Гл10 Побег

Жизнь в институте, устроенная на военный лад, с военной дисциплиной резко отличалась от свободной жизни дома. Двести воспитанников младших, средних и старших классов делились на две роты: резервную и кондукторскую, и офицерское отделение. Они, по двадцать пять-тридцать человек, помещались в нескольких спальных комнатах-дортуарах, расположенных на двух этажах.
В семь часов утра в коридор выходил барабанщик и начинал выбивать утреннюю зарю и повестку. Тут же появлялся дежурный офицер и зычным голосом будил всё отделение. В три четверти восьмого бой барабана раздавался снова, кадеты строились в шеренги по отделениям и по команде отправлялись в малый рекреационный зал, где примыкали к другим отделениям. Одновременно в зале появлялся командир роты и дежурный офицер. Из малого рекреационного зала кадеты маршировали в большой рекреационный зал, где сходились обе роты и оттуда уже направлялись в столовую. Здесь на столах стояли стаканы с горячим сбитнем и блюда с пышными белыми булками. Покончив с завтраком, воспитанники вновь строились в шеренги и тем же порядком возвращались в дортуары. Здесь они готовились к урокам и в девять часов, снова под бой барабана отправлялись в классы. В двенадцать кухонные солдаты приносили в корзинках ломти чёрного хлеба с солью и раздавали вместо второго завтрака. С двенадцати до часу следовало играть в подвижные игры в саду или в рекреационных залах, если была дурная погода. Разрешалось находиться и в дортуарах: читать книги, рисовать, заниматься каким-либо рукоделием. С часу до половины третьего проходили занятия фехтованием, гимнастика, уроки музыки и строевые учения. Приготовишек обучали военной выправке, маршировке, ружейным приёмам. Два раза в неделю были уроки танцев.
В половине третьего барабан возвещал обед. Кормили вкусно и сытно. Ротные командиры и офицеры неизменно присутствовали в столовой, прохаживались между столами, следили, чтобы кадеты правильно пользовались столовыми приборами, держались прямо, не растопыривали локтей. Кстати, и директор института, и ротные командиры, и дежурные офицеры – все были отставные из гвардии и носили мундиры своих полков.
После обеда давался один час свободного времени, потом начинались вечерние занятия. В восемь часов, передохнув полчаса, кадеты садились приготовлять домашнее задание. В половине десятого ужинали, а в половине одиннадцатого звучал отбой и все должны были быть в постелях. Ротный и дежурный офицер обходили дортуары и ставили посреди комнат стулья с тусклыми лампами-ночниками.
В постели Павел долго ворочался с боку на бок, не мог уснуть на новом месте. Светильник чадил и вонял горелым маслом. Сон свалился тяжёлый, душный. Кошмар выскочил внезапно, полыхнул в лицо пожаром. Мальчик вскрикнул и проснулся. Лежал, затая дыхание, слушая ночные шорохи. Полная луна светила в окно. По чёрному небу хлебными крошками рассыпались звёзды. Такие ли звёзды в Сибири?
Строгий распорядок укрепил в ожидании неприятностей от будущей службы. Пожалуй, и в самом деле загонят за пять тысяч вёрст и не поглядят, что здесь у него тятя. А как жить одному в чужих краях? Хорошо другим мальчикам, у них и отцы, и братья горные инженеры. Им в Сибири под каждым кустом готов и стол, и дом. А ему негде будет и голову преклонить. Горькая и незавидная участь служить на руднике, сидеть в шахте под землёй. Не радует даже то, что он станет офицером. Ах! Неужели приобретая одно, обязательно надо потерять другое?
А что если упросить тятеньку забрать его отсюда? Уйти завтра тайком. Прибежать домой, пасть на колени. Отец добрый. Сжалится.
Довольный смелой задумкой, Павел заснул. С утра стал ждать, когда выведут во двор. Ходил с гордо поднятой головой, свысока поглядывал на товарищей. То-то они удивятся его побегу.
К середине дня погода испортилась. Небо заволокло тучами. Хлынул проливной дождь и кадетам приказали играть в рекреации. Только через неделю им снова позволили гулять во дворе.
Яхонтов, дрожа от нетерпения, занял наблюдательный пост у калитки.
Ему повезло – во дворе стояла карета, запряжённая лошадьми. Вскоре в неё уселись какая-то дама и лошади тронулись с места. Он шмыгнул к заднему колесу, и, незамеченный сторожем, выскочил на улицу. Во весь дух помчался к Неве, на набережную.
А за углом уже поджидал дежурный офицер. Беглец был схвачен за ухо и отведён к командиру роты.
Ротный повёл арестанта в цейхгауз на первом этаже, достал из бочонка солёную розгу, велел Павлу снять курточку и рубашку и пребольно отхлестал по голой спине, приговаривая:
- Не смей бегать, дрянной мальчишка. Не смей забываться, негодяй. Сначала ума наберись. Стыдно тебе своевольничать, когда отец немалые деньги за твоё обучение заплатил.
Раньше Павла никогда не били. Под ударами розги он рыдал и от боли, и от стыда и обиды.
Закончив экзекуцию, ротный дал ему подзатыльник и велел пойти в умывальную комнату.
Холодная вода смыла следы слёз, но в горячке показалось, будто товарищи перемигиваются за спиной и тихомолком подсмеиваются в кулаки.
Следующий урок начался с неприятности. Институтское начальство не ограничилось поркой. В наказание за побег учитель приказал сесть на заднюю парту, где обитал угрюмый Фома. Получив отпор, тот присмирел, но иногда совершал неожиданные набеги на зазевавшихся кадетов. Мог, походя стащить со стола карандаш или тетрадь, а то и выхватить из рук булку или конфекты, но, отведав тычка, тотчас отдавал всё обратно. С ним никто не разговаривал. Его не замечали.
И вот теперь бурбон, злорадно ухмыляясь, разлёгся на лавке. Павел стоял перед ним с тетрадью и чернильницей в руках, не зная, что и делать. Учитель прикрикнул. Фома лениво уступил место. Но в следующую секунду больно ткнул иголкой в плечо. Павел невольно вскрикнул и тут же получил неуд за поведение. После этого он даже не пытался сосредоточиться на уроках и нахватал плохих отметок.
Ночью в дортуаре все спали. Павел лежал с открытыми глазами, горькие слёзы ручьями текли на подушку. Жгла израненная гордость. Душа рвалась из груди – родной отец обманул, предал мучителям.
С того дня он замкнулся, ко всем стал относиться с враждебной предупредительностью. Никому не жаловался на ненавистного бурбона, стоически переносил любые его нападки. Чувствовал себя лягушкой из басни, той самой, что упала в кувшин с молоком. Понимал, вырваться из западни можно лишь одним способом, и с удвоенной силой барахтался, сбивая масло, то есть зубрил науки. В музее, в колонном зале, нашёл укромное местечко на хорах и при любом удобном случае убегал с учебниками туда. Здесь можно было заниматься в тишине и смотреть в окно на Финский залив, на корабли в гавани.


Рецензии