезненным, но по заключениям иноземных врачей, смертельными недугами не страдал» [50] (с. 360).

Но уж если и заграница выказывает свои сокрушения по поводу явно насильственной его смерти…

Да и сами мы на такую что-то уж слишком скоропостижную смерть не обратить внимания просто не могли. А потому:

«Среди стрельцов прямо говорили о его отравлении» [50] (с. 360).

Все это было выгодно сосланному в заточение еще Федором за уже произведенную попытку посадить на трон вместо него, старшего из трех братьев, младшего — Петра. Вся эта процедура была затеяна, но провалилась, Артамоном Матвеевым, чье масонство сомнения не вызывает.

Причем, попытка людьми Матвеева, то есть масонами, забраться в правители России, была повторена и после убийства Федора:

«Партия Нарышкиных превозмогла… Иоанн не был провозглашен царем» [125] (с. 110).

С подачи, между прочим, в том числе и патриарха. Он, чувствуется, вместе и с иными заговорщиками, настаивал, в обход старшего брата, на выборе:

«…умного царевича Петра» [124] (с. 295).

В возрасте, в момент его избрания за «великий ум», нашего третьеклассника, между прочим, еще не умеющего ни читать, ни писать…

И вот какими словами ответила царевна Софья на избрание так называемым «гласом народа» в цари десятилетнего, еще ни читать, ни писать к тому времени не научившегося, на редкость тупого подростка, черного и страшного Петра. Которого оставшиеся за кадром силы избрали на царство вместо законного престолонаследника — шестнадцатилетнего писаного белокурого красавца Ивана:

«…знайте, православные, что брат наш царь Федор Алексеевич отравлен внезапно злыми людьми; пожалейте нас сирых: у нас нет ни батюшки, ни матушки, а братьев и родственников отнимают. Наш брат Иван старший, а его не избрали царем…» [3] (с. 40]; [126] (с. 31–32).

И вот, между прочим, что сообщает Татищев в примечаниях на книгу Страленберга, изданную им в 1730 г. в Швеции:

«Что он о царе Иоанне Алексеевиче слабого состояния описует, весьма неправильно, взяв от других, равно ему неведущих. А что он в здравии… в зраке слаб был, оное безмерно. Но что ума онаго государя касается, то он, Страленберг, сам в любви к брату его величества и подданным ниже (с. 223), изъявляет, что не слабого, но довольного ума состояние значит (с. 426, № 66, к с. 219)» [105] (прим. 13 к с. 96).

То есть несостоятельность старшего царевича, Ивана, у которого тех времен семибоярщина исхитила трон, ввиду якобы его слабоумия, еще Татищев не признавал.

Так кто же оплатил столь щедро этот «глас народа», который позволил вновь собравшейся после смутных времен у руля управления страной «семибоярщине» объявить вместо законного взрослого наследника столь на редкость тупого и злобного, явно не русской наружности мальчика?!

А спонсировались эти крикуны аккурат из самой Швейцарии, куда и отлучался периодически таинственно сказочно богатый обитатель Кукуевой слободы масон Лефорт. Он же тайный посланник в Россию масонского короля Вильгельма III Оранского. А возглавлял эту масонскую партию царедворцев, как и в момент попытки изъятия власти у Федора, масон Артамон Матвеев.

И вот каким боком уже он приходится к Петру, сыну Натальи Нарышкиной. В доме Артамона Матвеева:

«…воспитывалась Наталья Кирилловна Нарышкина, будущая царица и мать Петра I» [127] (с. 4).

То есть она на царство была возведена масонами. Причем, подмена родившейся у нее дочери сыном Лефорта — действо вполне вписываемое в нами разбираемую взаимосвязь между масонами Москвы. Потому-то мама и могла распрекрасно «не заметить» не только то, что в ее люльке ребенок уж слишком не в меру черняв, но и то, что ребенок этот выглядит двухгодовалым… Потому-то и царь Алексей, дабы этой подмены не обнаружил, будучи отменного здоровья, вдруг скоропостижно скончался.

Но русские люди, прекрасно распознав всю подоплеку дворцового переворота, подняли бунт:

«Всего лишь через две недели после избрания Петра взбунтовавшиеся… стрельцы выступили на защиту “прав Ивана”» [124] (с. 297).

 Они считали, что:

«..царь избран незаконно; не хотели верить, что Иоанн Алексеевич… отказался добровольно от престола; они утверждали, что причиною тому государственные изменники Нарышкины…» [125] (с. 112).

«Три дня, 15–17 мая, Москва была в их руках; много Нарышкиных и их сторонников были убиты» [124] (с. 297).

Страшен русский бунт. И в особенности, когда он направлен против тайных врагов России, неожиданно распознанных, а потому подлежащих уничтожению. Ими были схвачены и умерщвлены Артамон Матвеев и Михаил Долгорукий — главные в тот момент сановники захваченного масонами государства. Когда они появились для властного усмирения недовольных стрельцов, как они опрометчиво считали возмутившихся лишь из-за каких-то там денег им недоданных, а потому считали вполне возможным  легко их купить богатыми посулами, тем и утихомирив, стрельцы вдруг:

«…закричали “вы изменники!” и схватили их, сбросили с лестницы к находившимся там стрельцам, которые приняли их на копья…» [125] (с. 113).

Все это происходило под лозунгом:

«да здравствует Царь Иоанн Алексеевич… Смерть изменникам!» [125] (с. 114).

«И кто им надобен сами, изыскав, убиваху» [128] (с. 83).

Однако ж всех изменников сразу прикончить им не удалось — многие успели попрятаться. А потому:

«Возвратясь, стрельцы начали требовать, чтобы им выдали других изменников и составили список, в котором было 46 человек, определенных ими на смерть; он начинался с Нарышкиных и Матвеева» [125] (с. 114).

Конечно же, никого им не выдали. А потому они поубивали всех тех, кто из данного списка попал им тогда под руку. Да, страшен русский бунт…

Однако же, после чисто по-русски учиненной расправы (без пыточных и дознания) над родственниками Петра, стрельцы:

«…провозгласили царем Иоанна Алексеевича, а царевну Софью — правительницею государства» [3] (с. 41).

Кстати, здесь вновь выявляются какие-то странные доброхоты, слишком явно опасающиеся, что окружающие трон масоны под пытками раскроют свои тайны. Вот пример в описании таковых Михаила Погодина:

«Данило среди пыток просил срока трех дней, обещаясь назвать тех, которые заслужили смерть больше, чем он» [126] (с. 57).

То есть обещал назвать заказчиков убийства царя Федора. Но вот, нам теперь на удивление, чем заканчивается эта сцена:

«Слова его записывались, но другие закричали “что его слушать”, разорвали запись, и потащили вместе с Нарышкиным на Красную площадь, подняли обоих на копья…» (там же).

Так что достаточно четко теперь прослеживается — кем же были эти самые другие, столь странным образом не только прервавшие рассказ о цареубийцах, но и уничтожившие все то, что о них уже было на тот момент записано.

А потому кары, примененные к партии отравителей, явились лишь полумерами, так как уже 26 мая боярская дума:

«…признала это избрание с тем, чтобы Иоанн Алексеевич, называясь первым царем, соцарствовал с братом своим Петром Алексеевичем. 25 июня оба царя были венчаны на царство» [3] (с. 41).

Почему?! Ведь это полностью противоречило обычаям того времени!

И это является очередным доказательством деятельности тайной организации, раскинувшей свои сети в московском Кремле. Ведь это двоецарствие так и осталось единственным исключением из общего правила наследования:

«Больше в России не было случая одновременного правления двух царей» [118] (с. 147).

И такое случилось потому, что силы зла, даже под страхом физического своего уничтожения, от некогда задуманного гнусного злодейства лишь из-за временной своей неудачи отступаться вовсе не собирались.

О чем свидетельствует и побывавший в Московии тех времен чех Бернгард Таннер:

«…вот почему теперь у них два царя — один от народа, другой от знати» [129] (с. 129).

Знати, повторимся, запятнанной к причастию к масонству.

В том же ряду находится и убийство без какой-либо и тяги к дознанию, со стороны запятнанных в причастности к масонству бояр, на этот раз самого виновника всех вышеописанных волнений — начальника стрелецкого войска князя Хованского. Когда дьяк Шакловитый прочел приговор:

«Ошеломленный старик, по прочтении обвинения, падает в ноги боярам, плачет… “…выслушайте меня, я расскажу вам, я открою, кто виноват, кто начал…”

Но с Верху в ту же минуту принесен строгий приказ ничего не слушать и исполнить приговор наискорее…» [126] (с. 88).

Так что не очень-то и стремились бояре тех времен, чтобы чьих-то посторонних ушей коснулась хотя бы часть правды о творящихся в тот момент каких-то темных никому из непосвященных непонятных разборках, которые в этот момент требовалось срочно упрятать навечно, убрав очередного или участника, или свидетеля масонского заговора.

Потому-то и до сих пор непонятно — почему соправитель Петра, царевич Иван, не был воспринят этой кликой в качестве единоличного правителя, а был объявлен каким-то уж особенно хворым. Потому скорая его смерть, не менее странная, чем и всех иных его родственников, естественно — мальчиков, никого к тому времени уже не удивила.

«От Милославской Алексей Михайлович имел пять сыновей и шесть дочерей: Евдокию, Марфу, Софью, Екатерину и Марию. Но мальчики как-то не жили в этой семье. Старшие сыновья Дмитрий и Алексей умерли при жизни родителей. В марте 1669 года умерла Марья Ильинична, за нею последовал царевич Симеон» [46] (с. 20).

Четвертым покойником стал царь Федор, а пятым — царь Иван.

«До 1682 года у Петра не было ни единого шанса стать царем» [46] (с. 22).

Но каменщики «работали» исправно. Потому наследник, являющийся в длинной череде братьев по старшинству лишь шестым:

«…Петр I стал царем…» [46] (с. 22).

И стал после более чем загадочных:

«…ранних смертей нескольких своих родственников и вследствие этих смертей» [46] (с. 22).

Кстати, и сам его папа, просто обязанный рано или поздно обнаружить, что Петр ну никак не может являться его сыном, тоже что-то не слишком и зажился:

«…в январе 1676 года Алексей Михайлович, пользовавшийся, по-видимому, хорошим здоровьем, скончался неожиданно» [130] (с. 165).

Но виновники в этих смертях отравительных, что подтверждает в своей саге на тогда случившееся и Сильвестр Медведев, были все же уличены:

«А боярина Артамона Матвеева, и Даниила дохтура, и Ивана Тутменша, и сына ево Данилова побили за то, что они на наше царское пресветлое величество злое отравное зелие, меж себя стакався, составливали. И с пытки он, Данило жид, в том винился» [128] (с. 97).

То есть отравители весьма многочисленного семейства Алексея Михайловича, исключая Петра — подкидыша — кукушкин выводок масонов, несмотря на все попытки боярской верхушки, как и действующей под их руководством подкупленной части бунтующих стрельцов, сокрыть масонский заговор, все же найдены. Главным среди них назван самый могущественный в стране боярин — масон Артамон Матвеев, а его главным соподельником, что также вполне в соответствии нами раскрываемому заговору, — Данило жид. То есть и этот заговор, сам того не ведая, Сильвестр Медведев именует жидомасонским.

 

 

 

 

Итак, подытожим деятельность отравителей масонов в нашей стране: пять странным образом слишком рано ушедших из жизни наследников престола — детей царя Алексея и двое не менее странно и даже еще в более раннем возрасте ушедших из жизни незаконных наследников беззаконного царя Петра I и один его сын, замученный им самим же. Сюда же присовокупим: Петра II, Иоанна Антоновича, Петра III и Павла I. Всего 12 ушедших из жизни венценосцев и наследников русского престола, из которых четверо были убиты слишком явно, чтобы их смерть можно было отнести за счет болезненности и хилого здоровья. И все это — подряд!

А мы еще удивляемся, почему это соправитель Петра, Иоанн, оказался вдруг таким безвольным! На его глазах неожиданно умирают все его братья, мать и отец.

Но ведь мать Ивана IV Елену Глинскую и всех жен нашего набожного Грозного для врагов царя отравили точно также! И если доказательств отравления семейства Алексея Михайловича не имеется, и о завершении их жизней насильственными мерами можно лишь догадываться, то в отношении семейства Иоанна Грозного такие доказательства есть. Во всех исследованных останках оболганного историками царя и его ближайших родственников обнаружены дозы отравляющих веществ, в десятки раз превышающие смертельную дозу. То есть обыкновенные дозы яда их не брали. И это понятно почему: в те времена, когда Русь именовалась Святой, высшее общество, в отличие от общества, сконструированного Петром, вело праведный образ жизни. Именно по этой причине в перечнях титулов наших князей часто встречается святой благоверный. А таким яд не страшен. О них сказано:

«И ЧТО СМЕРТНО ИСПИЮТ, НЕ ВРЕДИТ ИХ» [Мк. 16, 18].

Потому Ивана Грозного, в исследованных останках которого обнаружено умопомрачительнейшее количество яда, как свидетельствует английский посланник Джэром Горсей, цареубийцам пришлось добивать руками:

 «“...Он был удушен и окоченел” (was strangled & stark dead). Пассивный залог английского глагола дает нам основания именно для такого перевода и интерпретации этого места как уникального известия о насильственной смерти царя. Царь Иван умер 18 марта 1584 г. Горсей называет главных “свидетелей”: Богдана Вольского и Бориса Годунова, связанных, как известно, узами родства (см.: Предисловие). Версию Горсея поддерживает ряд источников начала XVII в.: Временник Ивана Тимофеева, Пискаревский летописец, Новгородская летопись. Об отравлении царя писали И. Масса, гетман Жолкевский… Любопытно, что исследование останков царя, проведенное М. М. Герасимовым, обнаружило наличие ртути в костях» [111] (прим. 130 к с. 88).

Количество же это, что показали исследования, хватило бы для того, чтобы убить человека несколько раз. Но Ивана Грозного, что выясняется, чтобы лишить, наконец, жизни, пришлось душить.

Не хотели умирать в те еще времена так просто лишь от одной от отравы русские православные люди. Потому отравителям, во времена Ивана Грозного, приходилось в свои жертвы вкачивать просто умопомрачительнейшее количество яда. Что и осталось зафиксировано в актах экспертизы их останков.

В исследованных костях родственников Грозного Царя отравляющих веществ было обнаружено:

у великой княгини Елены Глинской, матери Ивана Грозного: ртути одна смертельная доза, мышьяка — 10;

у царицы Марии Нагой, жены Ивана Грозного: мышьяка одна смертельная доза, ртути — 15;

у великой княгини Софьи Палеолог, бабушки Ивана Грозного: мышьяка 3 смертельных дозы, ртути — 5;

у княгини Евфросиньи Старицкой, тетки Ивана Грозного: ртути две смертельные дозы, мышьяка — 160 [!];

у царевича Ивана, сына Ивана Грозного: мышьяка три смертельных дозы, ртути — 32;

у царицы Анастасии, первой жены Ивана Грозного: мышьяка 10 смертельных доз, ртути — три в костях и 120 (!) в волосах [131] (с. 115).

Конечно же, для попыток оправдания применения данных отравляющих веществ для каких-то модных по тем временам лечений нет и малейшего основания. Ведь в этой же семейной гробнице в исследованных останках явно умершего от отравления Скопина-Шуйского смертельная доза была обнаружена самая обыкновенная. То есть ему, судя по результату действия отравляющих веществ, слишком светскому человеку, вполне хватило и одной дозы яда. А вот какие дозы обнаружены в совсем еще маленьких детях:

Мария Старицкая (5–7 лет), троюродная племянница Ивана Грозного: ртути две смертельные дозы, мышьяка — 101 (!) [131] (с. 115).

В саркофаге дочери Ивана Грозного, младенца Марии:

«…мышьяка найдено в 47 раз больше предельно допустимой нормы…» [131] (с. 109).

Но ведь и количества ртути, обнаруженного в ее останках, оказалось выше предельно допустимого в пять раз!

Так что совсем не без оснований на повальную смертность в семействе Алексея Михайловича следует смотреть как на вполне закономерную травлю конкурентов на трон заинтересованных в воцарении Петра лиц. А потому становится вполне очевидным, что волю законного взрослого наследника, царевича Иоанна, сковал страх…

Однако ж и страх не избавил его от достаточно скоропостижной смерти, которая слишком подозрительно рано случилась и у всех прочих лиц мужского пола из его семейства.

С девочками же все обстояло совсем по-другому. Да, люто пытали Софью, в чем изощренно поучаствовал лично поднаторевший в данном вопросе ее якобы брат. И сестре ее, царевне Марфе, пришлось не сладко. После чего и она, как и Софья, была заточена в темницу. Царевна Марфа:

«…была пострижена под именем Маргариты…» [125] (с. 143).

Но Софья, несмотря на перенесенные ею нечеловеческие пытки и ужасающее содержание в застенке, когда трупы стрельцов целую зиму раскачивал ветер перед ее окнами, прожила до 1704 года, а царевна Марфа, старшая ее сестра, так и вообще до пожилого возраста.

Нет никаких известий и о проблемах со здоровьем проживавших в Новодевичьем монастыре и всех иных сестер Софьи. Так же как и она сама и ее сестра Марфа, своих братьев намного пережили:

«…царевны Екатерина, Марья и Феодосья…» [16] (с. 371).

Значит, и миф о каком-то якобы чисто врожденном нездоровье умерших подряд стольких мальчиков так и останется мифом.

Усаженные же реформами Петра дамочки покутили на русском престоле весьма ощутимо для благосостояния страны. И по отношению к русскому человеку их политика ничем не была лучше предшествующей им петровской. В частности, при правлении самого свирепого из временщиков Бирона:

«…жестокости и вообще крутые меры, которыми отличалась эпоха царствования Анны Ивановны, не были исключительным свойством этой эпохи, не с ней начали они появляться в России, не с нею и прекратились. Правление Петра Великого ознаменовалось еще более жестокими, крутыми преследованиями всего противного высочайшей власти. Поступки князя Ромодановского в Преображенском приказе ничуть не мягче и не человечнее поступков Андрея Ивановича Ушакова в Тайной канцелярии» [132] (с. 931).

Но если наструганный Петром флот сгнил, фабрики развалились, наштампованные в неимовернейшем количестве книги, за неимением покупателя, преданы огню, то Тайная канцелярия полностью переместилась через царствования Екатерины I, Петра II, Анны Иоанновны в царствование Елизаветы и никуда не исчезла и после нее:

«Обыкновенно ставят в заслугу Елисавете Петровне уничтожение смертной казни и некоторое смягчающее движение в законодательстве относительно употребления пыток при расследованиях; но мы не видим тут смягчения нравов и проявления человеколюбия, потому что в рассматриваемую эпоху продолжались страшные пытки — рвание ноздрей, битье кнутом, урезанье языка и тяжелые ссылки, часто даже людей совершенно невинных. Народные массы не наслаждались довольством, спокойствием и безопасностью. Несомненным свидетельством этому служат разбойничьи шайки, препятствовавшие не только торговле и промыслам, но даже мирному состоянию обывателей, а крестьянские возмущения, постоянно требовавшие укрощения воинскими командами, разразились народными волнениями в близкое этому царствованию время императрицы Екатерины II» [132] (с. 1016).

Так что все то же творилось и при Елизавете, когда сменились лишь исполнители. Оставленные же историками истории повествуют лишь о ее кутежах:

«Елисавета наследовала энергию своего великого отца, строила дворцы в 24 часа и в двое суток проезжала тогдашний путь от Москвы до Петербурга, исправно платя за каждую загнанную лошадь… Елисавета с 300 000 своей армией могла стать вершительницей европейских судеб; карта Европы лежала перед ней в ее распоряжении, но она так редко на нее заглядывала, что до конца жизни была уверена в возможности проехать в Англию сухим путем. Ленивая и капризная, пугавшаяся всякой серьезной мысли, питавшая отвращение ко всякому деловому занятию, Елисавета не могла войти в международные отношения тогдашней Европы и понять дипломатические хитросплетения своего канцлера Бестужева… Елисавета Петровна оставила после себя в гардеробе с лишком 15 000 платьев, два сундука шелковых чулок, кучу неоплаченных счетов и недостроенный громадный Зимний дворец, поглотивший с 1755 по 1761 г. более 10 000 000 руб.» [3] (с. 92).

А это, по нашим расчетам, два миллиона коров! И такое достояние она отняла у нашего обезкровленного, разграбленного «преобразователем» народа, после чьей «славной» эпохи каждая как минимум вторая семья состояла из сирот! Таким образом, отобрав у каждой русской семьи по корове, эквивалент их стоимости она влепила лишь в одну из своих никчемных каменных глыб…

Вот что добавляет об особенностях этой очередной дамочки на троне князь Щербатов:

«…она не знала, что Великобритания есть остров; с природы веселого нрава и жадно ищущая веселий… роскошна и любострастна» [133] (с. 27).

То есть уж очень любила «пошалить» с многочисленными своими ухажерами. Ухажерами же этими являлись масоны, поставившие ее на царствование. Понятно дело, и они вносили свою достаточно весомую лепту в разорение им ненавистной Православной страны. Вот что сообщает об этом разграблении страны секретарь французского посольства Фавье. Граф Петр Иванович Шувалов, например:

«…получил от императрицы привилегию на исключительное право вывоза продуктов России. Ежегодно отправляются им в Бордо и другие порты Франции 2 корабля с некоторыми русскими товарами, возвращающиеся оттуда с вином, водкою и другими товарами, на которых он порядочно еще выигрывает. Те же отрасли промышленности, которыми он не желает сам заниматься, он отдает на откуп иностранным купцам и почти всегда англичанам, которые извлекают из этого только свою пользу, причиняя большие убытки публике. От этого сильно страдают порты и целые города России, между прочим, и Выборг в Карелии, некогда весьма богатый и промышленный город, а в котором теперь нет других торговцев, кроме фермеров Петра Шувалова! Даже Архангельск много от этого терпит, и вообще вся торговля весьма стеснена вследствие монополии, которая господствует в государстве» [134] (с. 394–395).

Но были и еще два брата Шуваловых, был Воронцов, Трубецкой, Голицыны и др.

Всех, понятно дело, удивляет все-таки вопрос: как Елизавета Петровна умудрилась все свое царствование пропутаться с многочисленными фаворитами и при этом не иметь детей?

А она, как выясняется, их периодически и имела. Причем, еще в самом начале своей беспутной половой жизни: в момент смерти Петра II она даже не попыталась посягнуть на царский престол именно из-за своей очередной «промашки», судя по всему, с очередным своим ухажером. Ее ответ прибывшему к ней с известием о смерти царя Листоку, что и естественно, вознадеявшемуся своим верноподданническим действием возвести ее на престол, получив с того впоследствии хорошие дивиденды, был достаточно красноречив:

«— Куда же мне с таким брюхом?» [119] (с. 372).

И тут мы не станем вдаваться в подробности: кто же ей его столь тогда безапелляционно набил. Однако же вот что сказал о ней находящийся в тот момент в Петербурге французский дипломат испанец Джеймс Стюарт герцог де Лириа-и-Хенрика. Среди претендентов на престол, после внезапной смерти Петра II:

«…согласно праву крови, была принцесса Елизавета, дочь царя [Петра] I, но дурное поведение этой принцессы и влияние семьи Долгоруких лишили ее короны… Если бы принцесса Елизавета вела бы себя с благоразумием и рассудительностью, как это подобает принцессе крови… то все складывалось бы в пользу того, чтобы ей стать царицей после смерти Петра II. Но позорный обмен любезностями с человеком простого происхождения (л. 9 об.) лишил ее чести короны» [135] (с. 81).

И вообще частенько:

«Принцесса Елисавета… доходила до крайнего легкомыслия и заставляла краснеть даже лиц, не имеющих стыда» [120] (с. 219).

Французский посол в тот момент еще не знал, что дворцовый переворот, десятилетие спустя, все же вознесет на трон и ее. Однако ж дурное поведение, которым являлось в тот судьбоносный миг слишком сильно бросающееся в глаза невероятно большое для принцессы крови ее брюхо, что воспоследовало от некоего слишком уж интимного с кем-то обмена любезностями, он подтверждает безапелляционно в очередной раз.

Но как могло быть совмещено официально нам внушенное о ней мнение как о набожной православной принцессы недотроги и вот вдруг теперь выясняющаяся ну уж слишком не обыкновенная для людей такого вот ранга склонность к разврату, которую теперь прикрыть, когда выясняются подробности ее жизни, ну просто не чем?

Вот что сообщает, например, Карл Финкенштейн на данную тематику. Прежде всего, в поведении Елизаветы поражает:

«Благочестие, кое доходит у нее до ханжества неумеренного…» [136] (с. 292).

Однако же:

«Исполнивши сии внешние обязанности, почитает она себя вправе чувственность свою услаждать способами самыми острыми и изысканными: трапезы в узком кругу… речи самые сладострастные и распутные; вина рекой, а затем с любимейшим из фаворитов уединение — все идет в ход, дабы удовольствия Государыни разнообразить» (там же).

А разнообразил удовольствия Елизаветы, например, в 1748 г., по словам Финкенштейна, граф Алексей Разумовский, сын украинского крестьянина:

«Говорят, что тайно он с нею обвенчан, что родила она от него нескольких детей, и кажется мне, что немалая часть тех, коих при дворе воспитывают и кои порою в покоях являются под именем племянников и племянниц Обер-егермейстера [Разумовского — А.М.], к их числу принадлежат» [136] (с. 299).

Но, что выясняется, пусть материнство Елизаветы над этими многочисленными детьми оспариванию и не подлежит, но отцовство Разумовского, в свете дальнейших высказываний того же Финкенштейна, выглядит достаточно сомнительным:

 «…пытались ему несколько раз приискать замену; пользовались для того охлаждением мимолетным Государыни, кое сам же он ревностью своею и вызвал, когда Государыню в частых изменах упрекал…» (там же).

И вот кого называли в числе лиц, которых следует еще добавить к мимолетным ухажерам Елизаветы, вдруг оказавшимся в ее постели, из-за которых Разумовский упрекал свою мнимую супругу:

«…камергер Панин, ныне ко двору шведскому направленный, младший князь Голицын из Адмиралтейства по очереди употреблялись, дабы Разумовского свалить…» (там же).

Но каково число детей, рожденных Елизаветой от любовных связей, ею столь обожаемых?

«Маркиз де ла Шатердиа знал — у цесаревны двое детей… Соотечественник его Дюкло в своих мемуарах заметит, что “Елизавету побудило вступить на престол только желание свободно предаваться удовольствиям…” (В скобках заметим, редактор русского перевода мемуаров к приведенным словам сделает свое примечание: “Елизавета имела 8 детей, из которых ни одного не признала и которых одна из ее фавориток, итальянка Жуана, приняла на свой счет”)» [119] (с. 435–436).

Однако ж те из них, находящиеся во дворце, чье родство к Обер-егермейстеру Разумовскому скрыть было просто невозможно, считались и воспитывались здесь в качестве  дальних родственников фаворита.

Но не только наследственная необычайная похотливость отличала подлость родословной Елизаветы, дщери Петра, от среды принцесс европейского дома тех времен. Вот, например, какая из основных забав вскрывает бившее в ней просто через край достойное лишь самых низких слоев общества удовольствие:

«Она любила потолкаться в девичьей, сама снаряжала прислугу к венцу и любила смотреть в дверную щелочку…» [119] (с. 435–436).

Но все вышеприведенное вполне понятно: яблоко от яблоньки недалеко падает. Ведь у кого на свет появилась, тем и выросла:

«Родилась она вне брака. Едва немного подросла, ее сдали на руки француженке-гувернантке…

Елизавете не было и тринадцати, когда Петр, в торжественной обстановке, обрезал ей крылышки. Тогда, в те далекие годы, девочки знатных домов носили в качестве символа ангельской невинности маленькие белые крылышки на платьях. Государыня цесаревна “Елизавет Петровна” была объявлена совершеннолетней.

Она могла считать себя настоящей принцессой на выданье» [119] (с. 436).

Уж как в свои 13 лет она это самое считала реализовывала, история умалчивает.

Таковы «славные дела» дщери Петра, из всех тех времен правителей и правительниц самой вроде бы лояльной к русскому человеку.

Но даже такая «лояльность» каралась смертью. И когда Фридрих Великий, явно подкармливаемый для захвата власти в Европе какими-то тайными источниками средств (его наемная армия доходила до 200 тыс. чел. [137] (т. 8, с. 331)), русскими войсками был окончательно разгромлен:

«Неожиданная смерть Елизаветы Петровны 24 декабря 1761 года в расцвете сил и здоровья спасает Фридриха II от неминуемой гибели» [121] (с. 159).

Иными словами, очередной заговор, на этот раз уже совершенно явно масонский, убрал с трона победительницу и усадил на него наследника, королю Фридриху смотрящего буквально в рот.

И вот как развивались тогда события:

«Восточная Пруссия и большая часть Померании были прочно завоеваны русскими войсками. Еще 11 января 1758 года депутаты от всех жителей Кенигсберга во главе с бургомистром подали прошение об установлении русского протектората над всей Восточной Пруссией. Русские войска вступили в Кенигсберг с распущенными знаменами. Во всем городе гремели литавры и колокольный звон. Население шпалерами стояло на улицах, приветствуя русские войска. В Кенигсберге стали строить русские церкви, больницы и школы, чеканили монету с изображением Елизаветы» [49] (с. 544).

И только масонский заговор вернул Фридриху основную часть земель его королевства, оккупированную русскими войсками, победившими в этой войне.

Однако ж и сама Елизавета, на свою беду нежданно ставшая поперек замыслов масонов, к власти, в свое время, пришла исключительно все за счет тех же сил, которые затем ее же и устранили:

«…участники переворота — Михаил Воронцов, Петр и Александр Шуваловы, Алексей Разумовский» [49] (с. 202).

Братья Шуваловы, что прекрасно известно, масоны. Но и граф Воронцов слишком явно состоял в этой организации. Ведь именно он соорудил масону Ломоносову помпезный памятник с масонской символикой (см. [138]). Так что и об этом перевороте стоит говорить как о перевороте масонском.

«…Елизавета Петровна, придя к власти, будет весьма благосклонна к масонскому братству, и многие из ее окружения, даже самые близкие, сольются с “братством”» [119] (с. 438–439).

То есть, была необходима, ее и поставили. Но лишь перешла дорогу берлинским братьям, захватив, явно по неосведомленности, и самое их логово, так немедленно и была устранена.

Смерть же ее была — как и у всех ей подобных — она воняла. Вот что сообщает на эту тему придворный ювелир швейцарец Позье, вместе с будущей Екатериной II одевавший на ее мертвую голову корону для похорон:

«Несмотря на все курения и благовония, меня так сильно обдало запахом мертвого тела, что я едва мог устоять…» [139] (с. 87).

Потому-то в протестантских и католических странах существовал обычай умерших зарывать в землю сразу. Ведь их покойники, в отличие от наших, православных, начинали вонять уже на второй день после кончины. Что и продемонстрировало тело никакого отношения не имеющей к вероисповеданию своей страны всю свою сознательную жизнь, после наступления 13-летнего возраста, посвятившую исключительно удовольствиям, оказавшейся на троне под влиянием масонов правительницы России Елизаветы.

 

 

 

 

«С переменой на русском престоле вследствие смерти Елизаветы, пишет Вернадский, развитие русского масонства получило сильный толчок. Новый император, по-видимому, сам был масоном. “Повсеместная молва” об участии Петра Федоровича в масонстве ходила еще при Елизавете, побуждая, по словам Болотова, “весьма многих вступать в сей орден” ([140] (письмо 92-е)» [121] (с. 159).

И вот каков мотив вступления наследника русского трона в эту тайную организацию, затем и погубившую его самого:

«Петр III стал масоном в подражание прусскому королю Фридриху II, перед которым он преклонялся и видел идеал образцового государя.

Но принадлежность к масонству не спасла Петра III от гибели. Убийство Петра III масонами же — не подлежащий никакому сомнению факт» [121] (с. 160).

Так что новый ставленник закулисы — калиф на час, отдавший завоеванную Россией Восточную Пруссию своему кумиру Фридриху обратно, долго не зажился: мавр сделал свое дело — мавр может и удалиться:

«Менее семи месяцев процарствовал вступивший на престол Петр III…» [3] (с. 95).

И вновь устраивается очередной заговор, где масонская рука теперь, с переводом Гриневичем тайнописи князей Барятинских, не вызывает более и капли сомнения. А эта записка, составленная рукой посвященного в тайны древнего нашего языка масона, выглядит следующим образом:

«Мир иудейский… перероди нас, сирых!

Связь, надеюсь, в общем теперь деле икс цела и продолжающаяся нас призывает. Да жива община и плоть Иегова. Поднимайся, мир иудейский (?)! Устроившись, потом в плавни (Запорожье или на Дон) иди — места предков. Да поддержи (взбодри) трезубец в час икс…»  [143] (с. 136).

Тут налицо вскрыта расшифрованная Гриневичем переписка поддерживающих меж собой контакты масонов высшего посвящения. И истинная личина, спрятанная за «жовто-блакитным», якобы националистическим, мазепинским колером шведских цветов знамени с изображением масонского трезубца, здесь также высветила свою принадлежность к вражьим силам.

Кстати, а не с острова ли пиратов Крыма этот символ вражды Русскому государству объявляется у господ самостийников?

«Родовая тамга — герб Гиреев — рисовалась в виде трезубца» [141] (прил. 40 к с. 30).

И вот каким боком этот символ, теперь красующийся в гербе унитарного государства Мазеп-Грушевских, относится к вероисповеданию Петра:

«После сооружения в Москве Сухаревой башни среди москвичей распространилась молва о поселившейся в ней нечистой силе. По ночам в окнах башни люди замечали странное мерцание огней. Говорили, что друг царя Франц Лефорт организовал в стенах башни общество из восьми человек, которые в угоду дьяволу занимались магией… и тем самым выпускали на волю всевозможные темные силы. К членам общества, получившего название Нептунового, причисляли и самого царя вместе с фаворитом Меншиковым. В нем же состоял и Яков Брюс» [142] (с. 356).

В.В. Назаревский в своей книге «Из истории Москвы» уточняет:

«Председательствовал на этих тайных заседаниях друг Петра Первого масон Лефорт. Петр был первым надзирателем Нептуновского общества, архиепископ Феофан Прокопович оратором этого общества. Первый адмирал флота Апраксин, а также Брюс, Фергюссен (фармазон), князь Черкасский, Голицын, Меншиков, Шереметев…

История и предания скрыли от нас происхождение и цель этого тайного общества, но среди москвичей еще долгое время спустя ходили слухи, что в Сухаревой башне хранилась черная книга, которая была замурована в стену, заколочена алтынными гвоздями и которую охраняли двенадцать нечистых духов» [144] (с. 86–87).

«После смерти Лефорта Брюс возглавил магическое общество и прочно обосновался в Сухаревой башне» [142] (с. 356).

«В народе его называли не иначе, как чернокнижником, колдуном и магом» [145] (с. 23).

И есть за что. Ведь среди всего более чем странного общества, окружающего Петра в эпоху его страшных дел, среди мрачных членов масонского «Нептунова общества» Сухаревой башни:

«…самой загадочной фигурой был и остается Я.В. Брюс… Но есть и другие данные о принадлежности Я. Брюса к тайной международной организации — ордену тамплиеров и стоящему над ним Приорату Сиона» [145] (с. 23–24).

То есть принадлежности к организации, стоящей вообще над всем масонством.

И есть с чего. Ведь корни его родословной уходят в Шотландию. И именно к тому загадочному периоду, когда после бегства в эту страну в 1914 году из Франции тамплиеров на троне Шотландии воцаряется Роберт Брюс — предок Якова Брюса (1274–1329).

«Тогда же король Шотландии Роберт Брюс принял тамплиеров под свое покровительство. Орден носил название Андрея Первозванного и Шотландского чертополоха» [145] (с. 28).

Но предки Брюса, судя по всему, приняли у себя тамплиеров вовсе не случайно. Очень возможно, что они имели какую-то связь с их начальством  беглых храмовников — Приоратом Сиона. Потому и Яков Брюс, их дальний потомок, также вынужденно впоследствии покинувший Шотландию, являлся хранителем этих тайн.

«Брюс был потомственным тамплиером. С 1697 года Яков Брюс был посвященным членом “Общины [Приората] Сиона” и проводил в России ее влияние, главная цель которого на этом этапе состояла во вхождении России в Европу» [145] (с. 29).

Так что не Петр, что нам упорно навязывают «прорубил окно в Европу», но Европа, наоборот, прорубила Петром это самое ей столь необходимое в Россию «окно».

Начиналось же устройство этого масонского сюда проникновения через первое при дворе масонское общество, которое именовалось «Нептуновым».

А что держит в руках Нептун?

Потому этот символ и связывает вскрытую Гриневичем параллель: Петр (Яков Брюс, Лефорт и т.д.) — масонство — Петлюра (Мазепа, Шевченко и т.д.).

Между тем и сама Запорожская Сечь с бритыми наголо людьми, стоящими под трезубцем, столь странным образом связанными еще и с Гришкой Отрепьевым и ему наследующим Вором, выглядит достаточно однозначно:

«Сечь= урина, моча животных [4 Цар 18, 27]» [146] (с. 594).

То есть эти самые «хохлы» место своих постоянных сборищ совершенно открыто именуют испражнениями!

Тут, правда, называлась она вначале несколько по-другому:

«Запорожская Сича (т.е. засека. В 1568 году она уже не существовала)» [132] (с. 496).

Но ведь именуется-то она теперь — Сечь, то есть урина. Так кто ж эту урину учредил?

«В пятидесятых годах XVI века Дмитрий Вишневецкий построил укрепление на острове Хортице и поместил там казаков» [132] (с. 496).

Но ведь именно после посещения князя Острожского и днепровских казаков Адама Вишневецкого некогда отправился объявивший себя Дмитрием самозванец — Гришка Отрепьев. Так что здесь этот клубок масонских связей становится и еще более очевиден. Потому совершенно естественными выглядят и козни выступающего под таким же трезубцем покинувшего этот свет главного российского колдуна-чернокнижника:

«После смерти Якова Брюса стали разбирать его библиотеку в башне. Среди книг отыскались “Философия мистика” на немецком языке, “Небо новое” на русском языке и некоторые другие, упрочившие за их владельцем славу чернокнижника. Но главную книгу Брюса найти не удалось… колдун замуровал ее в стенах башни и своими чарами навлек на башню стихийные силы…» [142] (с. 356).

Яков Брюс скончался:

«…в 1735 году на 66-м году жизни» [142] (с. 356).

Анна Иоанновна:

«….повелела чернокнижника похоронить так, чтобы на все времена избавить землю от нечистой силы, а все его книги и снадобья сжечь» [142] (с. 357).

И это не упущение Петра. Просто по тем самым стародавним временам женских масонских лож вообще не существовало. Потому правящая на тот день очередная дама столь удивительнейшим образом оказалась не в курсе потаенных петровских дел и его духовного руководителя — мастера ложи Нептуна — Якова Брюса.

Хотя, отметим, и спалила она, на всякий случай, наследие чернокнижника Брюса, жест этот вовсе не от признания ей веры русского человека — Православия — самого главного врага масонства и чернокнижия. Ведь в нашей стране она являлась самой настоящей иностранкой. Анна Иоанновна была Русская:

«Императрица, не умевшая говорить по-русски» [147] (с. 141).

Но, повторимся, хоть и фаворит ее, Бирон, был масон, она не могла быть в курсе всех дел закулисы лишь из-за принадлежности своей к женскому полу. Так что исключительно полная невозможность вступления женщин в масонские ложи и объясняет ту столь странную вакханалию дамочек на троне в XVIII в. Ведь ни одна из них, по тем временам, не имела права вступления в тайный орден, что полностью развязывало руки кукловодам, затеявшим у нас нестроения.

Именно тайный трезубец чернокнижников являлся полным хозяином в нашей стране, что не осталось без последствий — в наше время коллеги чернокнижников вообще обнаглели, влепив свой тайный символ в герб изобретенного ими государства.

И.Л. Солоневич достаточно четко проводит параллель по части уже и изначально предательского к нам отношения всех этих рухо-бендеровцев. Вот как он объясняет столь странное наступление Карла на Москву через Малороссию:

«Военные историки считают этот поворот сумасбродством. Как знать? Поход на Москву обещал, в случае успеха, завоевание России — а для этого сорокатысячной армии было, очевидно, недостаточно. Результаты польской интервенции Карл, вероятно, помнил хорошо. Нужно было найти какие-то другие человеческие резервы. Откуда их взять? Я не знаю тех переговоров, которые вел Мазепа с Карлом, но на основании позднейшего опыта переговоров между украинскими самостийниками и германским генеральным штабом — их очень легко себе представить. Вот имеется украинский народ, угнетаемый проклятыми московитами и только и ждущий сигнала для восстания во имя “вiльной неньки Укрiины”. Сигналом к восстанию будет появление Карла. Миллионные массы, пылающие ненавистью к московитам, дадут Карлу и человеческие кадры и готовую вооруженную силу и даже готового военного вождя — Мазепу (впоследствии — Скоропадского, Петлюру, Коновальца, Кожевникова и прочих)» [52] (с. 446).

Между тем Мазепа, что не любят вспоминать историки по обе стороны противостояния:

«…привел на помощь шведам не двадцать тысяч обещанных казаков, а всего две тысячи…» [148] (с. 258–259).

Но смысл всех этих предательств, где Шевченками самостийничество возведено в ранг народного героизма, достаточно однозначен:

«Немногим малороссам известно, что по тайному договору с королем Станиславом и Карлом XII Малороссия, восставшая на Петра, предназначалась целиком Польше, а Мазепа награждался княжеством полоцким и витебским. Стало быть, не о самостийности мечтал он, а о новом подчинении народа ненавистным ляхам» [95] (с. 462–463).

И теперь, зная об организации, в которой состоял князь Барятинский, можно с легкостью угадать те силы, которые вслед за Петром усадили нам на шею еще одну такую же «великую»:

«…показалась приближавшаяся коляска, в которой сидели Григорий Орлов и князь Барятинский; последний уступил свое место Екатерине, и в седьмом часу утра она приехала прямо в Измайловский полк, где подготовленные солдаты, по бою барабана, выбежали на площадь и присягнули императрице» [3] (с. 97).

Таким образом, Григорий Орлов стал ее явным фаворитом. Барятинский же свою роль в этом заговоре счел за лучшее не афишировать. Однако же и он, теперь уличенный Гриневичем в сопричастности к масонству, своей тайнописью вскрывает нам роль этой тайной организации во всех творящихся в России государственных переворотах того злополучного времени. Полученная им у Екатерины II должность подтверждает его причастность к заговору:

«…обер-гофмаршал князь Барятинский, вежливый, обходительный человек…» [149] (с. 98).

Да уж, обходительный…

Но произведенная им попытка остаться в тени выводит на белый свет всю сущность грязных дел этой страшной организации, заставившей очередного впоследствии ими убитого нашего правителя, Павла I, самого вступить в масонство. Таким образом, очевидно, он хотел сохранить себе жизнь. Но вступление в организацию врага не избавило его от смерти — он стал двенадцатым в этом страшном списке русских царей, императоров и престолонаследников, убитых подряд!

Масоны на этом отнюдь не успокоились, о чем и свидетельствует ими продолженная травля русских царей и в XIX и в XX веке.

«В Москве, в глубине Лефортово, находится “уголок погибших дворцов”… На этом месте в 1753 году был построен загородный дом канцлера А.П. Бестужева-Рюмина… в конце двадцатых годов был перестроен архитектором Доминико Жилярди… С улицы перед зданием были устроены каменные въездные ворота с прекрасными львами на них и узорная чугунная решетка. И «знатоки и любители московской старины до сих пор пытаются разгадать смысл и значение художественных образов и геометрических фигур в литых из чугуна украшениях на ограде “Слободского” дворца. Им, например, непонятно, почему Д. Жилярди ввел в оформление шестиконечную звезду»  [143] (с. 140–141). Однако именно такие же звезды были внесены этим архитектором и в иную, не менее знаменитую ограду — Московского университета. Что указывает на явную приверженность Доминика Жилярди иудаизму. Самый же жгучий интерес у специалистов и любителей вызывали надписи, считающиеся ими латинскими, которые на поверку оказались знаками праславянского письма. Гриневич перевел зашифрованную масоном Жилярди надпись на чугунной ограде масонского гнездовища Бестужева-Рюмина: «”Хасид Доминико Жилярди имеет в своей власти повара Николая I”. Закончив восстановительные работы над Слободским дворцом, в 1830 году Д.И. Жилярди выехал в Италию и жил там до самой смерти, долго и счастливо. Николай I умер в 59 лет. Ходят легенды, что его отравили. И травили якобы тем же способом, что и Наполеона: маленькими дозами яда в течение многих лет»  [143] (с. 147).

«…как считает Череп-Спиридович, Император Николай I был отравлен доктором Мандт, подкупленным “скрытой рукой”. Он умер в полном расцвете сил» [151] (с. 453). Такова месть масонов за неудачу Декабрьского дворцового переворота. Но и не только за нее. Именно хасид Жилярди взял на себя его убийство. И вот почему: «Николай I по отношению к российским евреям был весьма энергичен. Историки отмечают, что при нем была издана половина всех законодательных актов о евреях, совершенных от Алексея Михайловича и до смерти Александра II, притом государь сам вникал в это законодательство и руководил им (Еврейская Энциклопедия, т. II, с. 709)»  [150] (с. 103).

Но ведь куда как в более страшном «злодействе» «запятнал» себя убиенный масонами этот русский царь — в защите от басурманского засилья русского человека в Белоруссии:

«Стремясь затушить в Белоруссии постоянное “кипение страстей”, правительство Николая I провело некоторые крутые реформы. Так, в 1840 г. было отменено действие на белорусских землях Статута Великого княжества Литовского, которым пользовались здесь три с половиной столетия, стало обязательным делопроизводство на русском языке, закрывались местные [на польском или литовском языках — А.М.], а открывались русские начальные школы и гимназии, на все административные должности назначались русские чиновники и т.д. В 1839 г. Полоцкий церковный собор принял продиктованное царем решение об объединении униатов и православных, из чего опять же вытекал целый ряд мер русификации, в первую голову крестьянства» [152] (с. 118).

И это понятно почему: поляков, немцев или литовцев обращать в Православие никто не вознамеривался. Потому вернули в лоно Церкви лишь тех людей, которые, еще до ухода в латинскую ересь, были все же русскими. В том-то и заключалась эта пресловутая «русификация».

А вот и очередное его «преступление» перед кагалом:

«…при Александре I, высочайшем покровителе всей и всяческой мистики, министр духовных (!) дел князь Голицын был членом близкой к “хлыстам” и скопцам секты, известной как “корабль Екатерины Татариновой”. Только Николай I разогнал всевозможные “корабли”, “кружки”, сектантские колонии и еретические общества» [50] (с. 414).

Так что Николай I имел много прегрешений перед местечковым кагалом, за что и пострадал.

Здесь, правда, закрадывается некоторое сомнение: а что ж это, в таком случае, если весь двор просто кишел масонами, а повесили-то лишь пятерых, как ему удалось все ж оставаться живым так удивительно долго?

Когда распутываемые нити заговора декабристов привели к высшим государственным сановникам, Николай I понял, что у него имеются два пути решения вопроса. Первый: передушить всех высших государственных сановников единовременно — без разбирательств и волокиты. И если он не успеет или передушит не всех и не сразу, то тут же будет убит масонами сам. Мало того, если ему и удастся выполнить задуманное, то кем же он сможет их всех заменить: найдет ли он во всем государстве хотя бы с десяток дворян, не имеющих отношения к масонству, опутавшему к тому времени всю империю?

Потому им был избран все же второй вариант — оставить все как было, лишь формально запретив эту организацию, столь серьезно подрывающую устои его государства.

А вот что обнаружилось в ходе следствия о самих стражах престола:

«…не менее 61 генерала сами дали подписки о том, что состояли в масонских ложах, включая и создателя III отделения и корпуса жандармов графа А.Х. Бенкендорфа, также бывшего замешанным в заговоре декабристов, как и его правой руки Л.В. Дубельта» [8] (с. 421).

Но это сказано лишь о тех, кто оказался слишком явно связан с заговорщиками, и чья причастность к ним могла быть легко обнаружена. Но и названная цифра вполне достаточна чтобы Николай I понял, что опереться ему просто не на кого!

Здесь требовалось очень много времени, чтобы создать, в альтернативу имевшемуся у него на тот момент войску, что-то вроде опричнины Иоанна IV. Но и сама опричнина, как теперь выясняется, вовсе не дает никакой гарантии упастись от отравителей. К тому же и времени для создания генотипа самого опричника, стоящего в крепости веры наравне с монахом, у него также не было. Да и сам он лично к подвигам Иоанна IV, большую часть жизни проведшего в постах и молитвах, воспитанный при масонском либеральном дворе, был не слишком-то и способен.

Потому был избран противоположный вариант:

«В конце концов, Император принял решение оборвать следствие относительно всех высокопоставленных особ, прямо участвовавших в заговоре…

Обстоятельства следствия показывают, что изначально Царем было принято решение сознательно ограничить круг обвиняемых и ни в коем случае не доходить до корней заговора и не пытаться искоренить его в самых его основах. По каким-то причинам Царь счел это опасным для себя и сам ограничил круг обвиняемых (см.: [153], [154])» [8] (с. 417).

В общем, в данной ситуации Николаю I как-то удалось разойтись с подкопавшимся под основы государства масонством по-турецки. То есть каждый остался при своих:  казнили лишь видимых участников заговора. Истинные же его руководители, высшие государственные сановники, так и остались в тени.

Как же удалось лишь волей случая оставшемуся в живых императору поладить с предателями, преспокойно продолжающими править его государством?

А все очень просто: главной целью масонства всегда являлась борьба с Православием. К тому времени замена наших русских ценностей «ценностями» заграницы была прекрасно отлажена и практически все высшие учебные заведения взращивали самых настоящих врагов русского народа — либералов. Потому лагерь отступников от Русской Веры в самой России ежегодно количественно только возрастал. Что вполне устраивало масонство. И, наоборот, очередной пусть даже успешный государственный переворот мог лишь принудить русский народ произвести ответную на цареубийство реакцию и, скинув со своей шеи петровских кровососов, вернуться к своему исконному государственному устройству — Святой Руси.

Потому вовсе не в интересах масонов было в тот момент затевать государственный переворот. Но и правителю, волею случая все же оставшемуся в живых, затевать безперспективную войну с масонством было делом рискованным ничуть не менее. Потому, разузнав всю грандиозность заговора, но не имея в своей среде союзников, чтобы с заговорщиками расправиться, он решил начатое следствие все же оборвать. Да и сам Николай I был из их же среды. То есть полностью чуждым основной массе населения страны, в которой являлся правителем. Потому никто никого не тронул и все основные игроки остались при своих.

«Здесь повторилось тоже самое, что и в нашей стране в наше время, в 1991 г., когда партийная номенклатура распустила партию, уйдя от ответственности, но не уйдя от власти и успев “перековать” психологию народа по своим шаблонам, после чего “партия” стала просто не нужна для выполнения новых задач» [8] (с. 419).

Потому скомпрометировавшее себя масонство, как и полутора веками позже раввинский голем — СССР, отслуживший положенные ему 70 лет, вовсе не самоликвидировалось, но просто убралось с глаз долой. Официально ложи были запрещены, но сами масоны остались целы и невредимы. Потому подкоп под основы государства продолжился. Но в несколько иной форме, нежели до провалившегося государственного переворота. Ушедшее в подполье масонство выпестовало организацию, которая и позволила этим невидимым кукловодам довести Россию до революции. И помогла им в этом та самая прослойка общества, которая со времен Петра воспитывалась в духе космополитизма и подражания Западу.

Вот как существо этого образования истинно революционного класса общества — от Петра к Ленину — трактует знаток масонства Борис Башилов:

«…оценки личности Петра не верны, или неверен вывод, который делают историки, называя государственного деятеля “без элементарных политических понятий, не умеющего понимать ни исторической логики, ни физиологии народной жизни”, “гениальным человеком и великим реформатором”. Большинство представителей эмиграции  совершенно ошибочно воображают, что изобретателями идеологического или, как принято говорить, “социального” заказа являются большевики. На самом деле изобретателями социального заказа являются масоны. Эту масонскую традицию всегда широко применял и Орден Русской Интеллигенции. Прославлялись только те историки, которые придерживались основных масоно-интеллигентских мифов: о варварстве Московской Руси и ее неизбежной гибели, гениальности Петра, благодетельности осуществленной им революции, миф о “Екатерине Великой”, о благодетельности будто бы царствования Александра I и реформ масона Сперанского, мифа о “сумасшествии” Павла I, мифа о “диком деспотизме” Николая I и т.д.» [155] (с. 5).

И пропаганда, целенаправленно вносимая в прессу из суфлерской будочки закулисных представителей властителей мира сего, в конце концов, сделала свое дело. Вот почему:

«…к середине 20-х годов руководство ордена уже не было заинтересовано в массовом распространении масонских лож и пошло на их закрытие: дело масонского просвещения уже было поставлено к тому времени на поток и масонские ложи сохранялись только для ученого мира, литературного и для среднего и высшего чиновничества. И когда, к началу XX века, созрела политическая необходимость, появилось и политическое масонство, создавшее политические партии: кадет, эс-деков и эсеров» [8] (с. 441).

Таким образом, безтолковыми жучками короедами и была подготовлена как смерть России, так и своя их собственная: вышли живыми из этой мясорубки лишь очень немногие из вольнокаменщического братства.

 

 

 

 

И вот каким образом масонам удалось науськать рассаженных Петром на нашем российском дереве короедов на столь затем странно случившееся самоубийство:

«Всякого, кто изучает работу организаторов Ордена Русской Интеллигенции — Герцена, Белинского, Бакунина и их последователей, фанатичных врагов всего русского, поражает одно странное обстоятельство — поразительная бездеятельность III Отделения» [155] (с. 55).

И вот в чем, что выясняется, заключается весь секрет этого странного бездействия. Во главе политической полиции оказался масон — Бенкендорф:

«Дело политического розыска попало в масонские руки, братья каменщики могли работать совершенно спокойно. Движение декабристов, направленное против монархии, не умерло. Масоны не смирились от неудачи 14 декабря. Они ушли в подполье и повели строго конспиративную работу.

Фигура Бенкендорфа, действительно, весьма подозрительна. Пушкина, самого выдающегося представителя развивавшегося национального направления, он упорно травил, изображая его в глазах Николая I как закоренелого революционера, а против деятельности действительных революционеров Герцена, Белинского, Бакунина и других не предпринимал решительных мер. Все перечисленные организаторы Ордена отделывались самыми незначительными взысканиями и творили, что хотели» [155] (с. 55–56).

И вот каким вероломным методом удалось этому масону втереться в доверие императору:

«Возвышение Бенкендорфа произошло, действительно, при странных обстоятельствах. Возвышение его и доверие к нему Николая I началось после того, как он нашел будто бы в бумагах Александра I, которые он разбирал по поручению Николая I, свою записку о заговоре декабристов, поданную им покойному императору якобы еще в 1821 году. Эту свою докладную записку о декабристах Бенкендорф показал Николаю I. Николай I поверил Бенкендорфу, что он является противником тайных обществ, принял его проект организации III Отделения и назначил Бенкендорфа его главой. Никаких отметок Александра I на поданной якобы Бенкендорфом докладной записке НЕ БЫЛО. Была ли записка подана Александру I или ее Бенкендорф написал уже после восстания декабристов, чтобы втереться в доверие к Николаю I, — это НЕ ИЗВЕСТНО» [155] (с. 56).

Вот такого вот рода «помощнички», судя по всему, и окружили в тот момент вступившего на престол молодого еще не опытного в дворцовых интригах государя.

Так ведь другого сорта барчука по тем временам еще и не было. На кого ему можно было опереться?

На Пушкина, Александра Сергеевича. Но именно его и его окружение и взяли под пресс ополчившиеся против национально мыслящих людей масоны.

Но своей смертью не довелось умирать и Николаю I: для победы в Крымской войне масонам пришлось прибегнуть к убийству и этого императора.

Следующей жертвой масонов в нашем списке является царь демократ Александр II.

Но не только склонностью к демократии отмечена его биография, но и прямым потворством ниспровергателям престолов — масонам:

«…по данным английской масонской литературы середины XIX века, “имеется указание на то, что с 1857 по 1866 год ложи были официально разрешены правительством Александра II, который, судя по многочисленным данным, сам принадлежал к английскому масонству” (ЦХИДК, бывш. Особый Архив, ф. 730, оп. 1, д. 172, лл. 15 и 18).

Н. Берберова со ссылкой на кн. В.Л. Вяземского сообщает, что Александр II еще до восшествия на престол был английским масоном. Масонами также были граф Панин и министр Лорис-Меликов (Берберова Н. Люди и ложи. Нью-Йорк. С. 171). Судя по характеру реформ Александра II, его увлечению либерализмом и той лавине преобразований, которые он и подобранные им министры обрушили на страну, так дело, видимо, и обстояло» [8] (с. 397).

Однако ж и его, как и Людовика XVI, Густава III, Павла I, предательства интересов своего народа, в угоду строителям всемирного концлагеря — «регулярного государства» Лейбница, не спасли: и этот масон пал жертвой гидры, вскармливаемой им же самим.

Вот какое наследие досталось Александру III: «…руководящий слой чиновничества в России был весь пронизан немецко-польско-еврейским элементом. В таких условиях защищать русские национальные интересы и интересы Православной Церкви было не много желающих. Ведь и в самой России при Александре II было закрыто много церквей и большая часть церковноприходских школ. Именно поэтому новый Царь Александр III начал в кадровой политике именно с национального вопроса, сократив долю инородцев в высших эшелонах власти более чем в два раза: с 34% до 14%» [8] (с. 411). То есть принявший правление в России монарх, что явилось для высаженных Петром на шее государства паразитов полной неожиданностью, впервые, пожалуй, за все три века царствования Романовых, проявил интерес не к созиданию при деятельном участии масонства мирового концлагеря, но к национальным интересам своей страны. «Он первый гордо и честно заявил, что Россия для русских, что русский народ должен стать хозяином своей земли» [121] (с. 340). И действительно, в его благословенное для русского человека царствование: «Народ богател, сумма вкладов в сберегательные кассы увеличилась в 33 раза» [121] (с. 336). После такого разве долго проживешь? А потому насильственная смерть монарха в приведенном страшном списке вполне закономерна. Но это стало иметь видимость лишь теперь, когда явственно прорисовались контуры мотивировки его убийства врагами русского народа. Однако и тогда эта смерть выглядела уж очень подозрительной: «…славившийся огромною силою и крепким здоровьем, государь скончался неожиданно для всех…» [18] (с. 51). В пророчествах старца Илиодора Глинского, которые были известны еще в эпоху царствования Александра II, имеется описание явной предумышленности смерти монарха, вставшего на пути у революционеров: «…сей звезды дни таинственно были сокращены. Се — звезда императора Александра III! — возвестил мне вещий голос» [18] (с. 53). А непревзойденные способности таинственно сокращать жизнь как раз и имеют  масоны. И вот, в данном случае, за какие перед все той же сектой «прегрешения». Оказывается, что при Александре III: «Закрывались костелы, в Польше [в Белоруссии — А.М.], униаты приводились в “лоно православия”, подвергались жестокому гонению инородцы» [118] (с. 173). То есть состав партии отравителей, предоставленным нам нынешними шаманами от истории, раскрыт ими же самими теперь вполне конкретно. Это поляки, униаты и прочие инородцы. И над всеми над ними — масоны как руководящее звено. «Бывший французский министр иностранных дел Флуранс, потрясенный известием о кончине Императора Александра III, написал для “Золотой книги” нижеследующее: “Император Александр III был истинно Русским Царем, какого до него Россия не видала. Конечно, все Романовы были преданны интересам и величием своего народа, но, понуждаемые желанием дать своему народу западноевропейскую культуру, они искали идеалов вне России, вне мира чисто московского; они искали эти идеалы то во Франции, то в Берлине, а также отчасти в Швеции и в Англии. Император Александр III пожелал, чтобы Россия была Россией, чтобы она прежде всего была русскою, и сам он подавал тому личный пример. Он явил собою идеал истинно русского человека. В этом смысле память о нем навеки сохранится среди русского народа, видевшего в своем Царе чуть ни легендарного великого героя”» [121] (с. 339).

Масонам, что и понятно, Россия для русских не слишком-то и подходила. Ведь увеличение достояния ее народа сильно препятствовало задуманным ими бурям и потрясениям. Потому дни Императора были ими таинственно сокращены.

И если учесть, что следующий русский царь был зверски убит ими же, то получится, что цепь убийств прошла практически безпрерывно со времени отравления царицы Марии Ильиничны Милославской и до ритуального убийства семьи последнего русского царя — Николая II!

Сократились они и у Павла I, заигрывавшего с масонством, но затем попытавшегося от него избавиться. Здесь помог осуществить заговор его же наследник — родной сын Александр. Но и его от преждевременной кончины не избавили заигрывания с теми же силами. И вот за какие прегрешения он впал у этой тайной секты в немилость. Сначала его реформы приводят ко вполне желаемому масонами результату:

«В 1812 году по инициативе главноуправляющего духовными делами иностранных исповеданий А.Н. Голицына в России было организовано Библейское общество» [156] (с. 223).

«…Библейское общество признавало себя выше всех частных церквей, выше православной и желало работать в интересах универсального, чистого христианства, включающего в себя все христианские вероисповедания. Руководил обществом масон А.Н. Голицын, он же — обер-прокурор Синода» [145] (с. 196).

Вот как отзывается о тех и даже последующих временах Филарет (Дроздов) Московский:

«Кажется, мы уже живем в предместье Вавилона, если не в нем самом» [145] (с. 197).

И вот это-то возглавляемое масоном общество, именуемое библейским:

«С 1820 г. …начало работу по переводу книг Ветхого завета с еврейского оригинала [а еврейский, то есть хананейский, никогда оригиналом языка Библии не был — А.М.). В начале 1822 г. был опубликован перевод книги Псалмов, в 1823–1825 гг. началось печатание русского перевода Пятикнижия. Деятельность Российского библейского общества вызывала резкую оппозицию… со стороны Синода православной церкви, опасавшегося, что перевод Ветхого завета на русский язык вызовет распространение ересей и будет способствовать росту влияния протестантизма и масонства. Уже в конце 1824 – начале 1825 г. отдельные тиражи Пятикнижия были сожжены на кирпичных заводах. В ноябре 1825 г. Александр I запретил выпуск в свет и использование уже подготовленных и напечатанных переводов» [156] (с. 223).

А когда, интересно, он был убит?

«…19.11 (1.12). 1825, Таганрог…» [137] (т. 1, с. 139).

То есть все в том же ноябре — сразу же после того, как вступил в противоречия с кагалом!

Кем убит?

В последнюю свою поездку на юг России он общался в основе своей с инородцами и иноверцами: немцами менонитами и поморскими духоборами, караимами и мусульманами. Причем с большим участием, являясь в те времена некоторым подобием главы нынешнего апостасийного МП, что российским императорам было присвоено еще Петром Первым, посещал молельные дома всеразличных сектантов, кирхи, мечети и синагоги:

«Александр I общался не только с христианами, но и с евреями и мусульманами»  [21] (с. 28).

Вот как порой выглядели посещаемые им камлания мусульман, в частности, описываемое лейб-медиком Александра I, Д.К. Тарасовым, которому довелось присутствовать на одном из таких в Бахчисарае за неделю до смерти императора:

«…при государе я находился и был чрезвычайно удивлен молитвоприношением этих турецких монахов. Обряд их состоял в том, что они, среди мечети, в числе человек пятидесяти, стали в круг и начали с заметным усилием кланяться очень скоро и низко, производя при этом очень дружно и в такт  восклицания, очень похожие на хрюканье свиней, и это продолжали до тех пор, пока от усталости начали некоторые из них падать в обморок. Каждого упавшего немедленно уносили в сторону, и старший из дервишей нагибался над ним и, казалось, что-то шептал ему на ухо. Прочие дервиши продолжали свое хрюканье, и когда несколько их попадало, тогда эта молитва и кончилась» [157] (с. 184).

И вот в каких антисанитарных условиях все это свинское хрюканье происходило:

«…во дворце бывших татарских ханов, столь же грязном и неудобном в действительности, сколько великолепном в стихах нашего великого поэта» [158] (с. 516).

Но не только хрюканьями мусульман, сопровождаемом зловонием никогда не чищеных помещений, услаждал свой «утонченный» слух этот «Благословенный» отцеубийца — императорствующий масон-демократ. Глава, при всем при этом, РПЦ. Там же, недалеко от Бахчисарая, он, словно уже нынешние наши опускающие мир в апостасию главы МП, собравшие на «религиозный саммит» шаманов от ледяной тундры и до самой до Австралии, после чего перестал ежегодно сходить в Иерусалиме Благодатный огонь (после лета 1906 г. устраиваемые там представления — фикция), посещал и молельню крымских караимов:

«Государь входил в их синагогу… Потом его величество посещал начальника караимов, у коего была приготовлена великолепная закуска из всех богатых сластей Востока» [157] (с. 185).

А ведь, напомним, в то самое время, когда Россией правили наследники Петра Первого, упразднившего Патриаршество, Александр I являлся главой Русского Православия!

Что ему могло воспоследовать за такое антиканоническое общение с иноверцами?

То и воспоследовало. 29 октября (10 ноября) Александр II, сразу же после посещения традиционно загаженного мусульманского дворца с одержимыми хрюкающими дервишами:

«…поехал в Джуфут-Кале, главное место караимских колоний, где посетил несколько синагог…» [158] (с. 516).

И, что и следовало ожидать, доездился:

«Однажды после обеда в одной из синагог он почувствовал себя плохо [это произошло 10 ноября — буквально, спустя неделю после запрещения им выпуска фальсифицированных книг Ветхого Завета — А.М.], и 1 декабря 1825 г. [19 ноября по старому стилю — А.М.] умер в страшнейших муках. Врачи установили, что он был отравлен известным медленно действующим ядом “Аква тофяна”» [21] (с. 28).

То есть смерть от руки резников настигла его в тот же самый момент, когда он только лишь в самой малой степени посмел ослушаться стоящих за его спиной представителей кагала. И это после стольких лет неусыпной работы на него!

«…официально было объявлено, что он заболел тифозной лихорадкой» [159] (с. 212).

Но смерть бывшего покровителя масонства, что ни для кого не секрет, являлась явно насильственной, ни к каким «лихорадкам» не имеющая никакого и приблизительного отношения:

«От действия яда лицо его почернело. Хоронили императора в закрытом гробу» [159] (с. 212).

«…сделали восковую накладку, а гроб свинцовый в 80 пудов» [121] (с. 280).

«Потом, как “обычно” в таких случаях, распространили фальшивые слухи, что царь якобы уединился в Сибири и проживал там под именем Федора Кузьмича» [159] (с. 212).

 

 

Так что масонский след виден невооруженным взглядом во всехвосемнадцати убиенных подряд наследниках и императорах Российской Империи!

 

 

Сущность возведенной с помощью все тех же сил расхитительницы нашего государства, среди сорок-воровок натворившей более всех «дел», названной именно за это «Великой», также просматривается вполне определенно. После столь удачно ею произведенного масонского переворота сразу несколько групп царедворцев, возможно и не догадываясь, что готовят престол именно для нее, совершили очередную запланированную масонством акцию по отъему престола у очередного престолонаследника. А потому и получили за свои услуги достаточно немалый куш от приобретенного этой немкой, скроенного Петром антирусского государственного образования:

«…императрица не поскупилась на чины, деньги, ордена и государственных крестьян. Григорий Орлов — камергер, Алексей — майор в Преображенском полку, обоим — ордена Александра Невского. Кирилле Разумовскому, Никите Панину, князю Волконскому — пожизненные пенсии по пяти тысяч рублей…» [160] (с. 40).

А ведь главными заводчиками данного предприятия были именно масоны:

«Вдохновителем заговора против Петра III был Панин, а главный участник переворота — Григорий Орлов, которые оба принадлежали к масонству и играли в нем видную роль» [121] (c. 160).

Вот что сообщает Андрей Болотов о попытке Григория Орлова втянуть его в готовящийся заговор. Болотов, несмотря на все старания Орлова, заподозрив что-то не ладное, тогда все же отклонил попытку сделать ему предложение принять участие в заговоре по следующим причинам:

«Более всего подозревал я, что не по масонским ли делам то было?

Принадлежал он, как то известно было мне, к сему ордену. И как он не однажды меня и в Кенигсберге еще ко вступлению в оный уговаривать старался, но я имея как-то во всю жизнь мою отвращение как от сего ордена, так и от всех других подобных тому тайных связей и обществ, не соглашался к тому никак; то приходило мне в мысль, не хотел ли он и тогда заманить меня в оный, и не за тем ли призывал меня с таким усилием, но истинной причины никак мне и в голову не приходило» [140] (письмо 95-е).

Истинной же причиной Григория Орлова, любовника Екатерины, являлась попытка склонить Болотова к участию в заговоре. И все потому, что не хотели шарахающиеся от тайных обществ люди, каковых в России было все же большинство, принимать участие в заговорах, случающихся в те времена один за другим. Вот по какой причине практически все главенствующие лица в «эпоху переворотов» имеют принадлежность к масонству.

 

 

 

 

Масоны в борьбе против Русской Церкви

 

 

И выгоду каждый для себя, что затем подтвердится, получили практически все участники этого масонского заговора, очистив престол от императора, не в меру заигравшегося с ними в масонскую «конспирацию», тем пытаясь снискать себе от них похвалу:

 

«…Екатерина выпихнула с престола мужа, которого тут же и придушили ее помощники» [160] (с. 46).

Все эти масонские перевороты всегда были направлены в первую очередь против Православия. Их сближает тайна беззакония, которой они пытаются неукоснительно следовать всегда. Поселянин по этому поводу замечает:

«К сожалению, не сразу после Петра стали возглавлять Россию наши императоры, которые были покровителями православной веры…» [51] (с. 785).

Не являлись ей покровителями и выдвинутые в свое время Петром церковные иерархи. Среди них, в первую очередь, следует отметить:

«…Феофана Прокоповича, не скрывавшего своей склонности к лютеранству» [119] (с. 314).

«Про него говорили, что он не признает церковных преданий и учения святых отцов, смеется над церковными обрядами, акафистами… хулит церковное пение… желает искоренения монашества» [119] (с. 315).

Назначаемые же Екатериной II обер-прокуроры Св. Синода своими нововведениями пытались:

«…ослабить и сократить посты, уничтожить почитание икон и св. мощей, запретить ношение образов по домам, сократить церковные службы… отменить поминовение умерших, дозволить вступать в брак свыше трех раз и запретить причащать младенцев…» [51] (с. 785).

С 1750 г. в Петербурге существует масонская:

«Ложа Скромности…» [161] (с. 146).

Которая, судя по всему, от излишней скромности не пострадала — обер-прокурором Св. Синода являлся ее мастер стула — масон Мелиссино! То есть стоящий во главе тайной секты сатанист фактически возглавлял нашу Русскую Соборную Апостольскую Церковь!

«…обер-прокурор Святейшего Синода того времени  — с 1763 по 1768 — граф И.И. Мелиссино не скрывал свою ненависть к Христианству, был крупным масоном и атеистом» [162] (с. 12).

Вот что сообщает о нем в своем дневнике от 5 марта 1776 г. его брат по масонской организации французский дипломат де Корберон:

«…был в ложе, управляемой генералом Мелиссино; он слывет за человека, обладающего высшими знаниями» [89] (с. 50).

Понятно дело, алхимическими знаниями. Именно ими столь интересовался и сам Корберон. И вот что в своем письме от 4 октября 1776 г. он сообщает после того, как ему посулили и самому вступить в эту ложу:

«Дело идет о превращении металлов в золото, и меня сейчас же посвятят в тайны, ведущие к этому драгоценному знанию. Я тебе говорил о ложе Мелиссино и о составляющих ее семи степенях. Седьмая и последняя из них, которая называется Капитулом (Chapitre), знакомит с первичной материей, и с процессами, которым она должна быть подвергнута для достижения высшей цели. Правда, никто еще из членов Капитула не нашел того, что все ищут, но все убеждены в существовании искомого… Я буду очень рад сделаться членом Капитула, как мне это обещали, и тогда передо мною будут открыты все данные по этому вопросу» [89] (с. 122).

То есть Мелиссино, что свидетельствует в своих письмах французский дипломат де Корберон, и действительно возглавлял алхимическую масонскую ложу. А попутно к тому, что просто обливает ушатом ледяной воды и валит с ног, возглавлял еще и «Русскую Церковь» того времени…

Так что все сказанное о засилии сатанистами в рассматриваемые нами времена нашей высшей церковной иерархии является правдой, подтверждаемой даже мемуарной литературой.

«И уже не потрясает нас сменивший Мелиссино на его посту П. Чебышев, любивший поразить собеседника фразой: “Да никакого Бога нет!”» [163] (с. 39).

Не потрясут и его нравы, слишком естественные для царедворцев этой эпохи:

«…он довольно свободно относился к казенным денежным средствам, находившимся в распоряжении высшего церковного учреждения, и усвоил себе привычку делать иногда крупные позаимствования из синодальной казны» [121] (с. 182).

То есть воровать совершенно в открытую, не изнуряя себя в излишках на этой почве каких-либо сантиментов.

Таковы были нравы екатерининского двора. Потому даже масонов настораживает:

«…насажденное руками просвещенной императрицы “вольтерьянство”, с необычной быстротой, подобно поветрию, охватившее собою широкие общественные круги» [161] (с. 133).

Между тем, это некое, как и по сию пору многие считают, лишь легкое модное поветрие, на самом деле, имеет свое происхождение из разработок вполне конкретной организации — вольных каменщиков:

«…фернейский мудрец Вольтер играл в ту же игру и был вольным каменщиком не малого градуса. От этого градуса он черпал всю свою неистощимую ненависть к Христовой Церкви» [8] (с. 109).

Вот откуда у глобальной доктрины большевиков, подхваченной воинствующими безбожниками, ноги растут.

От того времени, судя по всему, и досталась нам очень темная история о канонизации одного из подручных Петра — Дмитрия Ростовского. Такое могло стать возможным лишь при прокуроре Св. Синода типа Мелиссино. И вот чем означилась отмеченным Екатериной при масонском перевороте «просветителем» Новиковым связь между ним самим, Мелиссино и Дмитрием Ростовским. Вот какими масонскими произведениями в повествовании масонов о масонах отмечается «просветительская деятельность Новикова и Шварца»:

«Знакомясь с теми изданиями отдельных книг, которые печатает Новиков в это время в своей типографии, мы находим в них… Дневные записки Дмитрия Ростовского… Новиков выпускал в свет такие книги, которые соответствовали новому пониманию им христианства…» [161] (с. 194).

То есть именно такого рода произведения, которые согласовывались исключительно с масонской доктриной, оставил нам в наследство этот пришелец с Запада, насаждавший театр в монастырях и обучение риторики и пиитики в церковных школах.

Но ведь и при лишении русского человека подобия образа Божия неизвестно кем объявленный святым этот самый Дмитрий тоже свою руку приложил:

«В 1705 г. в Ярославле Дмитрий, митрополит ростовский, в воскресный день идучи домой из собора, встретился с двумя еще не старыми бородачами, которые спросили его: велено брить бороды, а им пусть лучше головы отсекут, чем бороды обреют» [164] (с. 78).

И это все потому, что на Святой Руси:

«Люди с блудоносным образом, то есть с бритой бородой, почитались еретиками» [121] (с. 109).

На что был таков ответ кем-то из петровских птенчиков зачисленного в святые этого более чем приземленного «святителя»:

 «“А что отрастет, отсеченная ли голова или сбритая борода?” — переспросил владыка. В дом к митрополиту сошлось много лучших горожан, и начался диспут о бороде, об опасности брадобрития для душевного спасения, ибо сбрить бороду значит потерять образ и подобие Божие» [164] (с. 78).

Таким-то вот образом этот «святоша» из гнезда Петрова и вел свою вредоноснейшую антицерковную пропаганду. Причем, в том числе и письменно:

«…Димитрий счел своей обязанностью написать рассуждение “Об образе божии и подобии в человеце”, которое несколько раз печаталось по приказанию Петра» [44] (с. 327).

То есть произведения впоследствии «канонизированного» масонами «святого» прекрасно помогали царю-антихристу в деле оболванивания своего народонаселения. Этот самый       «святой» потому и перепечатывался Петром, что пел в унисон его идеям. Но и не только его — царя-антихриста, но и его последователям. Ведь Дмитрия Ростовского почему-то печатали всегда лишь самые крупные масоны: Петр Первый и Николай Новиков.

Потому и сам этот западного образца «святитель» указывает на ненужность в Русской Церкви института Патриаршества. Он ратует за переподчинение Русской Церкви оборотню, уже взгромоздившемуся на престол подножия Престола Господня, а теперь требующего переподчинения Православной Церкви лично себе:

«…святитель Дмитрий Ростовский прямо указывает на то, что православный царь есть живой образ Господа и предводитель воинствующей Церкви» [165] (с. 219).

Ну, а если этим царем является сам антихрист?

Вот для него и истреблялась главная преграда — русское церковноначалие. Затем обезглавленной Церкви, следуя все тем же планам, надлежало пройти духовную переориентировку: поклонение Творцу заменить поклонением антихристу, пришедшему во имя свое.

Но если Петру добиться мирового трона так и не удалось, то работу по изничтожению Русской Веры продолжили «птенцы», густо рассаженные в священном синоде, учрежденном им вместо патриаршества. И эти люди, назначаемые после смерти Петра временщиками и временщицами, к нашему Православию вообще не имели никакого отношения. Вот при каких обстоятельствах был канонизирован масонский протеже — Дмитрий Ростовский.

И если учесть, что сатанинское масонство и Русскую Церковь при Екатерине возглавлял один и тот же человек, то с этой «канонизацией» будет все ясно абсолютно так же, как и с уже нынешней канонизацией Томаса Мора — автора знаменитой «Утопии».

И теперь станет вовсе неудивительно, что масонская ложа «Скромности»:

«…при мастере стула Мелиссино следовала его системе…» [161] (с. 146).

То есть даже система поклонения Бафомету была лично его. И вот какими полномочиями он, как и все ему подобные оборотни, в те времена был наделен:

«…обер-прокурор мог не допустить до обсуждения в синоде любую бумагу и приостановить всякое решение высшего органа церковного управления. Дело в том, что все постановления Св. синода приводились в исполнение лишь после того, как были скреплены подписью обер-прокурора» [166] (с. 34).

И вот кем являлся этот самый обер-прокурор, в те времена обычно масон или безбожник:

«Учрежденный при Петре I Св. Синод был признан всеми восточными патриархами — в утвержденной для Св. Синода грамоте они именовали его “братом во Христе” и усвояли ему патриаршие права» [166] (с. 78).

И патриаршие права, что выясняется, имели в те времена самые отъявленные безбожники. В том числе и Мелиссино — мастер ложи «Скромности».

Так что этот масонский шабаш на развалинах нашей державы, в свете вышеизложенного, теперь уже не кажется чем-то непонятным и непознанным, но указывает пальцем на «дела» сороки-воровки, именно за них провозглашенной «великой».

А вот как Екатерина забавлялась со своими липовыми священниками:

«Она заставила членов святейшего Синода посещать итальянскую оперу и в письме к Гримму так потешалась над монахами, которым волей-неволей пришлось насладиться “мирским” развлечением: “Святейший Синод был на вчерашнем представлении, и они хохотали до слез вместе с нами”» [149] (с. 42).

Но это еще не был предел разгула святотатств:

«…огромная часть монастырских имений была роздана императрицей в дар ее фаворитам…

Закрылись при церквях и монастырях множество школ, больниц и богаделен… Эта реформа была в глазах народа большим грехом, ибо на пожертвования в пользу церквей и монастырей, о чем было сказано выше, Церковь всегда смотрела как на посвященное Богу» [51] (с. 786).

Поселянин приводит цифры ущерба, нанесенного Русской Церкви потомственным петровским протестантизмом, поддержанным его дел наследницей — Екатериной II. Он выражен следующими показателями:

«Из 954 раньше существовавших монастырей почерком пера было осуждено на уничтожение 754, осталось двести, лишь пятая часть русских монастырей!» [167] (с. 108).

И не только сами монастыри:

«При Екатерине изымались имения, которые в основном отказывались монастырям по духовным, на помин души. По упразднению братии (было ликвидировано четыре пятых обителей) и сам помин души делался невозможным» [169] (с. 413).

То есть не только кресты и церковные ограды столь странным образом заинтересовали эту сороку-воровку, но и вообще все те пускай даже и мизерные суммы, которые истинно русский человек жертвовал на помин души.

Но не только на имущество, но и на сами наши кресты покусилась эта цареубийца, с легкостью переступившая через труп своего законного мужа. Даже древнейший в Новгороде храм, устроенный на месте несколько ранее воздвигнутого Владимиром капища Перуну, где ему приносились идольские жертвы, она приговорила к разрушению отнюдь не игрушечному:

«Много бедствий испытал храм истинного Бога, на урочище идольском Новгорода, удержался однако в качестве обители до 1767 года, и тогда только упразднен… после упразднения первоначальной обители Перыньской, все ее принадлежности перенесены были в Юрьев…» [168] (с. 234).

Так что «славные дела» царя-антихриста, полностью продублировавшего основу политики Лжедмитрия, были продолжены самозваной императрицей, с Русской Церковью расправлявшейся подобно своим в этом деле предшественникам. Однако ж данный момент, судя по всему, был не менее критическим, чем тот, когда Петр пожелал снести московские часовни. И русский человек, как и тогда, при царе-антихристе, дружно встал на защиту своих святынь:

«…начались сильные крестьянские волнения…» [170] (с. 1427).

Вот где истоки пугачевщины! А нам все талдычили о каком-то таком революционном порыве масс. А бунт-то был, наоборот, — контрреволюционным!

«К[омиссия о духовных имениях] экономии вступила в 1763 г. в заведывание церковными вотчинами. Крестьяне противодействовали бунтами, посланным офицерам, и это побудило Ком. просить императрицу позволить усмирить крестьян…» [170] (с. 1427).

И позволение это было испрошено весьма вовремя. Ведь на столь тотальный поворот борьбы против Православия даже Петр не отважился! И очень, между прочим, не без основания — он «смолоду пуган». А в его эпоху «дел» открыто выступить против Православия еще было невозможно, так как его 80-тысячного аника-воинства, чтобы усмирить народ, который уничтожит потом 600-тысячное войско петровского коллеги по масонской части — Наполеона Бонапарта, было явно недостаточно. Петр это прекрасно понимал, а потому осторожничал. И кишка у этого самого Бонапарта для тотального уничтожения русского человека открытой военной интервенцией оказалась слабовата против людей, которые не снарядами да пулями супротивничали императору от братства Луксор, но которые лишь топором да вилами по ночам безнаказанно вспарывали животы вооруженных до зубов иноземных солдат. То есть практически голыми руками удушили в десяток раз большее количество комиссаров, на этот раз Конвента, вторгшихся в составе безбожных революционных колонн под все тем же антихристовым красным знаменем!

Так что «преобразователю» можно было гадить лишь исподтишка, враньем заманивая доверчивых мужичков в свои эпохальные лагеря смерти, втихомолочку вытравливая на корню эту столь упрямую и совершенно неподкупную нацию.

Главной же его заслугой в данном вопросе являлось изобретение системы, по которой русский человек обязан быть вытравлен просто под корень. И это ему частично удалось. Ведь еще к началу царствования Екатерины II в письме к И.И. Шувалову:

«Ломоносов рассматривает причины убыли населения…» [49] (с. 513).

То есть русское население России, уже после смерти Петра, в период временщиков, все так пока и продолжало сокращаться. Но для осуществления планов масонской закулисы этого все еще было недостаточно: остававшееся пока в живых обобранное непосильными налогами русское крестьянство требовалось расцерковить.

А ведь для продолжения «дел» «преобразователя» по борьбе с Русской Церковью Екатерина получила в наследство уже целые полчища сработанных Петром иждивенцев-захребетников. Да и армия теперь изрядно возросла, и офицерство в ней промасонилось к тому времени так, что уже вполне можно было начинать новый виток борьбы с русским народом.

Закрепить за собою поддержку дворянства Екатерине позволили реформы свергнутого ею мужа. Манифест Петра III о вольности дворянства сильно увеличил приток иностранцев в нашу страну:

«Дворянство не побоялось презрения верноподданных и толпами стало уходить в отставку. Полки потеряли сотни офицеров, и на прежние места без особого выбора брали иностранцев, благо ехали они в Россию на большое жалованье охотно» [160] (с. 31).

Потому количество преданных Екатерине людей резко увеличилось: иноземцам предоставлялась возможность в качестве наемных ландскнехтов иметь в чужом государстве права, превышающие права этой страны природных подданных. Да и дворянство в накладе не осталось, при сохранившихся доходах получив прекраснейшую возможность еще и бездельничать! Так что лагерь ее сторонников, с подачи уничтоженного ею же калифа на час, увеличивался вдвое.

Однако ж и она, после начала пугачевщины, все ж перепугалась преизрядно. А потому, вместо начала карательных операций против народа, прекрасно понимая полную безперспективность против него религиозной войны, предприняла безпроигрышный вариант:

«…усмирить крестьян другими мерами и согласиться платить в казну оброк в 1,5 рубля с души… И К[омиссия о духовных имениях] отдала земли крестьянам, взяв с них за это 1,5 р. откуп с души» [170] (с. 1427–1428).

На самом деле, собираемая сумма была и еще меньшей. Вот, например, что записано в квитанции Псковской провинциальной канцелярии о приеме денег подушного сбора от 26 февраля 1774 г.:

«…с вотчины вдовы Натальи Александровой… в Виделебской губе с 89 крестьянских душ мужского пола на первую половину 1774 года.

Место создания. Псков; Провинциальная канцелярия. Форма. На одном полулисте. Подлинник.

Содержание. Всего уплачено в сумме 31 рубль 15 копеек да накладных 3 рубля 33 копейки ;. Платил дворовой человек Конон Савельев» [10] (с. 697).

Вот еще сведения примерно о тех же временах:

“Болчинского погоста Алексея Лодыженского деревень Дубовенки 11, Дубешна 30, Сварыжа 39, Частохи 4, Мишурина 8 итого 92 души с них подушных денег на одну половину года 32 руб. 20 коп.”… (Ф. 402. Лодыженские дворяне. О. Ф. 28838(40). РУК-328)» [10] (с. 676).

То есть за год, следовательно, выплачивалось за 92 человек 64 руб. 40 коп. Плюс, понятно, накладные расходы.

То есть общая сумма выплачиваемых крестьянами средств, что на самом деле, была даже вдвое меньшей установленной Комиссией по усмирению крестьянских возмущений. То есть что-то порядка 80 коп. с души в год.

Такими вот подачками Екатерине II удалось ликвидировать опасность взрыва пугачевщины в коренных русских областях. Народ вновь обманули, пообещав, что собираемые таким образом деньги будут использованы на нужды монастырей, чье имущество отныне переходит в казну.

 

 

 

 

Но не всех эти заверения устроили. Самый резкий протест по поводу уничтожения в 1764 г. 4/5 русских монастырей выразил митрополит Ростовский Арсений (Мациевич):

«…распоряжение возмутило Арсения, всегда зорко охранявшего права Церкви…

Как известно, дело кончилось тем, что все вотчины монастырские… отобраны в казну… Множество обителей, среди них и древние, хранившие мощи своих основателей, — упразднены. А монастырские земли розданы громадными подарками, большею частью любимцам Екатерины.

…как очень умный человек он понимал, что его горячие речи, резкие отзывы по этому поводу не изменят прискорбного совершившегося распоряжения. Но он считал своим непременным долгом, хотя и без надежды, ратовать за правду и, ценою собственной участи, стоять до конца за интересы Церкви…

В пылу негодования Арсений подавал в Св. Синод один протест за другим против отнятия у монастырей вотчин и вмешательства светских людей в духовные дела…

В Неделю Православия, когда предаются анафеме враги Церкви, он к обычному чиноположению прибавил “анафему обидчикам церквей и монастырей”.

Обо всех этих поступках и отзывах ростовского митрополита было доводимо до сведения Екатерины…

Было назначено в Синоде расследование…» [167] (с. 116–118).

Многими чудесами прославлен долгий мученический путь его на Голгофу — в казематы Ревельской темницы, где и принял смерть в заточении стойко ополчившийся против указов об уничтожении церковной собственности русский (малоросский) борец с силами тьмы. И своим мученическим венцом он уже и при жизни предопределил суровое наказание врагам своего Отечества, посчитавшим себя победителями:

«Дмитрию Сеченову он предсказал, что тот задохнется собственным языком; Амвросию Зертис-Каменскому — смерть от руки мясника: “тебя аки вола убиют”; епископу Псковскому Гедеону: “ты не увидишь своей епархии”.

Замечательно, что слова Арсения сбылись в точности над его судьями.

Митрополит Новгородский Дмитрий… умер в ужасных страданиях: действительно, его задушила страшная опухоль языка. Архиепископ московский Амвросий убит во время московской чумы взбунтовавшимся народом… Епископ Псковский Гедеон, вскоре после осуждения Арсения, был удален по высочайшему повелению в свою епархию и умер по дороге, не доехав до Пскова» [167] (с. 120).

Так показал Бог ту кару, которую уготовил уже в сей жизни всем врагам Православия за кощунственное надругательство над русскими святынями. И о каре, постигшей изменников русской веры, знали все, а потому и шли русские люди поклониться находящемуся в заточении борцу за наши древние устои:

«Но распоряжения из Петербурга не могли никому внушить в монастыре, что Арсений — ссыльный преступник, а не митрополит, страдающий за защиту интересов Церкви, не мученик за правду…» [167] (с. 121).

Но не только святым провидцем видел русский люд ссыльного митрополита, но и ревнивым оберегателем наших святынь от протянутых к ним грязных рук гонителей Православия. А потому к нему были предприняты новые гонения. Однако любопытство пересилило:

«Екатерина была в Москве, когда через нее провозили Арсения, и государыня пожелала видеть этого человека, ею с какою-то болезненной страстью ненавидимого.

Устроили так, что Арсения провозили садом Головинского дворца и сделали там остановку.

Арсений сидел на лавке и дремал, склонив голову на грудь, когда императрица подошла к нему и пристально на него посмотрела.

Арсений не поднял глаз.

Однако же — новый случай его прозорливости — произнес какие-то слова. Императрица зажала уши и быстро отошла от него.

В Тайной Канцелярии его допрашивали; быть может, пытали…

Коменданту Ревельскому Тизенгаузену императрица писала: “У вас в крепкой клетке есть важная птичка. Береги, чтоб не улетела! Надеюсь, что не подведете себя под большой ответ. Народ очень почитает его исстари и привык считать святым, а он больше ничего, как превеликий плут и лицемер”.

Содержать Арсения велено было под строжайшим наблюдением, офицерам и солдатам запрещено было с ним говорить. Можно предполагать, что ему надевали на рот заклепку…

По приезде в Ревель, Арсений сделался болен. К нему послан был доктор, причем с доктора была взята подписка, что, под страхом смертной казни, он не будет спрашивать у больного об его имени или звании и до конца жизни не станет говорить о том, даже минами» [167] (с. 123).

Много ранее Екатерина, еще при вступлении на престол, даже на свою коронацию побоялась пригласить Арсения. Она почему-то боялась его всегда — еще задолго до предсказанных им ей страшных обличительных пророчеств:

«…в отношениях этих можно найти какой-то необъяснимый, точно мистический страх Екатерины пред Арсением. Она боялась его и принимала чрезвычайные по отношению к наблюдением за ним меры и тогда, когда он, старый, больной, с налагавшей невольное молчание заклепкой на устах, был заживо погребен в каземате, или, вернее сказать, каменном мешке» [167] (с. 114).

Что так ревниво в лице русского прорицателя Арсения оберегала от огласки Екатерина, прозванная за что-то «Великой»?

Вероятно, то самое «что-то», вследствие которого она приняла именно им предсказанную лютую позорную смерть. А вариантов ее сегодня в качестве не подтвержденных, но вполне возможных версий сегодня существует несколько. И все связаны именно с ее позорным концом, как половой извращенки. Вот как характеризует последние годы ее жизни князь Щербатов:

«Хотя при поздних летах ее возрасту, хотя седины уже покрывают ее голову, и время нерушимыми чертами означило старость на теле ее, но еще не уменьшается в ней любострастие» [133] (с. 38).

Герцен:

«Со всяким днем пудра и блестки, румяна и мишура, Вольтер, Наказ и прочие драпи, покрывавшие матушку-императрицу, падают больше и больше, и седая развратница является в своем дворце “вольного обращения” в истинном виде. Между “фонариком” и Эрмитажем разыгрывались сцены, достойные Шекспира, Тацита и Баркова. Двор — Россия жила тогда двором — был постоянно разделен на партии, без мысли, без государственных людей во главе, без плана. У каждой партии вместо знамени гвардейский гладиатор, которого седые министры, сенаторы и полководцы толкают в опозоренную постель, прикрытую порфирой Мономаха. Потемкин, Орловы, Панин — каждый имеет запас кандидатов, за ними посылают в случае надобности курьеров в действующую армию. Особая статс-дама испытывает их. Удостоенного водворяют во дворце (в комнатах предшественника, которому дают отступной тысяч пять крестьян в крепость), покрывают брильянтами (пуговицы Ланского стоили 8 тысяч серебром), звездами, лентами, и сама императрица везет его показывать в оперу; публика, предупрежденная, ломится в театр и втридорога платит, чтобы посмотреть нового наложника» [160] (с. 158).

Но почему у нее не было такого количества детей, как у ее предшественницы на троне — Елизаветы? Как ей удавалось скрывать свои продукты блуда?

Скрывать такое было вообще-то по тем временам тяжеловато. Ведь рождению в 1754 г. Павла, в конце концов оказавшегося на троне, предшествовали два выкидыша. Оба эти зачатия, судя по всему, как и зачатие самого Павла, произошли от Сергея Салтыкова, первого любовника Екатерины. Которого затем, дабы прикрыть блуд фиговым листочком некой якобы респектабельности двора, отправили дипломатом в Швецию. Четвертым зачатым ею ребенком была девочка Анна, рожденная в 1756 г. от польского дипломата Панитовского, которая через два года после своего рождения умерла. А от Григория Орлова в 1762 г. она рожает сына Алексея. Здесь, собственно, она повторяет эпопею своей предшественницы, которая тоже в самый момент возможности захвата власти возразила:

«— Куда же мне с таким брюхом?» [119] (с. 372).

Потому путч, из-за очередного «нездоровья» будущей матушки императрицы, пришлось на полгода отложить. Но у нее была от Орлова еще и дочь. Сколько вообще у нее было детей или выкидышей, история умалчивает. Но вот только приводятся сумасшедшие суммы денег, истраченные ею на своих многочисленных кабельков:

«Многие (Кастери, Гаррис, Ильбич и пр.) высчитывали, сколько стоят Росси фавориты императрицы Екатерины, и насчитали около 100 000 000 руб.» [89] (прим. 155 к с. 175).

Вот что добавляет на эту тематику Григорий Климов:

«Хорошо известно, что она была нимфоманкой. Поэтому даже пошли легенды, что она и умерла-то под жеребцом, где она залазила в специальную деревянную кобылу» [180].

Так что по части «облика морале» этой масонской императрицы все становится более чем ясно.

 

 

Но вот находим и давно нащупываемый ответ на вопрос: откуда же появляется безграмотность в русской деревне?

Вот какая фраза проскакивает в письме Арсения Мациевича Екатерине II:

«“Я и теперь утверждаю, что деревень от церквей отбирать не надлежало” (С.М. Соловьев)» [121] (с. 180).

А они все же, что следует из приведенного фрагмента, Екатериной были отобраны.

А ведь именно к церкви, чисто административно, относились и школы, именуемые церковноприходскими, которые и позволяли некогда населению страны быть грамотным на все 100%.

Теперь же крестьянин не имел возможности даже участвовать в помощи: ни школе, ни церкви. А потому, что и естественно после вышеизложенного, в этот период:

«Строительство церквей и школ прекратилось» (там же).

И если все церкви позакрывать все же кишка у правительства оказалась тонка, то русская деревенская школа с этих пор практически прекращает свое существование: вот от какого времени берет начало безграмотность в русской деревне. Потому уже через полтора десятилетия после смерти Петра в своем послании к французскому двору посол в России маркиз де ла Шетарди сообщает:

«…о совершенном пренебрежении и упадке народных школ» [96] (с. 22).

А вот как отозвался А.С. Пушкин об этом нововведении, которое уже к его времени необратимо изуродовало структуру народного образования в России:

«Двадцатидвухлетний юноша Пушкин, проживая в Кишиневе, высказал раз письменное мнение, что “отобрание церковных имений нанесло сильный удар просвещению народа” (Русский архив. 1866. Ст. 1141)» [121] (с. 181).

И лишь половину столетия спустя, после завершения всей этой масонской вакханалии, к власти в стране придет истинно Русский Царь — Александр III. Может быть, первый после Иоанна IV (или Бориса Годунова?). Лишь тогда русская школа начнет свое безпрецедентное в истории массовое семимильными шагами возрождение. И уже Николай II обезпечит младшие классы русских школ обязательным начальным образованием.

Кстати, именно таких Царей в 1777 г. видел французский дипломат при Российском дворе шевалье де Корберон в качестве единственной возможности борьбы против творившегося в ту пору в России чужебесия — засилия в стране иноземщины и иноземных же моральных ценностей:

«Вообще, есть, пожалуй, одно только идеальное средство помочь этой стране достигнуть величия, зародыш которого она в себе хранит, это — совершенно отделить будущие поколения от существующего, для того чтобы избавить их от гангрены, которая разъедает последнее. Когда эта оздоровительная операция будет произведена, и нация вернется к своей первобытной простоте, к своим естественным началам, тогда два-три последовательно царствующих монарха-философа могут постепенно, без кризисов и потрясений, довести ее до возможного совершенства. Нужно, однако ж,  чтоб эти монархи были русские по происхождению, и имели неоспоримое право на престол, ими занимаемый, а не приобрели его убийством или другими злодеяниями; нужно, чтобы их власть, основывающаяся на справедливости, была любима и уважаема народами, которыми они управляют» [89] (с. 148–149).

И очень возможно, что власть именно третьего такого правителя, после Александра III и Николая II, только лишь и разделяет наше нынешнее послереволюционное состояние и то будущее Царство, которое напророчено нашей стране.

И вот что еще следует здесь же подытожить: из всех Романовых, пожалуй, лишь смерть  Михаила, самого первого из них, может оказаться (пока о том просто нет известий) не насильственной. Все же остальные, исключая беззаконного Петра, умирали слишком явно насильственными смертями. Несмотря даже на то, что многие из них или вступали в масонство, или более чем очевидно потворствовали ему: ни одного из них не минула преждевременная кончина.

И хоть последних Романовых и постигла та же злая участь (Александра III и Николая II), но они, вкупе с Николаем I, уже пытались навороченному своими дальними родственниками каким-либо образом противостоять. За что и поплатились жизнью — в борьбе с гидрой жидомасонской революции.

Таков итог царствования боярской династии, чье правление уже после смерти Петра II, в обход всех династических правил, происходит под чужой фамилией (династия Царей, что прекрасно известно, может сохраняться только по мужской линии).

И все же, как следует смотреть на случившееся и что следует при этом делать?

Зачинатель династии Романовых Федор (в монашестве Филарет), отец «всенародно» избранного царя (подросток Михаил избран предателями боярами, нынешнего толку предателями священниками, а также казаками, сбитыми с толку этими священниками присягнуть на верность Тушинскому вору, безуспешно до этого штурмовавшими с поляками Троице-Сергиеву Лавру) первым Лжедмитрием был поставлен митрополитом Ростовским. Из простых монахов: это ли не доказательство того, что именно он подготавливал как убийство Годунова, так и взращивал у себя в доме самого Лжедмитрия — Гришку Отрепьева? А вторым, то есть Тушинским вором, что опять же подтверждает полную его причастность к происходящему действу, так и вообще — патриархом всея Руси (и это при живом в ту пору Гермогене)!!!

Но ведь это еще не все факты, сообщающие об истинной миссии с помощью интриг воцарившейся на Руси масонской династии. Ведь первый же Романов приглашает к себе в личные лекари сына придворного алхимика английской королевы Елизаветы Джона Ди — Артура Ди!

Вот что сообщается об этом сыне знаменитого на всю Западную Европу чернокнижника:

«“Он стал врачом у Майкла I в России, основателя Династии Романовых, и проживал в Москве в течение четырнадцати лет, где написал свой Feskikulus Chemikus, коллекцию писем на алхимию” (Логово пауков. Сеть темной тайны. Джон Ди)» [171].
А ведь никаким секретом деятельность приглашенного Романовыми «просветителя» никогда ни для кого и не являлась. В то время:

«По всей Европе Артура Ди знали как известного астролога и алхимика. В Москве Артур Ди также активно продолжал занятия алхимией и даже написал сочинение “Fasciculus chimicus, abstrusae Hermeticae scientiae ingressum, progressum, coroniden explicans”, позднее переведенное на английский язык, но впервые изданное в России!» [172] (с. 262).

«До конца XV в. в России, по-видимому, не были известны алхимические сочинения, широко распространенные на Западе. Но в XVI в. на Русь уже проникли многие произведения, посвященные черной магии и астрологии, в частности произведения Альбрехта Больштедского, Михаила Скота, Раймонда Луллия и другие запрещенные “отреченные” книги (Альбертус Славный. О таинствах женских, еще о силах трав, камений, зверей, птиц и рыб. Переведен же слова от слова с латинска на словенский и написан лета Господня 1670. Отд. рукописей Гос. публ. библиотеки им. В.И. Ленина, № 2955 (известно много списков с этой рукописи); книги Михаила Скота о естествознании, на три части разделенная (обычно приложена к рукописи Альберта); Раймунд Лоллий. Великая и придивная наука богом посвященного Раймунда Луллия. Рукописный отд. Библиотеки Академии наук СССР, № 33.8.10; см. также: [174] (с. 386); [175] (с. 53 и сл.); [176]; [177]; Н. Тихонравов. Указ. Соч. и др.). Такого рода переводы на русский язык имели ограниченное распространение [думается — лишь среди адептов ереси жидовствующих, а также заговорщиков в среде именитого боярства, с кем и вел непримиримую борьбу Иван Грозный — А.М.] и лишь в XVII в. были размножены в значительном количестве экземпляров» [173] (гл. 3).

Потому алхимики более чем основательно прописываются в нашей стране и в дальнейшем:

«Артура Ди на посту лейб-медика царя Михаила Федоровича сменил Венделин Сибеллиста, известный как друг Иоахима Морсия, который, в свою очередь, был ближайшим другом Иоганна Валентина Андреа, автора розенкрейцерских манифестов [«Химической свадьбы Христиана Розенкрейца в году 1459» — А.М.). Один из тайных манифестов, написанных Андреа, был напечатан в количестве 12 экземпляров и отдан Морсию для передачи “самым надежным людям”. Сохранился дневник Морсия, в котором он скрупулезно отмечал кому передал экземпляры манифестов (это был самый первый круг европейских розенкрейцеров). Под девятым номером в списке значится Венделин Сибеллиста, в дальнейшем — лейб-медик русского царя»   [172] (с. 266).

Но и дальнейшая судьба этого запущенного к нам первым же Романовым сатаниста, тем и самим нарушившим клятву, якобы данную ему русским народом, шокирует и еще более, чем само начало этой удивительной истории (с нашей страной, между прочим, произошедшей!):

«В 1642 году Сибеллиста возвращается в Европу, но продолжает служить политическим представителем русского царя.

В 1655 году Венделин Сибеллиста в Вольфенбюттене издает справочник по герметическим наукам “Manuale Hermeticum”, в котором впервые публикуется “алхимическое завещание” Джона Ди. В своих примечаниях Сибеллиста пишет, что лично получил это завещание из рук Артура Ди в Москве.

В Вольфенбюттене Сибеллиста служил лейб-медиком герцога Августа. Там же, по странному совпадению, проживал и Иоганн Валентин Андреа, автор розенкрейцерских манифестов (Сибеллиста неоднократно оказывал ему врачебные услуги)» [172] (с. 266–267).

То есть впущенный к нам сатанист является даже не девятым по счету, но правой рукой Валентина Андреа — автора розенкрейцеровского манифеста!!!

А ведь все вышеприведенное сохранилось даже в архитектуре. Вот как описывает Романовское логово написавший предисловие к книге академика Фигуровского Олег Фомин:

«Характерно, что династия Романовых берет свое начало в Костроме. Михаил Федорович был призван на Царство, когда он находился в Ипатьевском монастыре Костромы. Троицкий собор, “случайно” взорвавшийся в 1649 г., сам по себе некое темное свидетельство: золотые врата, чудом уцелевшие после взрыва, благочестиво перенесенные современными батюшками пару лет назад в музей, изображают диалог Аполлона и Платона, философа Менандра, Кумскую Сивиллу, говорящую с Христом и (sic!) Гермеса Трисмегиста, поскольку тот говорил о троичности Божества (остается лишь догадываться, каковы были прочие изображения собора, из-за которых потребовалось потом устраивать все это безобразие). Царские палаты отапливаются печами, сплошь покрытыми изразцами герметического содержания (правда, до сих пор не снят вопрос о времени их происхождения, а это могло бы прояснить многое): змей, распятый на древе, знак витриола в виде державы, упавшей на бок, шестиконечные звезды с соответствующими герметическими надписями. А находящаяся по ту сторону Волги церковь Воскресения на дебрях была построена в конце XVI в., по преданию, на английские деньги… лепные медальоны, украшающие вход на территорию храма, изображают английских геральдических львов и единорогов, а также пеликана, кормящего своей кровью птенцов, что соответствует образу Христа на земле — причем это хорошо известный символ некоторых недружественных по отношению к России оккультных организаций… такое скопление герметической символики нигде более в России не встречается.

Связка Джон Ди – Артур Ди – Михаил Романов требует еще дополнительных рассмотрений, но уже сейчас понятно, что клятва, данная русским народом в 1613 г., скорее всего, была предана в самом своем истоке. Ведь бывает и такое предательство, когда господин предает своего слугу» [179].

Вот кем являются на самом деле Романовы (подробно см.: [54] и [178]). Ведь именно с их воцарением и началась уже вполне открытая экспансия чужебесия в нашу страну со стороны Запада. И масон Петр лишь подводил итоги деятельности того, что начинал еще Михаил — первый из Романовых. Именно он и нарушил клятву, которую, теперь, перевернув все с ног на голову, что на нас навешивают нынешней пропагандой, в том числе и церковной, подменившей при канонизации определение ритуального убийства Царской Семьи врагами Христовыми убийством единоверцами, что является ложью, якобы нарушили мы — русский народ (прославили страстотерпцем, тогда как следовало — великомучеником).

Но свой народ, что мы выяснили, предал сам вступивший 400 лет назад на трон монарх. Предал первым. Потому никакими клятвопреступниками, что придумал в целях антирусской пропаганды нынешний апостасийный МП, мы не являемся.

Так что ж наши недальновидные предки, в таком случае, натворили, своим бездействием уже не к династии Романовых, но к личности Николая II и его Семье, которых предал-то не народ русский, но прогнившая промасоненая верхушка (в том числе и его кровные родственники)? И как мы должны теперь и в какой форме исправить инертность наших прадедов, позволивших усесться себе на шею сборищу международных аферистов и узурпировать власть Русского Царя, присвоив ее себе? Как нам вернуться обратно в некогда утерянную нами страну русских, возвратившись из очередного 70-летнего пленения инородцами?

Вот что об этом выходе нам напророчено. Рецептом от одолевшей нас 400-летней болезни, завершившейся Екатеринбургской Голгофой, является следующее пророчество:

«Русские люди будут каяться в смертных грехах, что попустили жидовскому нечестию в России...» [1] (с. 372).

И раз сказано, что это будет, то именно на то и следует уповать. Самим же, что и естественно, при этом не плошать. То есть не бездействовать. Но работать со дарованным нам Словом, подкрепляя его делом. Ведь вера без дел мертва.

 

 

 

 

 

Оглавление

 

 

 

Кровеносные артерии державы……………………1

Реки вспять…………………………………………..31

Из навороченного, но недоделанного……………..51

Кровавый масонский след в русской истории…….65

Масоны в борьбе против Русской Церкви…………90

Библиография………………………………………..102

 

 

 

 

Библиография
 

 

1. Фомин С. Россия перед вторым пришествием. Свято-Троицкая Сергиева лавра. Сергиев Посад, 1993.

2. Дмитриев И. Путеводитель от Москвы до С.-Петербурга и обратно. Университетская типография. М., 1839.

3. Триста лет царствования дома Романовых. Ассоциация «Информ-эко». М., б/г.

4. Эзов Г.А. Сношения Петра Великого с армянским народом. Типография Императорской академии наук. СПб., 1898.

5. Миних Б.-К. фон. Записки фельдмаршала графа Миниха//Миних Б.-Х. Очерк управления Российской империи. Цит. по: Перевороты и войны. Фонд Сергея Дубова. М., 1997. 

6. Марич М. Северное сияние. Книга вторая. «Вышэйшая школа». Минск, 1987.

7. Тынянов Ю. Кюхля. Издательство художественной литературы. Ленинград, 1964.

8. Острецов В.М. Масонство, культура и русская история. Издательство «Крафт+». М., 2004.

9. Гайлинг Х.Г. Записки барона Христиана Генриха фон Гайлинга о поездке в Россию в 1770–1771 гг. Цит. по: Новая и новейшая история, № 5. 2000.

10. Постников А.Б. Древлехранилище Псковского музе. Обозрение русских рукописных документов XVI–XVIII вв. БуксМАрт. М., 2013.

11. Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II. Цит. по: Россия XVIII в. глазами иностранцев. Лениздат. Л., 1989.

12. Ставров Н. Вторая мировая. Великая Отечественная. Том III. «Август-Принт». М., 2006.

13. Ключевский В.О. Курс русской истории. Сочинения в девяти томах. Том V. «Мысль». М., 1989.

14. Кеппен П.О. О виноделии и винной торговле в России. СПб., 1832.

15. Безнин М.А., Баландин Н.И. Башенькин А.Н. и др. Старинные города Вологодской области. Кириллов. Краеведческий альманах выпуск 2. «Русь». Вологда, 1997.

16. По Москве. Издание М. и С. Сабашниковых. М. 1917. «Изобразительное искусство». М., 1991.

17. Нечволодов А. Сказания о Русской Земле. Книга 3. Государственная типография С.-Пб., 1913. Репринтное издание: Уральское отделение Всесоюзного культурного центра «Русская энциклопедия», «Православная книга». 1992.

18. Николай II: Венец земной и небесный. «Лествица». М., 1999.

19. Мирек А.М. Император Николай II и судьба православной России. «Духовное просвещение». М., 2013.

20. Макаренко В.В. Ключи к дешифровке истории древней Европы и Азии. «Вече». М., 2005.

21. Дичев Т., Николов Н. Зловещий заговор. «Витязь». М., 1994.

22. Священник Рожнов В. О тайне воскресения России. Курск, 2001.

23. «Православный Путь», 1993 г.

24. Воробьевский Ю. Террорист номер 0. М., 2006.

25. Ставров Н. Вторая мировая. Великая Отечественная. Том I. «Август-Принт». М., 2006.

26. Иванов А.А. Что необходимо знать русским. Справочник русского человека. «Самотека». М., 2008.

27. Звенья. Исторический альманах. Вып. 1-й. М., 1991.

28. Гуменюк Ю.Н. Сталину Европа поклонилась. ООО «ФУАинформ». Минск, 2006.

29. Голощапова З. И. Кучинский остров Андрея Белого. Серебряные нити. М., 2005.

30. Мартыненко А.А. Противостояние. Слово — оружие Русы. М., 2008.

31. Мартыненко А.А. Запретные темы истории. Киров, 2011.

32. Климов Г. Божий народ. Советская Кубань. Краснодар, 1999.

33. Жеребцов А. Тайны алхимиков и секретных обществ. «Вече». М., 1999.

34. Нечволодов А. Сказания о Русской Земле. Книга 4. Государственная типография С.-Пб., 1913. Репринтное издание: Уральское отделение Всесоюзного культурного центра «Русская энциклопедия», «Православная книга». 1992.

35. Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695). Цит. по: Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о посольстве в Китай. Глав. Ред. Вост. Лит. М., 1967.

36. Михайлов А. Чеченское колесо. Генерал ФСБ свидетельствует. М., 2002.

37. Степаков В. Битва за «Норд-Ост». М., 2003.

38. Мирек А. М. Красный мираж. ООО «Можайск-Терра». 2006.

39. Валишевский К. Петр Великий. «Современные проблемы». М., 1912.

40. Красиков В.А. Неизвестная война Петра Великого. «Нева». СПб., 2005.

41. Гилленкрок А. Сказание о выступлении его величества короля Карла XII из Саксонии и о том, что во время похода к Потаве, при осаде ее и после случилось. Цит. по: Военный журнал, 1844, № 6] (с. 1–105.

42. Моро-де-Бразе. Записки бригадира Моро-де-Бразе (касающиеся до турецкого похода 1711 года). Пер. с франц. А. Пушкина // «Современник», т. VI, 1837, № 2] (с. 218–300. Цит. по: А.С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 8. ГИХЛ. М., 1962.

43. Трубецкой С.Е. Минувшее. «ДЭМ». М., 1991.

44. Соловьев С.М. Сочинения. Книга VIII. История России с древнейших времен. Тома 15–16. «Мысль». М., 1993.

45. «Царь колокол». №1. М., 1990.

46. Буровский А. Петр Первый. Проклятый император. «Яуза». «Эксмо». М., 2008.               

47. Миних Э. Записки. Цит. по: Безвременье и временщики. Воспоминания об “Эпохе дворцовых переворотов” (1720-е – 1760-е годы). Художественная Литература. Л., 1991.

48. Берхгольц Ф.В. Дневник. Цит. по: Неистовый реформатор. Фонд Сергея Дубова. М., 2000.

49. Морозов А. Ломоносов. «Молодая гвардия». М. 1961.

50. Бушков А. Россия, которой не было. ОЛМА-ПРЕСС. ОАО ПФ «Красный пролетарий». М., 2005.

51. Платонов О. Святая Русь. Энциклопедический словарь русской цивилизации. Православное издательство «Энциклопедия русской цивилизации». М., 2000.

52.  Солоневич И. Народная монархия. Наша страна. Буэнос-Айрес, 1973.

53. Курц Б.Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Типография И.И. Чоколова, Б.-Житомирская 20. Киев, 1915.

54. Мартыненко А.А. Лекарство от красной чумы. М., 2009.

55. Шихаб ад-дин Абу-л-Аббас Ахмед ибн Али ал-Калкашанди (1355–1418). Светоч для подслеповатого в искусстве писца. Цит. по: Географическое описание Золотой Орды в энциклопедии ал-Калкашанди // Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. Вып. XVIII. СПбГУ. СПб., 1995.

56. Донесения посланников республики соединенных Нидерландов при русском дворе. Отчет Альберта Бурха и Иогана фан Фелдтриля о посольстве их в Россию в 1630 и 1631 гг. с приложением очерка сношений Московского государства с республикой соединенных Нидерландов до 1631 г. СПб. 1902.

57. Н.В. Устюгов. Работные люди на Сухоно-Двинском пути в первой половине XVII века. Цит. по: Исторические записки, 6, М., 1940.

58. Джон Перри. Состояние России при нынешнем царе. Цит. по: Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. № 2. М., 1871.

59. Соваж Ж. Записка о путешествии в Россию Жана Соважа Дьеппского, в 1586 году. Цит. по: Русский вестник. Т. 1. Вып. 1. 1841.

60. Ибн Ал-Асир. Полный свод истории. Цит. по: Материалы по истории Азербайджана из Тарих-ал-камиль (полного свода истории) Ибн-ал-Асира. АзФан. Баку, 1940.

61. Ибн Мискавейх. Книга испытаний народов. Цит. По: Ибн-Мискавейх о походе Русов в Бердаа в 332 г. = 943/4 г. // Византийский временник, Том 24. 1926.

62. Генрих Штаден. О Москве Ивана Грозного. М. и С. Собашниковы. 1925.

63. Ибн Абд аз-Захир. Жизнеописание аль-Малик аз-Захира. Цит. по: Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, том I. Извлечения из сочинений арабских. СПб., 1884.

64. Аз-Зухри. Цит. по: Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

65. Абу-л-Фида`. Цит. по: Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

66. Ал-`Узри. Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

67. Ибн ал-’Изари. Цит. по: Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

68. Ибн ал-Кутиййа. Цит. по: Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

69. Абу-л-Касым ибн Хаукль. Цит. по: Сведения Ибн Хаукаля о походе Руси времен Святослава // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1975 г. М. Наука. 1976.

70. Абу-л-Касым ибн Хаукль. Книга путей и стран. Цит. по: Хрестоматия, Том III: Восточные источники. Русский Фонд Содействия Образованию и Науке. М., 2009.

71. Ибн-ал-Кутиййа. Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

72. Аз-Зухри. Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

73. (1) Неизвестная империя https://cont.ws/@rus20011/142606

74. Павел Диакон. История лангобардов. Книга 4. Перевод — Раков. Д. Н. 2004. Цит. по: Paul the Deacon. History of the Langobards (Historia Langobardorum). University of Pensilvania, 1974.

75. Марш А. Извлеченная из рукописного свитка (roll), написанного на русском языке, заметка об экспедиции на реку Обь, предпринятой Антоном Маршем, главным фактором английской компании в Московии, и другие заметки о северо-восточном крае. Цит. по: Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Т. I. Крайгиз. Иркутск, 1932.

76. Дженкинсон А. Путешествие английского купца Антона Дженкинсона из Лондона в Москву в 1557 году // Сын отечества, часть 78. № 23. 1822.

77. Эдуардс А. Ричард Джонсон, Александр Китчин и Артур Эдуардс (1565–1567 гг.). Третье путешествие в Персию, начатое в 1565 г. Ричардом Джонсоном, Александром Китчином и Артуром Эдуардсом.  Цит. по: Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. Соцэкгиз. М., 1937.

78. Алеппский П. Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. Выпуск 4 (Москва, Новгород и путь от Москвы до Днестра). Книга 11. Цит. по: Чтение в обществе истории и древностей российских, Книга 4 (187). 1898.

79. Петрей П. История о Великом княжестве Московском. М., 1997.

80. Классен Е. И. Древнейшая история славян и славяно-русов до рюриковского времени. «Белые альвы». М., 2008.

81. Джон Белл. Путешествия из Санкт-Петербурга в различные части Азии. Цит. по: Исторические путешествия. Извлечения из мемуаров и записок иностранных и русских путешественников по Волге в XV–XVIII вв. Краевое издательство. Сталинград, 1936.

82. Древнейшие государства на территории Восточной Европы, 1999 г. Восточная литература. М., 2001.

83. Ченеда А. Известия о Московии, писанные Альбертом Вимена да Ченеда, в 1657 году. Цит. по: Отечественные записки, Часть 38. № 107. 1829.

84. Котов Ф.А. О путешествии из Москвы в Персидское царство, из Персии в турецкую землю, в Индию и в Урмуз на Белом море, куда немцы приплывают на кораблях. Цит. по: Хожение купца Федота Котова в Персию. Изд. вост. литературы. М., 1958.

85. Бушев П.П. История посольств и дипломатических отношений русского и иранского государств в 1586–1612 гг. М., 1976.

86. Броневский С.М. Историческия выписки о сношениях России с Персиею, Грузиею и вообще с горскими народами, в Кавказе обитающими, со времен Ивана Васильевича и доныне. Епоха I. РАН. Институт востоковедения. СПб., 1996.

87. Хордадбех. Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. М., 1986.

88. Мартыненко А.А. Тайные маршруты Древней Руси. ООО «Профессионал». М., 2013.

89. Корберон М.Д. Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II (из парижского издания). СПб., 1907.

90. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев). Самодержавие духа. «Царское дело». С.-Пб., 1995.

91. Ключевский В.О. Курс русской истории. Сочинения в девяти томах. Том I. «Мысль». М., 1987.

92. Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М., 1994.

93. Янин В.П., Арциховский А.В. Новгородские грамоты на бересте из раскопок 1962–1976 годов. «Наука». М., 1978.

94. Фрянов И. Я. Загадка крещения Руси. «Алгоритм». М., 2007.

95. Меньшиков О.М. Письма к русской нации. Издательство журнала «Москва». М., 2002.

96. Шетарди. Маркиз де ла Шетарди в России в 1740–1742 годов. Депеши французского посольства в Петербурге. Цит. по: Маркиз де-ла-Шетарди в России 1740–1742 годов. М., 1862.

97. Эренмальм Л.Ю. Описание города Петербурга, вкупе с несколькими замечаниями. Цит. по: Петербург Петра I в иностранных описаниях. Наука. Л., 1991.

98. Берхгольц Ф.В. Дневник. Цит. по: Юность державы. Фонд Сергея Дубова. М., 2000.

99. Фоккеродт И.Г. Россия при Петре Великом, по рукописному известию Иоганна-Готтгильфа Фоккеродта. Цит. по: Неистовый реформатор. Фонд Сергея Дубова. М., 2000.

100. Краткое описание большого императорского города С.-Петербурга. Цит. по: Петербург Петра I в иностранных описаниях. Наука. Л., 1991.

101. Точное известие о… крепости и городе Санкт-Петербург, о крепостце Кроншлот и их окрестностях… Цит. по: Петербург Петра I в иностранных описаниях. Наука. Л., 1991.

102. Обри де ла Мотрэ. Путешествие по различным провинциям и местностям герцогской и королевской Пруссии, России, Польши и т.д. Цит. по: Петербург Петра I в иностранных описаниях. Наука. Л., 1991.

103. Вебер Ф.-Х. Записки о Петре Великом и его царствовании Брауншвейгского резидента Вебера. Цит. по: Русский архив. №9. М., 1872.

104. Валишевский К. Петр Великий. Книгоиздательское товарищество «Образование». М., 1909.

105. Страленберг Ф.И. Северная и восточная часть Европы и Азии. Шток-Хольм, 1730. Цит. по: Записки капитана Филиппа Иоганна Страленберга об истории и географии Российской империи Петра Великого. Северо-восточная часть Европы и Азии. АН СССР. М.-Л., 1985.

106. Расмус Эребо. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Poccию. Цит. по: Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709-1711) // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских, № 3. М., 1899.

107. Леди Рондо. Письма. Цит. по: Безвременье и временщики. Воспоминания об «Эпохе дворцовых переворотов» (1720-е – 1760-е годы). Художественная Литература. Л., 1991.

108. Патрик Гордон. Дневник 1677–1678. Наука. М., 2005.

109. Лебедев В.И. Булавинское восстание. М.-Л., 1934.

110. Кайзерлинг Г.И. Обида прусского посла. Георг Иоганн фон Кайзерлинг. Цит. по: Русская старина. Том 5, 1872.

111. Горсей Д. Рассказ или воспоминания сэра Джерома Горсея, извлеченные из его путешествий, занятий служб и переговоров… Цит. по: Джером Горсей. Записки о России XVI-начало XVII. МГУ. М., 1991.

112. Ламартиньер. П.М. Путешествие в северные страны (1653 г.). Цит. по: Записки Московского археологического института. – Т. XV. – М., 1912. – С. 127–166.

113. Желябужский И.А. Дневные записки. Цит. по: Рождение империи. Фонд Сергея Дубова. М., 1997.

114. Путешествие в Московию барона Августина Майерберга, члена императорского придворного совета и Горация Вильгельма Кальвуччи, кавалера и члена правительственного совета Нижней Австрии, послов августейшего римского императора Леопольда к царю и великому князю Алексею Михайловичу, в 1661 году, описанное самим бароном Майербергом. Императорское общество истории и древностей Российских. М., 1874.

115. Мартыненко А.А. Патриарх Тушинского вора. ООО «Профессионал». М., 2013.

116. Смирнов П.С. История русского раскола старообрядчества. Рязань. Типография В.О. Тарасова . 1893.

117. Колотий Н. Вклад Святейшего Патриарха Никона в церковное строительство.

118. Аграшенков А.В., Блинов Н.М. Бякина В.П. и др. Мир русской истории. Энциклопедический справочник. «Вече». М., 1997.

119. Анисов Л. Иезуитский крест Великого Петра. «Алгоритм». «Эксмо» М., 2006.

120. Герцог Лирийский. Записки о пребывании при императорском Российском дворе в звании посла короля Испанского. Цит. по: Россия XVIII в. глазами иностранцев. Лениздат. Л., 1989.

121. Иванов В.Ф. Русская интеллигенция и масонство от Петра Первого до наших дней. ФондИВ. М., 2008.

122. Кутузов Б.П. Церковная «реформа» XVII века. Издательство ИПА «ТРИ-Л». М., 2003.

123. Матвеев А.А. Граф Андрей Артамонович Матвеев. Записки. Цит. по: Рождение империи. Фонд Сергея Дубова. М., 1997.

124. Зеньковский С.А. Русской старообрядчество. Том I. Духовные движения семнадцатого века. Институт ДИ-ДИК. «Квадрига». М., 2009.

125. Вейдемейер А. О России под державою дома Романовых до единодержавия Петра Великого. Типография Якова Треи. С-Пб., 1858.

126. Погодин М.П. Семнадцать первых лет жизни императора Пера Великого. Типография В.М. Фриш. Никитская ул. Дом Воейковой. М., 1875.

127. Матвеев А.А. Записки Андрея Матвеева. Цит. по: Русский дипломат во Франции. Наука. Л., 1972.

128. Симеон Агафонникович (Сильвестр) Медведев. Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92 в них же что содеяся во гражданстве. Цит. по: Россия при царевне Софье и Петре I: записки русских людей. Современник. М., 1997.

129. Бернгард Таннер. Польско-литовское посольство в Московию. Цит. по: Бернгард Таннер. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. Императорское общество истории и древностей Российских. М., 1891.

130. Пыляев М.И. Старая Москва. Клуб любителей истории отечества. «Московский рабочий». М., 1990.

131. Манягин В. Апология Грозного Царя. Издательство «Библиотека Сербского Креста». М., 2004.

132. Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. «Эксмо». М., 2006.

133. Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. М., 2001.

134. Записки Фавье // Исторический вестник. № 8, 1887.

135. Стюарт Х.Ф.Д. Донесение о Московии в 1731 году Цит. по: Хакобо Фитц Джеймс Стюарт, герцог де Лириа-и-Херика. Донесение о Московии в 1731 году // Вопросы истории, № 5. 1997.

136. Финкенштейн К.В. Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн. Общий отчет о Русском дворе 1748 г. Цит. по: Франсина-Доминик Лиштенан. Россия входит в Европу. Императрица Елизавета Петровна и война за австрийское наследство 1740–1750. ОГИ. М., 2000.

137. Советская Военная энциклопедия. Тт. 1-8. Военное издательство МО. М., 1976.

138. Мартыненко А.А. Тайная миссия Кутузова. Киров, 2011.

139. Позье И. Записки придворного брильянтщика Позье о пребывании его в России с 1729 по 1764 г. Цит. по: Русская старина. Том 1. 1870.

140. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. Цит. по: Путь к трону: История дворцового переворота 28 июня 1762 года. СЛОВО/SLOVO. М., 1997.

141. Эвлия Челеби. Книга путешествия. (Извлечения из сочинения турецкого путешественника ХVII века). Вып. 2. Земли Северного Кавказа, Поволжья и Подонья. Наука. М., 1979.

142. Непомнящий Н.Н. Энциклопедия загадочного и неведомого. Самые невероятные случаи. Издательство «Олимп», Издательство «АСТ». М., 2001.

143. Гриневич Г.С. Праславянская письменность. Результаты дешифровки. Том II. Летопись. М., 1999.

144. Башилов Б. История русского масонства. Книга 2-я. Выпуск 3-й и 4-й. МПКП «Русло» ТОО «Община». М., 1992.

145. Ерохин В.М. Ключ к тайному храму. «Информация». Подольск, 2008.

146. Дьяченко Г., протоиерей. Полный церковнославянский словарь. «Отчий дом». М., 2000.

147. Миллер Г.Ф. Описание сибирских народов. Цит. по:Фрагменты из труда «Описание сибирских народов».Рыцари тайги. Дешифровка и перевод с автографов Г. Ф. Миллера А. Х. Элерта (РГАДА, фонд 181, дело 1386).

148. Измайлова И.А. Петр I. Убийство императора? «Нева». СПб., 2005.

149. Раковский Л. Кутузов. Лениздат. Л., 1986.

150. Солженицын А.И. Двести лет вместе. Часть 1. «Русский путь». М., 2001.

151. Рассулин Ю. Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) — монахиня Мария. Царское дело. С.-Пб., 2006.

152. Тарасов К. Память о легендах белорусской старины голоса и лица. Издательство «Полымя». Минск, 1984.

153. Нечкина М.В. Следственное дело А.С. Грибоедова. М., 1982.

154. Семенова А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982.

155. Башилов Б. История русского масонства. Выпуск 14-й и 15-й. Масонские мифы о петербургском периоде Русской истории. Пушкин и масонство. «Русло». М., 1995.

156. Шифман И.Ш. Ветхий Завет и его мир. Политиздат. М., 1987.

157. Тарасов Д.К. Император Александр I. Последние годы царствования, болезнь, кончина и погребение. Типография А.С. Суворина — «Новое время». Петроград, 1915.

158. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Том VI. Типография Ф. Сущинского. СПб., 1871.

159. Дьяков И. Великая Гражданская война 1941–1945. «Самотека». М., 2008.

160. Западов А. Новиков. «Молодая гвардия». М., 1968.

161. Гершензон А.М., Довнар-Запольский М.В., Кульман Н.К., Мельгунов С.П., Тарле Е.В., Херасков И.М. и др. Масонство в его прошлом и настоящем. Издание «ЗАДРУГИ» и К.Ф. Некрасова. Репринтное воспроизведение издания 1914 года. Том I. СП «ИКПА». М., 1991.

162. Игумен N. Об одном древнем страхе. Как и кого «портят» колдуны. Даниловский благовестник. М., 2007.

163. «Русский дом» № 9, 2000.

164. Ключевский В.О. Курс русской истории. Полный курс лекций в трех книгах. Книга III. «Мысль». М., 1993.

165. Манягин В.Г. Правда Грозного царя. «Алгоритм». «Эксмо». М., 2006.

166. Бабкин М.А. Священство и Царство. Россия, начало XX века — 1918 год. «ИНДРИК». М., 2011.

167. Поселянин Е. Русская Церковь и русские подвижники XVIII в. Издание книгопродавца И.Л. Тузова. Гостиный двор. СПб., 1905.

168. Муравьев Н.А. Путешествие по святым местам русским. Часть II. Типография III отд. собств. Е.И.В. Канцелярии. С.П.Б., 1846. Репринтное издание «Книга» — СП «Внешиберика». М., 1990.

169. Воробьевский Ю. Соболева Е. Пятый ангел вострубил. Издательский дом «Российский писатель». М., 2003.

170. Полный богословский энциклопедический словарь. Том II. Издательство П.П. Сойкина. «Возрождение». С.-Пб.,1992.

171.(47) Загадка первых Романовых http://russian7.ru/post/alkhimik/

172. Рыбалка А., Синельников А. Тайны русских соборов. ООО «Издательство “Эксмо”». М., 2008.

173. Фигуровский Н.А. Очерк общей истории химии. От древнейших времен до начала XIX века. Издательство «Наука». М., 1969.

174. Безобразова М. “О Великой Науке” Раймунда Луллия в русских рукописях XVII в. — Жкрн. Мин-ва народы, проев., 1896, №2.

175. Райков Б.Е. Очерки по истории гелиоцентрического мировоззрения России. М. –Л., 1947.

176. Раинов Т. Наука в России XI–XVII веков. М.-Л., 1940.

177. Сперанский М. Из истории отреченных книг. IV. Аристотелевы врата, или Тайная тайных. Памятники древней письменности и искусства. Вып. 171. М., 1908.

178. Мартыненко А.А. Икона зверя. «Профессионал». М., 2010.

179. Фигуровский Н.А. Алхимик и врач Артур Ди (Артемий Иванович Дий). Институт истории естествознания и техники Академии Наук СССР, Малая Лубянка 12, Москва, СССР.

180. (88) Лестница в небо http://hlukhiv.com.ua/articles/architect/lestnitsa_v_nebo.html


Рецензии