Четыре избушки. Первая

Конец маршрута они подгадали под самую темноту. Позади осталось тридцать километров каменистой горной тундры, редких, но цепких кустов кедрового стланика, три или четыре подъёма и столько же спусков по качающимся, покрытым плотной курчавой накипью лишайников валунам курумов, пять или шесть переходов по плотному мокрому слежавшемуся снегу. Стоял конец августа, и было понятно, что снег этот уже долежит до довольно близкой в этих краях зимы.

Впереди полосой салатного цвета змеилась в низинке река Орохалинджа, уходящая в неширокое ущелье, — щёки, образованные двумя крутыми курумами, осыпающимися каскадами розовато-серых валунов с двух небольших соседних хребтов.

Море находилось на севере — там, куда в итоге впадала Орохалинджа и где сегодня висела на горизонте еле видимая полоска тумана.

Море находилось на юге, за спинами путешественников, которые пересекали полуостров Курселя — горную и бесплодную страну величиной с Данию, далеко вдававшуюся в Охотское море.

Старший, невысокий, сухой и жёсткий, как плеть, приостановился, посмотрел в бинокль и повернулся к товарищу. Был он смугл, лыс, черноглаз и чернобород, а в глазах таились плутовство и ехидство, присущие ему от природы.

— Через полверсты изба будет. Старая-старая, люди столько не живут. Если поторопимся, как раз на закате будем.

Его напарник, молодой высокий светловолосый парень подчёркнуто славянской наружности — характерный русский «ваньтё», только вздохнул.

— Дядя Володя, вечно у вас эти полверсты… Полверсты по хребту, полверсты по стланику, полверсты по тайге… Три раза по полверсты — и уже ночевать пора, а до избушки опять полверсты!

— Не переживай, Юрка, — лысый дружески хлопнул товарища по плечу. — Эти полверсты покороче других будут.

Солнце уже совсем скатилось в ложбину между каменистыми осыпями. Камни на склонах окрасились в странный серо-розовый цвет, а тени обрели фиолетовую густоту зимнего полярного неба в краткие дневные часы, когда ходоки, наконец, вышли на террасу, обрывающуюся прямо к речной долине. Вдоль края склона темнела хорошо натоптанная тропа, а метрах в двухстах, у самой границы леса, на расстоянии уверенного выстрела из карабина громоздилось строение, которое любой московский бомж, ночующий в тёплых подъездах и обогреваемых трансформаторных будках, счёл бы лишь условно пригодным для жилья.

Не таким оно представлялось охотоведу Владимиру Соловью и его сотруднику, Юре Маканину, когда они буквально доплелись до его порога на исходе долгого маршрута.
Это было старое и ветхое зимовье, давным-давно покинутое хозяевами. Крохотные сени, пристроенные к торцу домика, давно развалились (судя по следам на столбах, не без содействия вездесущих в этих краях медведей). Дверь из вручную тёсаных плах висела на одном ремешке и жалобно скрипнула, когда Соловей приподнял её за угол.

Внутри пахло сухим деревом и ржавым железом.
Половина комнаты оказалась засыпана сухой травой: её натащили туда маленькие зайцы — пищухи-сеноставки. Соловей оставил спутника сгребать траву в один угол, а сам вышел наружу.

Невысокий, в дюжину венцов сруб нависал над двухметровым обрывом из мелкой гальки, осыпающимся под ногами путника. Плоская, односкатная, приподнятая на пару брёвен над потолком крыша была сбита из серых, растрескавшихся досок, нёсших на себе следы когда-то закреплённого рубероида. Рубероид и доски подходили к избе примерно как шляпа с вуалью и эгретками к джинсам. Соловей привстал на цыпочки и достал из чердачного проёма аккуратно завёрнутую в брезент раму со стеклом. Приставил к оконному проёму, рубленному в полбревна, и вставил в него этот крохотный прозрачный глазок, который должен был окончательно отгородить людей и место их обитания от окружающего мира.

Затем Соловей поглядел на дверь, так и продолжавшую свисать с одного ремешка, с сожалением расстегнул широкий армейский поясной ремень, посчитал на нём дырки, вздохнул, вытащил нож и отрезал от ремня кусок сантиметров пятнадцать — ровно столько, сколько посчитал возможным отрезать без функционального ущерба для этого непременного атрибута мужского туалета.

Походил вокруг сруба, вытащил из стен четыре расшатанных гвоздя и с помощью небольшого камня повесил колыхающуюся дверь на вторую петлю.

Маканин уже сбегал на речку, принёс воды и поставил её кипеть в принесённом ими с собой чайнике.

Внутренность избы представляла собой совершено обычное таёжное (или тундровое) жилище — сруб два с половиной метра на три. Половину его занимали дощатые нары от стены до стены, у входа располагалась жестяная печка, перед которой к стенке был приколочен небольшой столик.

Винтовки — весьма потрёпанный карабин Мосина и кургузый «отрез», изготовленный из курковой одностволки ИЖ-17 с вмонтированным стволиком под эскаэсовский патрон и наглухо привинченным к нему оптическим прицелом ПУ-4, принадлежащий Соловью, — уже висели на стенах с двух сторон от входа, чтобы кто и с какой ноги ни поднялся с нар, мог сразу схватить оружие в руки. Очень нелишне в местах, где медведей на квадратный километр суши в разы больше, чем людей.

— Избу эту рубили до эпохи бензопил, — сказал Соловей, с наслаждением потягивая бурый дымящийся чай из эмалированной кружки. — И не только бензо-, у них вообще пил не было. Погляди на брёвна: они все топором торцованы. Это ж, надо думать, люди какие были железные. И ловкие. Обрати внимание: все торцы ровные, точно пилёные. Но рубленые при этом. Огромную надо сноровку для такого иметь, и силу тоже. Не говоря уж об инструменте.

— Пила-то здесь всегда, небось была, — протянул Маканин. Протянул и провёл ладонью по плоскому, словно зашлифованному, овалу бревна.

— Ну вот не всегда, — пожал плечами Соловей. — Вообще, добрая пила в наших краях всегда стоила дороже топора. Топор любой кузнец может сковать, а вот пилу — попробуй-ка. Пилу сделать — производство требуется. Ма-ну-фак-ту-ра, — с особым смыслом сказал он. — Так что строилась эта зимуха, небось, ещё в домануфактурное время. Промышленниками или казаками.

— Да ну, дядя Володя, — недоверчиво произнёс молодой. — Разве ж избы столько стоят?

— Здесь — стоят, — твёрдо сказал Соловей. — Здесь сухо, холодно и высоко. И лиственница. Она, когда высушена, как камень становится.

— Ага, а доски, на которых сидим, тоже казаки притащили? И на крыше которые?

— Не. Доски привёз Кока Гриб, охотник местный. На снегоходе. Всё-таки любая изба на этом хребте — самостоятельная ценность. Даже если и не нужна особо. На тот берег сходить, или просто переночевать, или на всякий случай иметь где-то на доступном расстоянии чай, сахар, крупу, пару пачек тушёнки и крышу над головой. Сруб стоял, надо было немного: нарту досок и рулон рубероида. Но вообще, непонятно, зачем её тут построили. Промышлять здесь нечего, тайга бедная. Стоит на границе тайги и горной тундры на самом узком месте перешейка. Может, волок здесь какой был. Но зачем на волоке изба? В общем, у старых людей голова иначе была устроена. Я б тебе так сказал, — немного подумал Соловей, глядя на пламя в щели дверцы. — Если б не архитектура и возраст, я б решил, что строили научники. Научники обычно так строят, что обычным людям непонятно зачем. Им самим понятно, а людям — нет. Или метеонаблюдения делать. Или землероек ловить. Или шурфы какие-нибудь копать и проверять, как мерзлота в них оттаивает. Я, например, видел будку из досок на вершине горы Пятьковенде. Думал, геодезисты строили, как триангопункт, а это зоологи из Академии — в зрительную трубу на другой стороне долины за лосями наблюдали.

— Может, оленеводы? — Маканин постучал по толстым, массивным брёвнам, плотно уложенным друг на друга. — Здесь по хребту кусок тундры добрый, полоса километров двести длиной вдоль моря. Летом, небось, пасли, зимой в тайгу уходили, здесь складировали что-нибудь. От медведей.

— Да, на это похоже, — согласился Соловей. — Они как раз и без пилы могли. Но для орочей всё-таки изба-лабаз — слишком сложно. Они обычно на деревьях помосты клали, чуть пониже, в тайге. Орочонские тропы по ним хорошо читаются. Кроме того, для лабаза она слишком высокая. Даже если её для ночёвок использовали. Оленеводы — они ж все малорослые, а местный человек, когда избу городит, старается, чтобы над головой у него не больше ладони свободного пространства оставалось. Так и брёвен меньше уходит, и класть их легче: сильно высоко поднимать не надо. И для жизни достаточно. Ну, не для полноценной, а так — переночевать раз пять за год.
Маканин посмотрел наверх, затем встал и выпрямился в полный рост, которого было в нём сто восемьдесят шесть сантиметров. Макушка его упёрлась в потолочные плахи, но совсем чуть-чуть.

— Во-во, я о том и говорю, — пробурчал Соловей, продолжая смотреть в огонь. — Здесь жили настоящие великаны. Помни: сам кругляк усох, строение уселось, и нижний венец, на котором изба стоит, практически на труху изошёл.

— То есть выше она была на полметра? — Маканин снова присел.

— Ну, сантиметров на двадцать-то точно. А то и на тридцать. То есть строили её очень высокие люди. Есть и ещё один вопрос…

— Лес… — протянул Маканин и похлопал по бревну толщиной в обхват.

— Да, из чего строили-то, — хмуро бросил Соловей. — Здесь лесок лядащий, как и положено на краю тундры. Настоящий листвяк начинается километрах в двух ниже по реке. Его надо было сюда привезти. Не на руках же его тащили? На такую избу кубов пять леса надо — это ж ещё плахи на пол, потолок и крышу
.
— Однако трактор нужен, — цитатой из анекдота отозвался Маканин.

— Трактора здесь тогда точно не было. Потому что его ещё не изобрели. И даже кони у меня под сомнением. Хотя каких-то лошадёнок держали по посёлкам — и на Оле, и в Ямске. Здесь целый конный тракт был с побережья на Колыму: купец Калинкин водил караваны. Но лошади были на вес золота, небось, и никто их для всякой ерунды не употреблял. Тем более их сюда ещё загнать нужно было.

— Оленями таскали?

— Ну… Это как раз может быть. Орочи здесь кочевали, на сани одно-два бревна положить — можно и на избушку собрать. Долго, конечно, и хлопотно, и самое главное — низачем. Ладно, дело ясное, что дело тёмное, кочумай, в общем.
Рано утром товарищи проснулись от ярких лучей солнца, вставшего прямиком за хребтом и бившего через щели в двери. Маканин быстро вскипятил чай, разогрел банку тушёнки, которую они с Соловьём умяли с полбуханкой чёрного хлеба. Соловей старательно сгрёб сено пищух на то же место, откуда его отгребли вчера, печку погасили, окно сняли и снова уложили под крышу. Туда же поставили две банки тушёнки из неприкосновенного запаса.

— Надо б крышу здесь заново покрыть, — почесал Соловей за ухом. — Хоть она и стоит так, что непонятно зачем, негоже избушку в запустении держать. Например, может пригодиться тому, кто вдоль хребта на снегоходе тундрой ходит. Привезти сюда по снегу ещё рубероида рулон. И гвоздей пакет.

На дорожку присели на один из баланов, оставшихся от разрушенных медведями сеней. Из-под ног у Соловья потекла вниз тоненькая струйка гальки. Затем что-то блеснуло.

Соловей наклонился и вынул из грунта щёку кремнёвого замка какого-то оружия вместе со щепой. Внимательно повертел в руках, передал Маканину.

— Сохранилась-то как, — цокнул языком Юрий. — Даже поверхность не заржавела. И дата есть.

— Да, 1872 год. Уже унитарные патроны кругом были, а здесь охотники всё с кремнёвками бегали. Ну-ка, копнём дальше — здесь замок с куском дерева, дальше целый ствол может быть.

Но как друзья ни расковыривали на этом месте песок сапогами, больше они не обнаружили ничего.

— Куда ствол подевался-то? — продолжал дивиться Маканин.

— Да куда угодно, — философски отвечал Соловей. — Я б скорее интересовался тем, а что здесь замок отдельно от ствола делает. Понимаешь, если б оружье сломалось у кого-то в руках, то он с собой обе части бы забрал. Выстрогал бы какую-нибудь ложу из берёзы и снова пулял бы в своё удовольствие.

— А если б его здесь мишка прихватил неожиданно, тот бы стал ружьём отмахиваться, мишка бы лапой махнул и сломал?

— Да. Тут примерно так бы и получилось. Тогда мы, небось, прямо на том месте, где этого бедолагу сожрали, и сидим. Ствол мог куда угодно укатиться. А могло и попроще быть, — Соловей прихлопнул на лысине полосатого, заморённого жизнью, позднего августовского комара. Видимо, ему стало жалко несчастного, прихлопнутого неожиданно подкравшимся медведем неизвестного охотника, и он решил ему придумать другую судьбу. — Ружьё могли под стрехой заховать, чтоб не таскать туда-сюда. Тем более что оно в те годы уже особой ценности не представляло. Ну а дальше — как ты говоришь: пришёл медведь, вытащил его из-под крыши, начал играться, разломал. Ствол куда-нибудь укатился, а замок, вон, мы нашли. Ладно, пошли дальше, нам до следующей ночёвки ещё шлёпать и шлёпать. Не забудь: нам Госкомэкологии доверил важное государственное задание…

— Что у нас там впереди? Три раза по полверсты? — не преминул его подколоть Маканин.

— Не, — завертел головой Соловей. — Трохи меньше. Километров двадцать.


Рецензии
Приветствую, уважаемый Михаил, зелёный респект, ждём продолжения!

Евгений Космос   06.02.2019 18:38     Заявить о нарушении