Под чёрной доской

  Под чёрной доской.1932 год. Голод на Дону.

Отец Дмитрий ни какими особенными духовными подвигами из братии не выделялся. Он просто служил как полагается, с усердием и благоговением. Бог попустил, и лютое время страданий пришло само – коллективизация, засуха, низкие урожаи, бескормица, повсеместное закрытие храмов. Отец Дмитрий внимательным отношении к прихожанам, старался с сочувствием относиться к их житейским невзгодам и трудностям духовной жизни, поддерживал их, утешая словом.
Священника донской станицы Ц* ночью арестовали и увезли в неизвестном направлении. Шло время, прихожане ждали, но он не появлялся. Однажды староста случайно на улице встретил председателя стансовета в изрядном подпитии и спросил:
- Куда ж батюшка делся? Уж месяц прошёл, а его всё нет.
- В раю он. Понял?
От услышанного староста вздрогнул и перекрестился:
- Упокой, Господи, душу убиенного раба Твоего, протоиерея Константина, - лицо его вытянулось, взгляд стал неподвижный, руки затряслись.
- Я тебе, как своему куму, не советую язык распускать, а то и тебя туда отправят, - прогудосил пьяный кум-председатель.
Староста предполагал, что такое может произойти, но всё-таки надежда, что настоятель жив, ещё теплился в сознании станичников. Он любил настоятеля, как и многие другие в станице. Охваченный скорбью со слезами староста поплёлся домой.
Прихожане обратились к архиерею с просьбой назначить на приход священника. Архиерей вызвал отца Дмитрия. Накануне отъезда священнику ничего вещего не явилось во сне, и по дороге к владыке никакого предчувствия не испытал, ехал в приподнятом настроении. В тот год высохшая от бездождия и горячего ветра (астраханского суховея), выгоревшая под палящими лучами солнца, донская степь представляла собой пустыню. Однако отец Дмитрий сердцем чувствовал красоту этой природы, как отблеск Воли Создателя: «И эту степь Бог создал. Слава Тебе, сотворившему всё». В его душе звучали хорошо известные ему псалмы из богослужений. Мужчина сорока семи лет чувствовал себя и рассуждал как юноша - у него всё ещё впереди. Да, да, именно так он думал и других назидал: «Неверующие люди печалятся, когда приходит к ним старость. Переживая немощь и болезни, они чувствуют приход конца. Но мы, верующие, переживая тоже самое, чувствуем другое - скорый переход из временного земного бытия в жизнь вечную, туда, где нет ни болезни, ни печали. Только жить надо правильно». Епископ встретил его приветливо.
- Отец Дмитрий, вы служите сейчас вторым священником. Но у меня есть вакансия настоятеля, я могу вас туда назначить.
Владыка стал рассказывать о сложившемся положение в станице Ц*; говорил всё как есть доброжелательным тоном, стараясь не оказывать давление своей властью, предоставляя возможность принять решение самому священнику.
- В том районе урожай был настолько плох, что собранного зерна для выполнения плана по хлебозаготовкам недостаточно. У людей забрали всё, даже семенное зерно не оставили. Бывший настоятель, видя, что происходит имел неосторожный разговор с одним из станичников при этом сказал, как казалось ему совершенно очевидное: «Изымают всё. Продовольствия в станице не хватит до нового урожая». Этого было достаточно, чтобы репрессировать. В остальном положение такое же, как и в других станицах. Вам решать – поедете туда или нет, я ни на чём не настаиваю.
Владыка на некоторое время замолчал, давая возможность священнику подумать и принять решение. «Не должно людей оставлять без духовного окормления, да, к тому же в их тяжёлом житейском положении» и прочие благородные рассуждения наполняли душу отца Дмитрия. Однако даже тенью не мелькнула мысль о том – насколько это может оказаться опасным.
- Что вы решили, батюшка? – спросил владыка.
- Согласен. Я поеду туда, - решительно ответил священник.
- Хорошо, - сказал владыка и сразу позвал секретаря, дал ему поручение, чтобы он, отложив все дела, подготовил указ, потом спросил его. – Дорофей ещё здесь или уже уехал?
- Ему пора уезжать, уже засобирался.
- Попроси его, чтобы взял батюшку и подвёз к речному причалу, это по пути. Ему нужно успеть на пароход, чтобы добраться до станицы Ц*.
- Владыка, позвольте написать письмо матушке. Я хочу сообщить ей, что получил назначение, и, когда обустроюсь на новом месте, то сразу без промедления заберу её и наших деток.
- Да, конечно. Оставьте письмо секретарю, он его отправит.
Вскоре документы были оформлены. Секретарь вышел проводить священника.  Они подошли к Дорофею, который заканчивал укладывать какие-то вещи.
— Вот, отец Дмитрий, - секретарь представил Дорофею священника. - Принимай попутчика. Ему нужно в станицу Ц*. Довези его до речного причала. Дальше он поедет на пароходе.
Кучер, уже не молодой человек с густой бородой, волосы головы и бороды были почти совсем седые, подошёл к священнику, снял картуз и учтиво испросил благословения.
- Вы донской казак? – поинтересовался отец Дмитрий и преподал благословение.
- Да, какие мы теперь казаки. Раньше никто не спрашивал – казак или нет – за километр было видно, что казак, … одет во всё казацкое. А теперь … поглядите на меня … точно, как Ростовский мещанин. Да, дело и не в одёже,  …, ах, - махнул рукой Дорофей. – Садитесь, батюшка поехали.
Священник поблагодарил секретаря за хлопоты о нём и сел в телегу.
- Ну, тронулись, - Дорофей, обращаясь к паре лошадей, помахал над ними кнутовищем. Лошади послушно двинулись в путь.
Как только выехали за город, так кучер стал подгонять лошадей:
- Но, милые, быстрей давай.
Телега тряслась и тарахтела. Отец Дмитрий никак не мог найти удобное положение: «Уж ноги и свешивал, и протягивал вдоль брички, а подходящего положения не нашёл. Вдобавок трясёт так, что пока доедешь – душу вытряхнет» - рассуждал он про себя. А на ухабах батюшку так подбрасывало, что он хватался за край телеги и с испугом непроизвольно выкрикивал: «Ой! Господи! Чуть было ни выкинулся на дорогу».
- Дорофей, слышь, может потише бы, а то трясёт сильно, - стараясь перекричать грохот телеги, попросил его священник.
- Не . е .  е, - от сильной тряски как овечка проблеял кучер. – Нам надо до вечерней зари добраться, а то вы на пароход опоздаете.
- Да, ты хоть дорогу разбирай, чтоб мимо ухабов …, - батюшка умолк, говорить было трудно – нужно напрягаться, чтоб кричать громко, да и язык прикусить можно.
К счастью, ехали недолго. Через некоторое время стали спускаться к Дону.
- Вот, и ваш причал, и ваш пароход. Скоро отправляться будет. До станицы Ц* вам сутки ехать. Я бывал там по молодости. У меня в той станице зазноба жила, – вспомнил свою буйную молодость возница.
Через сутки отец Дмитрий сошёл с парохода. До станицы было не далеко, и он пошёл пешком. Священник стал разглядывать приближающуюся станицу. «Церковь каменная, прочная, без ремонта долго продержится. Много-то как богатых куреней: с низами, балясами, резными ставнями. Ну и, как тут водится, простые курени, бело-голубые флигеля и хатки». Около церкви остановились, подошёл к центральному входу. Дверь была заперта. Отец Дмитрий сделал три земных поклона и спросил у мимо проходившего человека:
- Вы знаете, где живёт староста?
- Да, как же не знать?! Прямо и на третьем переулке вправо, второй дом. Анисим его зовут. Тут недалеко, - объяснил человек. -  Благословите, батюшка, грешного Софрония. Я вас провожу. Нам по пути. – По дороге он спросил. – Вас прислали к нам на приход служить?
- Да, - коротко ответил священник.
- Хорошо. – Потом оглядевшись по сторонам робко сказал. - У нас был настоятель, но случилось … - Вдруг он замолчал, не решился рассказать – что случилось, только махнул рукой.
Через короткое время они оказались перед калиткой усадьбы старосты. Софроний вошёл во двор, поднялся по ступенькам на крылечко и громко постучал в дверь. Из куреня вышел уже не молодой человек с седой бородой. Они поздоровались:
- Здорово дневали, Анисим Григорич.
- Слава Богу! – и, понизив голос, добавил. - Не дай, Бог, Софроний, - хозяин тяжело вздохнул, высунулся из двери и пригляделся. – Кого это ты ко мне привёз?
- От владыки нового настоятеля. Принимай.
- Ой, Господи! – заволновался и засуетился староста, подошёл к священнику и испросил благословения. – Вы с семьёй?
- Пока нет. Решил, когда обустроюсь, тогда и перевезу семью.
- По нашей теперешней жизни оно так будет лучше, - согласился Анисим с батюшкой, а сам подумал: «Да, какое теперь обустройство. Не до жиру, быть бы живу». – По трапезничаем, тогда я вас провожу в дом настоятеля. Пожалуйте в курень. Евдокия подаст на стол что Бог дал. Не взыщите за простоту.
Ели гороховую баланду и отварной картофель в мундире с малосольными огурцами. В конце пили чай, заваренный ароматными степными травами, и по не многу с вареньем.
- Изысков нету, время такое. Да, слава Богу, хоть это есть, - в оправдание скромности стола виновато сказал Анисим.
Староста проводил священника в дом настоятеля. Около двора стоял тополь. К концу августа его листья стали грязно-коричневого цвета, без времени высохли, да и тех половину уже ветер оборвал. Ему бы стоять сентябрь месяц и красоваться золотыми осенними листьями, но, увы, в этот раз не суждено. Другие деревья в саду были тоже не краше тополя. Множество засохших ветвей, обтянутых паутиной, создавали безрадостную картину. От травы тоже ничего не осталось, только из земли торчали сухие жёсткие стебли горькой полыни. Астраханский суховей не только всё высушил, но и покрыл пылью. Казалось, от красоты природы ничего не осталось. Засуха посетила многие районы этого края, но здесь свирепствовала особенно.
- Тут что? Совсем дождей не было? – с удивлением спросил священник у старосты.
- Не было.
- В других районах всё лето не было, а в конце пошли дожди, прибили колосья к земле. В летнюю жару какие зёрна стали прорастать, какие гнить. Потери были очень большие, и от того скудного урожая мало что осталось. Господи! Как жить-то будем?! – тяжело вздохнул священник.
- У нас раза три прокапал так, что на пыльной дороге можно было капли пересчитать, и всё, - грустно произнёс Анисим.
 Оглядываясь вокруг, отец Дмитрий печально произнёс:
- Господи! По нашим грехам и природа страдает.
Они подошли к дому. Анисим отпёр замок, через длинный коридор прошли в дом. Находясь в доме, староста решился на разговор:
 - Батюшка, вы ни о чём таком ни с кем не говорите, только о службе. Тут строго, активисты приглядывают. Чуть что не впопад сказал, сразу на выселение. – И серьёзным тоном добавил. - Да, чуть не забыл. Будите отпевать, никаких записей не делайте. Так было строго-на-строго велено.
Анисим подошёл к кровати, проверил и, убедившись, что постельные принадлежности все на месте сказал:
- Батюшка, располагайтесь. Теперь это ваш дом. Отдыхайте.
- Приходите завтра утром, будем составлять расписание служб и обсуждать – как возможно выполнить это расписание в сложившемся положении, - на прощание сказал отец Дмитрий и благословил Анисима, пожелав спокойной ночи.
Утром отец Дмитрий встал по своему обыкновению рано, совершил положенное правило, осмотрел дом изнутри. Планировка самая обычная для большого казачьего куреня: в центре печка, от печки вдоль и поперёк всё помещение разделялось на четыре части – горницу (это самая большая комната), две небольшие спальни (как их называли комнатки) и кухня; в кухне находилась печка с той частью, на которой казачка готовила пищу; в углу стоял стол с лавками вдоль стен; на одной из стен, задёрнутая шторкой, висела полка с кухонной утварью; с боку полки на гвоздике висела вязанка горькой горчицы, нанизанная на суровую нить; поодаль от стола вдоль стены на табуретке стоял накрытый крышкой бак с питьевой водой; за ним на небольшом расстоянии висели рукомойник и полотенце; там же пристроилась мыльница с мылом, а под ними ведро для сбора использованной воды. Войдя внутрь дома, обычно, попадаешь сначала в кухню, а уж потом иди куда хочешь, в любую комнату, обходя печку по кругу. Отец Дмитрий обошёл дом и внимательно всё осмотрел. В углу каждой комнаты была икона. А в горнице был устроен святой угол с домашним иконостасом и висячими лампадами, под иконами стоял треугольный столик (угольник), сверху которого лежали крест и Евангелие небольшого требного размера, в ящиках находились молитвослов, поминальник, в флаконе лампадное масло и прочие предметы молитвенного назначения. Все вещи домашнего обихода находились, как показалось новому настоятелю, на обычном месте. У отца Дмитрия сложилось впечатление – ничего не тронуто. «Видать, брали его не дома, а то бы иконы в ценных окладах точно бы вырвали из иконостаса. Наверное, решили, что ещё успеют» - с некоторым страхом размышлял отец Дмитрий. – «Однако ж пора заняться делом».
Он достал бумагу, открыл церковный календарь и начал составлять расписание служб. Отец Дмитрий окончил свою работу, и в это время пришёл староста.
- Вот, Анисим, погляди.
Староста взял бумаги и внимательно ознакомился с расписанием:
- Ну, это как в бывалые давние времена, а сейчас мы не потянем столько служб не потому, что у нас не хватит сил, хотя и это будет сказываться, а потому, что не хватит муки для просфор и вина для чаши. Оно-то, конечно, есть, но не много. А когда будет пополнение? – неизвестно. – Засомневался староста и пригласил настоятеля в храм. -  Пойдёмте, батюшка, вы посмотрите сами и всё решите.
Они отправились в храм. Сначала они зашли в алтарь. Отец Дмитрий, осмотрев престол, жертвенник и паномарку, убедился, что всё необходимое для богослужения было не тронуто. Однако святых даров осталось немного. Затем они с зажжённой свечой спустились в подвал.
— Вот, батюшка, все наши запасы.
- Нуу, вина-то сколько!? На год хватит, - обрадовался отец Дмитрий, не разглядев толком где-что при тусклом свете.
- То пустые бутылки. Вот, осталась одна литровая, да и та початая, - староста бережно взял её и показал настоятелю. Он молча уставился на неё с печальным видом.
Потом староста подвёл священника к горшку, поднял крышку и сказал:
- Здесь весь припас муки.
Заглянув внутрь горшка, священник с грустью произнёс:
- Тут будет всего лишь килограмма три. Господи! И как служить? – потом, немного помолчал и, повернувшись в сторону старосты, сказал. – Литургию будем служить в воскресные и двунадесятые праздники, при этом будем всё строго экономить. Пока так, а потом посмотрим.
Они вышли из храма. В церковном дворе стояли люди, в ожидании священника. Весть о том, что появился новый священник уже прошла по станице. Народ стал подходить под благословение. Лица их были измождённые физической немощью, недоеданием, из-за прошедшего неурожайного года. Предстоящий год оказался ещё трудней. Как можно наесться досыта, если нечего есть? Эта неразрешимая проблема повергала их в безысходную печаль. Но в этот момент в их лицах стала проглядываться улыбка. Само появление священника давало им смутную надежду на изменение к лучшему. Народ загомонил:
- Батюшка, когда служба будет? … Умерло много … Надо земле предать… Да, и самим как-то жить … Хорошо бы молебен отслужить.
Отец Дмитрий выслушал эту разноголосицу и ответил:
- Служить будем воскресные и двунадесятые праздники, молебны и панихиды каждый день. Завтра всенощная, а потом воскресная литургия.
- У нас есть в немощи лежащие, - обратилась одна женщина. – Могли бы посетить – исповедать и причастить.
- Они готовились? Им нужно поговеть, - напомнил священник церковное правило.
- Ах, батюшка, батюшка, мы тут все так строго говеем, как никогда, - зарыдала в ответ женщина.
- Еды мало … Я водички попила, вот, и весь завтрак … лежачие, они скоро отойдут, - раздавались голоса с объяснениями их вынужденного поста.
Отец Дмитрий, слыша это, растерялся. Раньше ему доводилось сталкиваться со случаями нехватки продовольствия, когда люди, да, и он недоедали, но в такое положение, когда умирают от голода, он попал впервые, при этом остро почувствовал всю трагическую тяжесть обстоятельств не со слов, а столкнувшись лицом к лицу.
- Я обязательно обойду всех и сделаю для них всё, что в этом случае полагается, - заверил прихожан священник.
Отца Дмитрия провожали из одного дома в другой. Посещая лежачих, ему было видно, что они уже не поднимутся. Он исповедовал и причащал, понимая, что это их последнее таинство. Он просил у них прощения как бы за всех, кто повинен в их лютой смерти. Усталый и голодный батюшка возвратился домой к вечеру. «Сегодня не обедал – времени не было» - сам с собой рассуждал он. Потом спохватился – «Господи! Да, у меня и обеда-то нет. А что сейчас? …». Батюшка стал рыться в сумке, там у него оказалось три картофелины размером с куриное яйцо, две небольшие свеклины, кабачёк, две морковки, две луковицы и один кусочек хлеба. «Вот и всё вознаграждение за требы. А сейчас чтобы поесть?» - стал размышлять отец Дмитрий. Но ничего в голову ему не приходило.
- Господи! Как жить? – обратившись к иконе Спасителя возопил священник. В этот момент он почувствовал себя одиноким, беспомощным и брошенным всеми.
Раздался стук в дверь. Священник подошёл и спросил:
- Кто? - в ответ услышал.
- Анисим.
Прогремела дверь. Анисим, получив приглашение войти, прошёл с кастрюлей в кухню.
- Вот, Евдокия приготовила для вас поесть, - переливая из кастрюли в тарелку, сказал Анисим.
- Слава Тебе, Господи, - священник стал есть, потом сказал, показывая на сумку. - Раз уж Евдокия обо мне заботится, то возьми это.
Священник окончил ужин, совмещённый с обедом. Анисим, забирая использованную посуду сказал:
- Вот, просфоры к воскресной службе. Евдокия постаралась. Я вас не буду утомлять присутствием. Отдыхайте батюшка, - и ушёл.
Отец Дмитрий взял одну просфору:
- Какая маленькая, - потом поднёс к лицу и вдохнул аромат свежевыпеченного хлеба, вдохнул ещё раз и так несколько раз и, обратившись к образу Спасителя, сказал. – Вот, и наелся хлеба.
После его ухода через некоторое время кто-то постучал. Отец Дмитрий подошёл к двери и спросил:
- Кто там?
- Я прихожанка, вы меня видели утром, я была с ребёнком на руках, мне нужно с вами поговорить, - робко ответила женщина. При этом слышен был и слабый голосочек ребёнка.
Священник пригласил войти в дом, проводил в горницу, предложил посетительнице сесть на диван. Сам устроился в кресле и всем видом показывал, что готов её слушать. Но она молчала, печально уставившись на священника. «Видать, попала настолько в тяжкие обстоятельства, что не может их охватить своим разумением и выразить словами, не говоря уж о том – какое принять решение»
- Как вас зовут?
- Татьяна.
- А, ребёночка?
- Федора.
— Значит, как греческую царицу – Феодора. Да, вы положите свою царицу на диван, пусть ваши руки отдохнут. - И, немного помолчав, сказал. – Утром среди присутствовавших я не заметил вашего мужа.
- В этом году в конце марта моего Петра выслали на поселение. - Слёзы потекли ручьями. Она, всхлипывая, продолжила. – В разговоре с другом сказал – «Вот, у человека корова. Он косит сено. Ему ясно, что в доме будет молоко. А, так, отведи её в колхоз, и что будет дальше? С колхозами, как в тумане, не понятно – как с ними жить». Один активист услышал. Его судили, и сказали – «Вот, побудь три года ты там - в Сибири, а твоя жена одна с ребёнком - здесь, тогда в голове у тебя прояснится». – Она замолчала.
- Татьяна, говорите, …, продолжайте. Дайте волю слезам. Всё скажите. Вам будет легче.
- Когда Петра забирали, он горько плакал, не хотел расставаться со мной и с дочерью. И только повторял – «Береги дочь, … береги дочь». Я тогда тоже плакала, да и после, как его забрали. Потом слёзы высохли. Весной работала в колхозе. Мне сказали: «Будешь работать в первой бригаде, это недалеко от станицы, пусть твоя свекровь приносит ребёнка туда, покормишь и опять работай, сей». Нас там кормили, давали паёк - миску супа и кусок хлеба. Так я полкуска только съедала, другую половину отдавала свекрови. За счёт этого пайка из общественного питания пережили голодную весну. Другие люди, которые слабые здоровьем и не имели пайка стали умирать. Летом как новый урожай пошёл, так стало немного лучше, но не на долго. Хлебозаготовки не дали в волю хлебом насытиться. Как подумаю о зиме, так страшно становится. Батюшка, была бы я одна – не так страшно было бы. За малютку боюсь. – Татьяна заплакала.
- Бог не без милости, всяким страданиям положил конец. А что у тебя малютка, так это хорошо – она тебя спасёт.
- Как это? Что беспомощный ребёнок может?
- Мне трудно это объяснить, поверь мне на слово, - уверял священник.
Последние слова священника показались ей невероятными. Однако, слабая искра надежды, что этот земной ад она переживёт, всё-таки поселилась в её душе.
- Я как-то раз видел на улице человека, на нём был надет большой мешок. Он юродствует, или ему надеть больше нечего? – спросил батюшка Татьяну.
- Я знаю про кого вы спрашиваете. Он и его жена немножко болящие. Раньше они хоть плохо, но как-то жили между людей, а теперь совсем пришли к нулю. Мы сами все тут обносились, ходим в старом потрёпанном. Одна добрая душа дала ему чувал . Его жена вырезала в днище и по бокам дырки так, чтобы пролезла голова и руки, надела на него, он так и днём ходит по станице, и ночью спит. Эта супружеская пара не дожила до Покрова.
Татьяна ушла. Отец Дмитрий погрузился в размышления о своей семье – «Когда здесь жизнь наладится?! Просвета не видно. Самому бы выжить Сюда им нельзя. Там у них хоть и не очень … , но кусок хлеба есть».
На воскресной службе отец Дмитрий заметил «Хор поёт слаженно, но иной раз слышно, что дыхания у них не хватает, - из здесь чувствуется, что люди обессилили». Помощники ему в алтаре нашлись, хотя, как утверждал староста:
- Раньше их было раза в два больше, да и в храме люди стоят просторно, не так, как бывало - тесно. Много семей выслали, кто-то помер, кто лежит - сил нет, потому наши ряды поредели.
Во время службы в храме слышно было только возгласы священника, пение хора и чтение псаломщика. Казалось, будто кроме них в храме больше нет никого. Богомольцы склонили головы в благоговейном печальном безмолвии. Только изредка можно было слышать глубокие надрывные вздохи, которые были красноречивее слов, обращённых к Богу.
Каждый день под вечер к священнику приходил кто-нибудь с разговором. От них он слышал о том, что им, измотанным недоеданием, работать стало непосильно, о болезнях и смерти близких. И каждый задавал один и тот же вопрос: За что Бог так наказал? При этом одни спрашивали со слезами без ропота, другие – с возмущением, и как бы предъявляя претензии священнику. Некоторые роптали на Бога. Отец Дмитрий всех выслушивал внимательно: кому говорил слова утешения, кому старался умирить мятежный дух. От этих разговоров люди получали душевное облегчение, а священник долго не мог заснуть, - людское горе камнем давило на сердце - и только к полуночи молитвой удавалось успокоиться и заснуть. Как-то раз в разговоре со старостой он спросил:
- По какой причине обстановка в станице ухудшается?
Староста ответил:
- Теперь наладили оттуда приезжать. Требуют выполнения плана по хлебозаготовкам. Лазят везде, где найдут – всё заберут. Для них неважно – колхозное это зерно или принадлежит единоличникам, или просто колхозникам. А какие зажиточные, тех пытают – где яма со спрятанным зерном. После этого их семьями высылают. А уж если у кого нашли яму, то хозяина загребут и это … , а семью вышлют. - Анисим с грустью махнул рукой и продолжил. - В станице ни зернинки не осталось, а план не выполнили. Они страшно лютуют.
- Но засуха была, неурожай. Почему же план такой не соразмерный с собранным урожаем? Как так получилось? Это ж абсурд, - недоумевал священник.
- Засуха - засухой и урожай - урожаем, а план хлебозаготовок сам по себе.
- Да, как же так? – изумился отец Дмитрий.
Анисим стал объяснять настоятелю этот парадокс.
- Я с кумом разговаривал. Он, ведь, в партию пошёл, председателем стансовета стал, все партейные новости знает. Так, вот, … он мне про это рассказал: «Сейчас заканчивается первая пятилетка. Призывают всех ударным трудом выполнить план. Начальство на местах для поддержания своего авторитета и продвижения по службе берут на себя повышенные обязательства. А они сидят и на карандаш берут – кто сколько языком наболтал и на эту цифру начисляют хлебозаготовки. Только земля-матушка никаких обязательств на себя не брала; сколько дала, столько и было, и ни у кого не спрашивалась. Вот и собрали на много меньше плановых поставок. Его - этот план, будь он не ладен, не один раз снижали, а выполнить всё равно невозможно, потому что зерна в станицы не осталось».
— Это к беде. Они не отстанут, - встревожился батюшка.
Немного помолчав, Анисим продолжил:
– Дело не только в засухе. У нас тут некоторые семьи раскулачили и выслали. А кто землю обрабатывать будет? Этой весной председатель колхоза послал туда Шуру Золоторёву пахать. Скотник вывел из сарая её же корову. Шура ахнула: – «Что ж ты привёл мою корову, а Карповы быки, Дудари, где?». Он ей в ответ: - «Один Дударь сдох - не захотел работать в колхозе, - другой на общественное питание пошёл. Вот, на своей коровёнке будешь пахать». Корова глянула на бывшую хозяйку и отвернулась. Шура в слёзы, обняла свою бывшую кормилицу и запричитала: - «Зорька, прости меня, я ничего не могла поделать. Я не виновата, не обижайся. Жизнь такая пришла». Скотник, её двоюродный брат, тихо сказал: - «Шура, ты так не говори, а то у тебя начнут спрашивать – кто виноват? …  какая жизнь? … плохая? Ты уж иди по-тихому». Корова, видать, пошла на мировую, стала обнюхивать Шурины карманы. Шура стала оправдываться: - «Зорька, я сама голодная, кусок пареного кабака съела и всё». Корова языком подобрала слюни, а Шура ещё некоторое время поуговаривала свою бывшую кормилицу: - «Зорька, пойдём пахать. Если не будем работать, то тебя зарежут и съедят, а я сдохну с голоду. Там нас хоть с общественного питания чем-нибудь покормят», - и повела её на поводке в поле зарабатывать кусочек хлеба для себя и пучок соломы для коровы. «Ну, как она пахала, сеяла?» - сам у себя спросил Анисим, и сам же ответил – «Сверху трошки покарябала землю, потом разбросала зёрна. Только мышей развела, а летом в поле было больше бурьяна, чем пшеницы».
Выслушав старосту, настоятель с горечью сказал:
- Всё было против урожая. Господи. Как жить?
Осень подходила к концу. Тучи над станицей сгущались. Люди страдали не только от недоедания. Ко всем этим материальным тяготам присоединялись другие, не менее опасные
К отцу Дмитрию объятый страхом пришёл Анисим и поведал ужасные новости:
- Вчера виделся с кумом. Он сказал, что был на очередном заседании райкома партии. Там было всё станичное начальство, они делали отчёт о выполнении хлебосдачи. Доложили, что задание выполнили едва на половину. У них спросили – в чём причина? Те ответили, что довели до них на столько большой план, что урожая не хватило. Тогда секретарь райкома партии гневно закричал: - «Так, значит, вы вините партию в принятии неверных решений?! Вам бы сейчас слёзно на коленях просить прощения, а вы готовы винить кого угодно только не себя. Может быть по вашему мнению мы виноваты? А, вы знаете, что ваша недопоставка обернётся в городе на заводе голодной смертью целого цеха рабочих с семьями». Мой кум испуганно сказал: - «Да, что мы могли сделать?» Секретарь райкома на это ответил: - «Вы брали на себя повышенные обязательства и за свои слова должны нести ответственность», - и обернувшись к членам бюро, сказал: - «Они оправдываются». Потом он, вновь обратившись к станичному начальству, с сарказмом продолжил: - «Так что прикажите?! Вас за злостное невыполнение хлебопоставок занести на доску почёта? А я думаю наоборот - на доску позора! Вы - организаторы саботажа! По-моему, ясно, что нужно делать». В итоге было принято решение - всех исключить из партии и освободить от занимаемых должностей.
Анисим смолк, потом стал всхлипывать и вытирать слёзы и вновь заговорил:
- Не за долго до того, как прийти к вам, я встретил вооружённый конвой. Их всех арестовали. Я спросил у одного из конвоиров: - «Куда вы их повезёте?». Он ответил: - «Нельзя разговаривать». Потом, оглянувшись тихо сказал: - «Угадай с одного раза».
- Теперь они не пригодны для их работы, - сказал отец Дмитрий, печально опустив голову. Потом добавил. – Больше того, они стали лишними. Им служили, они же их убили.
Священник забеспокоился и стал размышлять: - «Станица должна давать продовольствие городу, а тут она сама повиснет обузой. Как бы с жителями ни поступили худо, … неужели на такое пойдут?» - Терялся в догадках отец Дмитрий. – «Ничего хорошего станичников не ждёт – это определённо. Продовольствия на всех не хватит. Кому-то суждено умереть». - Твёрдо решил он и, обратившись к Анисиму, сказал:
- Плохие новости принёс, очень плохие, - на некоторое время наступила скорбная тишина. – У меня тоже нет хороших новостей. Муки для просфор и вина осталось очень мало. Чтобы хватило причастия до Пасхи, я решил на ближайшей литургии заготовить запасные Дары. В дальнейшем будем служить обедницу с причастием. Другого выхода нет.
- Благословите, батюшка, - Анисим откланялся и ушёл.
Как в последствии оказалось запасных даров хватило только до Введения.
***
С этого времени управление станицей было организовано иначе. Появился комендант, ему были даны помощники из местных - активисты. Они следили за всеми жителями станицы, старались выявить возможные организаторов сопротивления, выследить тех, кто прятал зерно или оружие. Хотя их деятельность по инструкции должна быть скрытой, но все знали этих активистов. Однако и активисты знали всё про всех. Этот контроль за жизнью в станице был негласный в том смысле, что об этом никто ничего не говорил, но всё было известно. Таков закон деревенского бытия. Обыски в станице стали частыми. В первую очередь приходили к зажиточным единоличникам и другим, которых подозревали в недовольстве колхозами; искали оружие и ямы с пшеницей. Но теперь обыски стали особенно жесткими: у людей забирали всё даже то, что ими было собрано со своего приусадебного огорода и припасено к зиме, - картофель, тыквы, свеклу, горох, фасоль, капусту, лук, морковь, пшено, кукурузные початки, семя подсолнечника. Не оставляли практически ничего, так что на следующий день этим семьям есть было нечего. Однако так поступали не со всеми, а только с теми, кто выражал недовольство колхозами и вообще новой жизнью.
Каждый день собирался актив у коменданта. Там и решали все вопросы по новой жизни в станице. В один из дней комендант во время собрания, будто бы желая посоветоваться с помощниками, обратился ко всем с вопросом:
- Что будем делать с ним? – и при этом показал пальцем в сторону храма. Потом сам же и ответил. – Товарищи мы должны хорошо понимать, что это источник враждебной идеологии. Однако, по нашим сведениям, он не призывает к вооруженному сопротивлению. Я думаю, что в этом случае его можно оставить на потом. Что вы думаете по этому поводу? Присутствовавшие в разнобой про гомонили: «Да …успеем …можно и потом … сейчас дела кроме него есть». На этих собраниях возражать было не принято.
***
В тот год холодная и сухая погода установилась уже в начале ноября, а в середине - на не покрытую снегом землю ударили морозы. Во второй половине месяца на два дня потеплело, прошёл обильный снег с дождём, и на следующее утро вновь пришедший мороз образовал на поверхности твёрдый ледяной покров. Люди забеспокоились и говорили между собой: «Если снег не прикроет землю, то озимые посевы могут пропасть. Господи, когда же эти напасти прекратятся!?» К счастью, через несколько дней установилась благоприятная погода: выпал снег, на чистом голубом небе ярко светило солнце и своими лучами предавала снежинкам жемчужный отблеск. Воздух благоухал морозной свежестью. Бывало, по такой дивной погоде был слышен громкий хор детского весёлого крика. На Дону зима не долгая гостья, и детвора ждала её. Им всё было на забаву: и лёгкий морозец, и чистый снег, и лёд замёрзших луж и речек.  Но теперь было иначе: одних деток выслали с раскулаченными родителями, другим уж пора бы бегать, а они едва ли ходят. Их бы кормить как полагается, а нечем. Из-за этого и позднее развитие, и детские болезни. Однако отдельные весёлые голоса были всё-таки слышны. 
День начал склоняться к вечеру. Отец Дмитрий возвращался домой. Внезапно остановился и прислушался:
- Они щебечут как птицы в райском саду. Это голоса расцветающей жизни. Слышишь их, и радость охватывает душу, и загорается надежда,  Бог даст, выживем. - За долгое время лицо батюшки просветлело, и появилась блаженная улыбка. - Какую же Бог дал огромную силу детям, - удивлялся отец Дмитрий. – Вместо постоянной тяжкой заботы – как утолить голод - Бог дал огромную силу радости, которая пробивает толщу навалившейся скорби.
 Впереди по ходу батюшки на небольшом отдалении стояли два человека. Отец Дмитрий одного узнал – это Илья. Недавно был случай, и Татьяна показала того человека, чьими стараниями её муж, Пётр, был выселен. Второй был не знакомый - красноармеец. Отец Дмитрий этой встрече не обрадовался и про себя подумал: «Что мне доброго от них ждать?!» Проходя мимо, они поздоровались.
- Ведьму ходил исповедовать? – спросил Илья у священника. Голос у него был грубый под стать его поведению.
- Это вы про кого? Про Агриппину Матвеевну? – желая уточнить, спросил священник.
- Да, про Куцениху. Люди говорят, что она ведьма. Ходит по дворам ночью. Люди слыхали, как она дровами гремит. А месяц назад вечером, уж стемнело, Кузнецовы слышат: кто-то дрова у них перекладывает, потом стук в окошко. Молодая хозяйка подошла к окну, глядь, а там страшная рожа вставилась, щурится, вглядывается. Она перепугалась закричала от страха. Её муж подбежал, посмотрел и крикнул той роже: «Бабка Гриппа, ты чё по ночам шляешься, людей пугаешь. Сгинь, ведьма». А она ему в ответ: «Вы всё смотрите друг на друга, никак не насмотритесь. У вас в сарае корова телится, а вам горя мало». И исчезла в темноте. Кстати, вот, что интересно: у них злющий кобель, а на неё ни разу не гавкнул. И ещё чего про неё много всякого рассказывали.
Священник немного подумал и сказал:
- Её муж не вернулся с германской войны, а сына, уже ставшего взрослым, бандиты в степи встретили, обобрали и убили. Она осталась одна, и уже старенькая не могла заготовить дров и кизяков на зиму. Вот, ночью и ходила по дрова к соседям. Некоторые люди в станице знают об этом и снисходительно относятся. В случае с Кузнецовыми – она пришла взять сук из дровней и услышала – что делалось с коровой в сарае, потому и решила сообщить. Вот и постучала в окошко. Она сердобольный человек, любит животных, и они как бы в ответ хорошо к ней относятся, потому на неё даже злющий кобель не сердится. В молодости была красивой. Старость её пригнула к земле, усохла, ходит в лохмотьях. Конечно, если незнающий её человек увидит ночью в окошке, то может испугаться. Но она не ведьма. А выдумок про неё ходит много.
Несколько секунд все молчали. Потом священник обратился к служивому:
- Позвольте поинтересоваться, я вас прежде в станице не видел. Как вас зовут? Где вы живёте?
- Меня зовут Андрей. Пока ещё не устроился.
Отец Дмитрий понял, что скоро из станицы выселят какого-то особо злостного саботажника с семьей, а его поселят в их дом. Такое уже было. «Красноармеец, хоть он и не управляет событиями, но знает и ждёт, когда всё произойдёт. В этом есть часть его греха» - рассудил отец Дмитрий и обратился к нему:
- Андрей, Агриппина Матвеевна осталась одна, и дни её сочтены. Присмотреть за ней и похоронить некому. Вы могли бы уже сейчас вселиться в её дом и не дожидаться ничего. Так на вас не было бы греха.
Илья и Андрей переглянулись, но никто из них ничего не сказал.
- Пойдёмте, я познакомлю вас.
Молодые люди немного постояли в нерешительности и двинулись в сторону дома бабки Куценихи. Зайдя в её двор, отец Дмитрий сказал:
- Здесь калитка не закрывается, дом не запирается, топить печку нечем и еды нет. Может быть найдётся для неё чем покормить?
Они зашли в дом, прошли в большую комнату. Там на кровати под двумя одеялами и закутанной головой лежала старуха, тяжело дыша с хрипом.
- Агриппина Матвеевна, этого молодого человека зовут Андрей. Его сюда прислали на работу, но он пока с жильём не устроился. Я подумал, может быть, для вас было бы лучше, если бы он со своей семьёй поселился у вас. Всё-таки печку протопит, водички вам подаст.  Вы согласны? – спросил священник у бабушки.
На это она ответила коротко:
- Согласна.
Все вышли из дома. Андрей направился в сарай с надеждой найти что-нибудь подходящее для растопки печки. Священник и Илья сначала шли вместе, потом, дойдя до перекрёстка, Илья сказал:
- Мне направо. Отец Дмитрий, вы только что говорили, что ждать, когда выселят, и занять дом выселенных, это грех. Вы знаете – мы иногда это делаем. По-вашему, получается, мы делаем плохо. Я могу за это составить докладную и вас выселят.
Отец Дмитрий был очень удивлён таким поворотом разговора. Ведь, всё шло мирно.
- За что меня выселять? Я не выступаю против власти.
- Ещё раз вам говорю и больше предлагать не буду – я могу вас ОТСЮДА ВЫСЕЛИТЬ, - последнее он произнёс с расстановкой тихо, но твёрдо.
- За день находился, дай Бог сил до дома дойти. Простите, голова болит.
Они попрощались, и каждый пошёл в свою сторону. По дороге домой последние слова, сказанные Ильёй, словно назойливые мухи крутились в голове отца Дмитрия и наводили на мысль: тут что-то не то. Понимание тех слов открылось позже.
***
В первые дни декабря потеплело, но погода была пасмурной. Низкие тёмные тучи застилали небо настолько, что даже днём было как в сумерках. Короткий декабрьский день не успев начаться быстро иссякал. Однако, в тот год не столько погода наводила на людей мрак, сколько события, которые совершались.
Отец Дмитрий написал письмо своей матушке и деткам: «Уж как месяц питаюсь одним постным борщом, силы уходят, а за последние дни так ослаб, что невсилах обойти всех лежачих прихожан. Количество смертей увеличилось и прочее, и прочее...»; Описал всё как есть, собрался и пошёл отправить письмо. Батюшка удивился, когда не обнаружил почтовый ящик на обычном месте, да и почта была закрыта. Небольшой станичный базарчик был безлюден. Магазин тоже был заперт на амбарный замок. Батюшка подумал: «Наверное, сегодня какой-то их праздник. Я ведь не знаток – когда у них что». Пришлось возвращаться. На обратной дороге он обратил внимание на выезд - туда, где выездная дорога из станицы соединяется с основной. Обычно там ничего не происходило, но в этот раз батюшка увидел немало людей: несколько человек военных с оружием, некоторые были из местных, - они что-то возмущённо кричали, а женщины плакали; несколько человек, похоже активисты, долбали землю. Когда яма была готова – поставили и вкопали столб, потом прибили большую доску. Активисты ушли. Военные, угрожая оружием, приказывали местным идти назад в станицу. Священник дождался их. На его вопрос – что случилось, одна из женщин, вытирая слёзы сказали:
- К столбу прибили объявление: покидать жителям станицу и входить в неё запрещено. За этим будут следить вооруженное оцепление. Идите, посмотрите, батюшка, как над нами издеваются.
Батюшка посчитал важным и нужным самому увидеть эту доску и прочитать – что на ней написано, собрав все силы пошёл.
- Дальше хода нет. Назад в станицу, - строго приказал один из вооружённых людей.
- Я дальше не иду. Хочу прочитать, что на доске написано, - ответил священник. Ему разрешили, и он стал разглядывать доску.
На прибитой к столбу доске чёрной краской было написано: Выезд из станицы не только коренным жителям станицы, но и всем гражданам, находящимся на ее территории, к моменту издания приказа, без особого на то разрешения Комендатуры, запрещен. Контроль за соблюдением приказа возложен на вооружённый заградительный отряд.
- Вот, тебе, бабушка и Юрьев день, - больше ничего не мог на это сказать священник, только потом добавил. – Господи, помилуй. Вот, это дааа… Вот, такой у них праздник.
К перекрёстку подошла уже немолодая женщина, её остановили:
- Читай, что написано.
Она медленно по слогам прочитала надпись на доске и обратилась к красноармейцам:
- Мне нужно только передать вот это, - она показала небольшой узелок. - Я собрала немного сухариков для внучат.
Один из красноармейцев ей что-то грубо ответил на непонятном языке. Но она с плачем продолжала:
- Пропустите Христа ради, они, ведь, там голодают.
Другой красноармеец стал её уверять, что им там дают паёк, ничего страшного нет. Отец Дмитрий грозно взглянул на него. Тогда, уличённый во лжи, красноармеец стал грубо прогонять священника:
- Нечего здесь стоять. Все уходят обратно. Что уставился на меня, сказал тебе – пошёл, а то застрелю, как бунтовщика. – Красноармеец снял с плеча винтовку.
Отец Дмитрий направился обратно в станицу, а та женщина продолжала жалобно умолять красноармейцев:
- Там мои детки с голоду умирают …
 Вдруг батюшка услышал выстрел, оглянулся. На секунду всё стихло. Это был предупредительный выстрел в воздух, но убил он в той женщине малейшую надежду на милосердие. Уходила она в полном отчаянии, и её громкие рыдания доходили до слуха священника. По его лицу обильно потекли слёзы. Никогда с отцом Дмитрием не обращались так грубо, и ему было очень неприятно. Однако по-настоящему его огорчило то, что ни призвание имени Божьего, ни слёзные просьбы, ни жалобные мольбы любящей бабушки о своих умирающих от голода внучат – ничто не смягчило окаменелые сердца. «Господи, погибаем от жестокосердия». Отец Дмитрий пришёл домой, сил у него уже ни на что не было. Остаток дня он пролежал в постели с тяжёлой думой и молитвой о той женщине и её голодных внуках, о всех прихожанах живых и отошедших, чередой проходивших в его памяти.
Утром батюшка с наивной надеждой отправить письмо пошёл на почту. К тому времени активисты в центре станицы установили столб и прибили щит, сбитый из нескольких досок по краям с чёрной рамкой и внутри неё чёрной краской, был написан перечень запретов:
За злостный саботаж по выполнению плана хлебозаготовок жителям станицы воспрещается
а) Ношение и хранение населением станицы оружия, хранение боеприпасов и предметов военного снаряжения, имеющееся сдать.
б) Выезд из станицы не только коренным жителям станицы, но и всем гражданам, находящимся на ее территории, к моменту издания приказа, без особого на то разрешения Комендатуры;
в) Всякое движение на территории станицы с момента наступления темноты, до рассвета – без особых на то пропусков, выдаваемых Комендатурой;
г) Всевозможные зрелища и собрания, как на улицах, так и в домах;
д) Всякая торговля как на базарах, улицах и площадях, так и в отдельных хозяйствах, шинкарство и проч.
- И тут доска … чёрная краска и чёрные новости, - сам себе сказал отец Дмитрий. - Помолчал, подумал, огляделся вокруг и добавил. – Что со мной? Куда ни гляну, мне кажется всё чёрно: и белые ставни куреней, и побелённые хаты, и даже белый снег словно угольная пыль – чёрный. - Немного помолчав, уверенно сказал. -  Пришли большие скорби, каких от родясь я не знал.
Предчувствия священника не обманули. Начались обыски, они и раньше были, но проходили не так. Теперь все обратили внимание на то, что они проводились с особой жестокостью. Порой хватали и виновных, и не виновных без разбора. «Наверное, у них приказ – срочно провести мероприятие. Торопятся».
Из двора красноармейцы вытаскивали на улицу женщину средних лет, Полину Чухряеву. Она горько плакала и повторяла:
- Я ничего не прятала, я невиновата …
- Иди, не упирайся! – красноармейцы прикрикивали на неё грубо и с матерщиной.
Отец Дмитрий знал её, она бывала в храме, и он её исповедовал. Обычно, люди видя такое, с опаской сторонились – за сочувствие могли сурово наказать. Не удержался батюшка и вступился:
- Она не упирается. Она культяпая с детства. Что она могла сделать? За что вы её арестовали?
- Мы у на её усадьбе нашли ямы с пшеницей, шестьдесят пудов. И ведь она не сеет, не пашет. Откуда у неё зерно?  - и сам же ответил. - Ворованное из колхоза. Прикиньте, сколько народу помрут от голода по её вине. Вам стало жаль её, а тех людей, которые умрут вам не жаль? - с укоризной и гневом ответил один из красноармейцев.
- Мне всех жаль. Только я прошу вас – подумайте, как она, можно сказать одноногая, могла выкопать ямы и перетаскать зерно? Для неё это невозможно, - стал разъяснять батюшка.
Они остановились задумались, поняли нелепость обстоятельств, в которых оказались и, как бы оправдываясь, ответили священнику:
- Нам думать некогда. Заканчивать нужно с этими ямами.
- Кто спрятал зерно на твоей усадьбе? – грозно спросил красноармеец.
- Я не знаю. Ямы то нашли в конце огорода, там всё бурьяном да кустарником заросло, я туда давно не ходила. Я не видела, чтоб кто-нибудь рылся у меня в огороде. Вот истинный крест, - женщина всхлипывая перекрестилась.
- Как же так, у тебя в огороде роют ямы, приносят и ссыпают туда зерно. Это работа не одного дня, а ты ничего не видишь. Кто в это поверит!?
- Может быть её в это время дома не было, - опять вступился отец Дмитрий.
- В начале сентября ездила к тётке, ногу полечить … сильно разболелась тогда. Пробыла у неё две недели. Соседи могут подтвердить.
Красноармейцы переглянулись и обращаясь друг к другу стали тихо говорить, что зерно кое-где уже подопрело, и что по времени похоже – закладку сделали в сентябре.
- Накажите невиновного человека, а виновный будет на свободе, и что вы будите от него хорошего ждать? – Отец Дмитрий намёком стал уводить их мысли от Полины. А последние слова вовсе подтолкнули их к окончательному решению. - А, ну, как одним зерном дело не обойдётся.
- Хорошо. В случае чего, она от нас никуда не денется. Пусть идёт домой, - решили красноармейцы.
Все разошлись кому куда. Полина поблагодарила батюшку и, вытирая слёзы, радостная пошла в дом. Печь была едва теплой, от этого в доме было прохладно. Топить было нечем. Она полазила в чугунах и кастрюлях, в доме и чулане; нашла околевшую одну картофелину, сваренную в мундире, с жадностью съела. Съедобного больше ничего не было. От беды ушла с горем повстречалась. Полина, сознавая, что скоро погибнет от холода и бескормицы, горько заплакала и запричитала: «Лучше бы меня сейчас застрелили, и я бы не мучилась». Через неделю её тело погрузили на телегу, уже загруженную доверху, и увезли на захоронение. В её доме поселилась многодетная семья погибшего красноармейца. Вскоре стало известно, что зерно на её огороде в ямах спрятал её крестник. У него провели тщательный обыск и нашли небольшой склад с оружием. В станице прошёл слух: «Он ждал своих». Его с семьёй угнали, и какова их судьба – никто не знал. А те красноармейцы получили выговор от коменданта:
- Раз он Полинин крестник, то она знала обо всём и молчала. А вы её отпустили.
Они оправдывались, говоря:
- Полина всё равно через неделю умерла.
- Дело не в том, что она жива или умерла, дело в том, что проявили мягкотелость. Это негоже. Посмотрите на него, сидит ангелочек, - тут он показал рукой в сторону храма. – Он не выступает против советской власти, но дело своё знает. Он притупил у вас чувство классовой ненависти. Его можно слушать только на допросе. Ликвидировать его не будем, а то сделают из него мученика. Пусть сам сдохнет от голода.
***
В начале декабря староста на почве недоедания заболел и умер. Отец Дмитрий тяжело пережил его смерть. Анисим был для него близкий человек и хороший помощник. Да и сам батюшка стал чувствовать себя на много хуже, особенно одолевала слабость. По немощи он стал служить только обедницу, исповедовал и причащал. Запасные Дары были на исходе, впрочем, как и прихожан - кто умер, кого батюшка уже приготовил к отходу, а некоторые перестали ходить в храм - одичали.
На праздник Введения в храме пришло шесть человек. Он приготовил для них причастие, потом глядя в дарохранительницу сам себе сказал: «Ну, вот, осталась одна частица мне на отход». Проповедь было очень короткой:
- Всему Бог положил начало и всему ровно в своё время конец. Отблагодарим Господа за все радости и скорби земной жизни. Ободритесь духом. Претерпим каждый до своего конца и по обетованию Божьему войдём в светлые небесные обители.
После службы к священнику подошла Татьяна с Феодорой на руках и с испугом сказала:
- Батюшка, у меня в сарае лежит мёртвый дед Гилюн. Как он туда попал и почему, я не знаю. Что мне делать – не знаю. Я боюсь.
- Не бойся, я скажу помощникам коменданта, чтобы его забрали. Одинокий дед Гилюн, наверное, боялся за своё тело после смерти, потому и спрятался у тебя в сарае с надеждой, что ты увидишь и попросишь, чтобы вывезли его на захоронение, - упокоил батюшка Татьяну.
В тот же день отец Дмитрий встретил Илью, проходившего мимо храма, и обратился к нему:
- К Татьяне в сарай залез дед Гилюн и помер там.
- Ладно. Как раз сегодня будет телега, предназначенная для этого. Я им скажу. Вывезут.
После этого разговора священник пошёл отдыхать к себе в дом, а Илья пошёл в сторону дома Татьяны. Она в окошко увидела, как Илья вошёл в её калитку. «Господи. Как же я не хочу его видеть, но придётся принять. Пусть от покойника избавит» - Татьяна перекрестилась на икону Спасителя. Илья вошёл дом, поздоровался. Татьяна ответила сухо.
- Ну, чё у тебя тут? – в своей грубоватой манере спросил Илья.
- Покойник в сарае, - коротко ответила и повернулась к нему спиной.
- Положись на меня. Я сделаю всё как надо, чтоб ты ни попросила, - при этом приблизился к ней и попытался положить руки ей на плечи.
Едва он коснулся до неё, она нервно вздрогнула, и девочка, лежавшая на кровати, вскрикнула. От неожиданности он отдёрнул руки и взглянул на девочку. «Как же она похожа на отца, особенно глаза - точно как у Петра» - подумав так, он дерзнул ещё раз, и уж было протянул руки к вожделенной цели, но не успел даже прикоснуться, как Феодора вскрикнула ещё громче и поставила на него неподвижный, как ему показалось, строгий взгляд. Как говорится у страха глаза велики. Молнией пролетела вереница мыслей: - «Неужто и впрямь глазами своей дочери за мной следит Петр?! Значит он жив, вернётся - мне несдобровать, убьёт, за всё отомстит. А она всё смотрит не сморгнёт, глаза - точно Петровы». Илья не на шутку перепугался.
- Ладно, где твой покойник, показывай, - обмяк шкодник.
- В сарае, сам иди, не заблудишься, - строго ответила Татьяна.
- Ну, сам так сам, - Илья ушёл.
На другой день Илья, оглядываясь по сторонам, пошёл к отцу Дмитрию домой.  Трусоватый молодой человек боялся, что комендант узнает о посещении священника. Батюшка, по обыкновению, принял его вежливо.
- Отец Дмитрий, если ребёнку год и два месяца, что он понимает? – спросил Илья.
Священник сурово взглянул на посетителя и строго ответил:
- Не смей трогать Татьяну!
- Нет, нет. Я не собираюсь её трогать. Я боюсь время придёт, Пётр вернётся и мне отомстит. Посоветуйте, что мне делать?
- Отхлопочи для Татьяны справку, чтобы она отсюда могла уехать. Постарайся узнать, где находится Пётр. Её курень и флигель свекрови купи. Да не скупись. Ты в обысках участвуешь, деньги у тебя есть, я знаю. Ты с семьёй живёшь в родительском доме и младший брат там же. Когда брат вырастит, начнёт тебя прогонять. Вот и случай обзавестись своим хозяйством. А флигель – для кого-нибудь из детей. Деньги то ведь пропасть могут.
- Отхлопотать справку это очень трудно. Комендант начнёт допытываться – зачем, почему и всякое такое …, он ведь честный партиец.
- Ну, гляди, тебе видней, - отец Дмитрий за недолгое время пребывание узнал какой он «честный партиец», но не захотел упоминать его махинации, полагая, что Илья сам знает. Только пожелал добавить. – Настанет время, и Пётр придёт к Татьяне и дочери. Он придёт даже к их могиле, если они умерли, но уж тогда ночью закроет ставни и двери дома и сожжёт тебя заживо. Сам думай, что тебе делать. Теперь ступай с Богом. Мне пора править правило.
Перед тем как уйти Илья сказал:
- Помните: я говорил вам, что мог бы выслать вас. Я знал, что станицу закроют.
- Потом я так и понял. Но я воин Христов и не могу самовольно оставлять паству. Это дезертирство. Предстану перед Богом, а Он мне скажет: «Мне не нужен пастух без овец». Благодарю тебя за то, что доброе для меня хотел сделать. Я помолюсь за тебя.
Через неделю к батюшке пришла Татьяна. За долгое время он не видел столь радостной улыбки, какая была на лице Татьяны. В этот раз она показалась стройной и красивой.
- Попрощаться пришла и взять благословение.
Батюшка благословил её и Феодору.
- Девочка уже крепко стоит на своих ножках и даже хоть неуверенно, но ходит, - батюшка сказал. – Теперь тебе будет легче. Не нужно всё время на руках держать.
- Особенно за последние три дня она стала крепче, я её подкормила. А это для вас, - Татьяна положила на стол сумку, поделилась с батюшкой продуктами.
Татьяна ушла, а отец Дмитрий смотрел в окно, благословлял и молился за уходящих уже ставших ему дорогих людей, и слёзы ручьями текли от радости: хоть две души удалось вырвать из этого земного ада.
В станицу телеги стали приезжать чаще, и всегда уезжали загруженные доверху. Батюшка старался каждый раз проводить их взглядом, прочитать заупокойную молитву и осенить крестным знамением. Он уже не сокрушался так, как прежде, но равнодушия не было. Боль ушла куда-то в глубину души и ныла, особенно ныла, когда он видел на телегах среди взрослых детские безжизненные тела. Потом он приходил домой и сидя молился, стоять сил уже не было; молился и всё время просил у Бога открыть причину такой страшной кары, которая постигла:
- Господи! Чем мы Тебя так прогневили? … За что нас так страшно караешь?
Но каждый раз с иконы на священника смотрел Спаситель и молчал. В этот раз отцу Дмитрию показалось, что Спаситель печально отвёл Свой взор. «Гнева в Нём нет» - заметил батюшка. Потом достал дарохранительницу, из неё извлёк последнюю частицу, прочитал все положенные молитвы и принял причастие. Лёг в постель, быстро и крепко заснул. Обычно, сновидений у него не было, но в этот раз ему приснились молодые годы, когда он учился в семинарии.
***
Занятия проводил опытный протоиерей. Один из студентов спросил его:
- Почему Бог создал человека свободным?
Преподаватель на это ответил:
- Бог любит нас и ждёт, чтобы мы пришли к Нему из-за любви к Нему. Чтобы человек имел свойство любить, он должен иметь свойство свободного волеизъявления. В самом деле, может ли быть любовь по принуждения?! По принуждению бывает только необходимость. Свобода – это прежде всего духовное понятие. – Потом преподаватель объявил тему занятия. - Сегодня мы с вами будем разбирать притчу о блудном сыне. Преподаватель открыл Евангелие от Луки и прочитал пятнадцатую главу, стихи с одиннадцатого по тридцать второй.
- Как вы слышали, в этой причте говорится о том, что младший сын выпросил у отца часть имения и ушёл от него далеко в другую страну. Там он, живя распутно, истратил всё и стал голодать. Рад был даже свиному корму. Когда пришёл в себя, осознал, что пошёл неправильной дорогой, вернулся и покаялся перед отцом. Отец простил и принял его с радостью. – Преподаватель обратился к студентам с вопросом. – Был ли голод юноши наказанием Божьим?
Ребята стали говорить, спорить друг с другом, выражая свои соображения. Среди всей разноголосицы чаще всего можно было слышать:
- Не нужно было уходить от отца и не голодал бы. Сам виноват.
- Когда охладевает любовь к Богу, тогда мы отдаляемся от Него, идём неверным путём и приходим к печальным последствиям, - преподаватель подвёл итог уроку.
***
Отец Дмитрий очнулся от сна, но ещё продолжал быть под впечатлением сновидения.
- Господи, Ты нас не наказываешь. Мы сами виноваты, что пошли неверной дорогой. Прости нас и меня прости и прими, как принял отец своего блудного сына.
 День ещё не наступил, но уже стало светлеть. Батюшка впал в непонятное состояние. Прежде ему такого не приходилось испытывать. Он лежал в постели и тихо говорил сам с собой:
- Тесно …, как тесно и душно мне стало, будто приходится пролазить сквозь узкую щель. - Отец Дмитрий стонал, расстегнул подрясник и рубашку, обнажил грудь.
- Вот, и солнышко воссияло. Ничего не болит и печали исчезли. Легко-то как мне стало …, - и для отца Дмитрия на веки засияло солнце.
Наступил день. По каким-то своим делам к батюшке зашёл Илья и увидел лежащее на постели его бездыханное тело. Илья сразу доложил коменданту о смерти священника. Оказалось, для него это было важное событие.
- Пошли туда, я должен проконтролировать всё сам, - сказал он Илье.
Комендант и Илья вошли в комнату. Некоторое время они молча смотрели на отца Дмитрия.
- Однажды у меня с ним состоялся короткий разговор, - спокойным тоном заговорил комендант. – Я у него спросил: «Уважаемый, Дмитрий Всеволодович, разве вы не видите, что ваши труды бессмысленны, и скоро им придёт конец? Мы строим новую жизнь: колхозы, коммунистическую мораль». На это он ответил: «Мои труды будут до скончания века. Кому нужны ваши труды? Время покажет». При всём при этом он был хорошим человеком, только обладал одним очень серьёзным недостатком – верующий поп. – Обращаясь к Илье сказал. - Наверное, была агония, он пытался сорвать с себя одежду. Застегни рубашку и подрясник, поправь крест.
- Я слышал, что священников хоронят с закрытым лицом, - сказал Илья.
- Закрой, если так положено. Похоронить завёрнутым в одеяло.
Илья стал искать что-нибудь подходящее для этого случая; из шкафа вытащил набедренник и закрыл лицо отца Дмитрия.
- Организуй похороны на станичном кладбище как можно быстрей и как можно тише. Ключи от всех церковных помещений сдать мне.


Рецензии
Спасибо за рассказ, так все и было - тяжело.
С уважением,

Людмила Матвеева   11.02.2019 01:57     Заявить о нарушении
Большое спасибо, Людмила.

Самсон   14.02.2019 21:09   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.