Часть IV. Крест на мысу. Глава 2

ЗАБЫТЬ АДМИРАЛА!
историческое расследование с размышлениями

Часть IV. Крест на мысу.

       Глава 2.
       Поэтому я поступаю довольно просто: я сажусь в парусный тримаран  «Sea Fox» (типа Windrider-16) и повторяю путь парового шлюпа «Вираго», который дважды выполнил свою скорбную похоронную миссию в Тарьинской бухте. Знакомимся: сейчас я коммандер Эдуард Маршалл, я иду от якорной стоянки напротив Лаперузова перешейка в бухту Тарьинскую. С лёгким ветерком я вышел из Вилючинска с самого утра и к полудню был уже в полумиле от Лаперузового перешейка. Итак, курс чистый зюйд-вест.
       Чуть меньше часа мне нужно, чтобы с лёгким юго-восточным ветерком пересечь Авачинскую губу, а вот и широкий вход в бухту Тарьинскую-Крашенинникова; я пытаюсь мысленно убрать из картины видимого мной ландшафта всё то, чего здесь железно не было сто пятьдесят лет назад. Неожиданно оказалось, что сделать это довольно несложно...
       Ещё проще оказалось заменить свои мозги мозгами коммандера Маршалла и кэптена Бёрриджа, которые идут туда похоронить адмирала и присмотреть место для пополнения запасов пресной воды и дров.
       Справа мыс Казак. Скалы, камни, крутые обрывы. На отдельно торчащей из воды скале живёт вольная пара белоплечих орланов. Это самое удобное место для них, совершенно недоступное. Но для захоронения эти места не подходят никак. Даже к берегу не подойти, кругом подводные скалы, а если и подойдёшь, то просто негде вскарабкаться по этим отвесным обрывам.
       Сразу к норд-весту за мысом Казак (то есть ещё правее) раскинулась уютная и тихая бухточка по имени Турпанка. Идеальные для моей миссии места. Но: во-первых, сказано «в бухте Тарьинской», а во-вторых, чересчур уж мелко там, в Турпанке, и «Вираго» уверенно сядет килём чуть ли не в полумиле от берега, на виду у русских, с интересом наблюдающих из Петропавловска за моими манёврами. Нет, не пойдёт. И пресная вода там под вопросом, хоть на карте и нарисован ручеёк...
       Что? Откуда у меня карта?
       Карту ещё в 1827 году нарисовал штурман капитана Бичи лейтенант Белчер. Тот самый Эдуард Белчер, который на момент штурма Петропавловска вот уже четвёртый год в компании с Фрэнсисом Леопольдом Мак-Клинтоком ищет в канадской Арктике пропавшую без вести девять лет назад экспедицию сэра Джона Франклина, и я, «коммандер Маршалл», даже немного с ним знаком – по его историческим арктическим очеркам. Карта нарисована очень подробно и добросовестно, а потому ориентироваться по ней мне очень легко. К сожалению, в нормальном – читаемом – разрешении она сюда, в книжку, просто не влезет. Равно как и составленная на её основе более поздняя русская карта, и карта Дюпти-Туара.
       Слева мыс Артюшкин, он же Входной. Его северный берег почти везде обрывисто падает на узенький каменистый пляж, хотя в двух местах на него вполне можно забраться. Но: на прямой видимости у русских не буду. Ведь им даже не нужно на Никольскую сопку лезть, чтобы через бухту увидеть стоящую на якоре «Вираго» и идущие от неё к берегу шлюпки. Ни к чему неприятелю знать, где могила командующего, хотя случившееся с ним лично во мне, командире «Вираго», вызывает чувства весьма противоречивые. Поэтому я войду в бухту и буду не спеша идти по ней, обозревая окрестности и постоянно сверяясь с картой.
       За мысом Артюшкиным я буду скрыт от неприятельских глаз, но там также не самые лучшие условия для высадки и похорон. Южный берег мыса тоже довольно высокий и крутой, а кроме того, мне необходимо подобрать место, где можно будет набрать пресной воды для всей эскадры. На карте указано несколько крупных ручьёв, и все они на южной и юго-западной сторонах бухты.
       К югу-западу от мыса Казак береговая линия плавно переходит в длинный песчаный пляж, описанный ещё русским профессором Степаном Крашенинниковым. Он отделён от густого леса длинной чередой озёр, местами сильно заболоченных и потому труднопроходимых. Единственное место, свободное от них – в северном углу бухты, где этот пляж только начинается. Хорошее место, даже несмотря на малые глубины. Кстати, ближе к берегу они тут везде небольшие – три-пять метров, от силы семь. Но встать на якорь можно где угодно – ведь всё равно шлюпки спускать. Однако здесь тоже нельзя, и всё по той же причине: русские из Петропавловска увидят. Кроме того, именно отсюда возят в Петропавловск свежеизготовленные кирпичи, а потому русские могут быть и здесь – вот прямо сейчас смотрят на меня из вон того леса. По этой же причине я отвергаю и длинный песчаный пляж, протянувшийся по западной стороне бухты с севера на юг. Пляж имеет невысокую поросшую травой дюну, сразу за которой эти несколько озёр, а дальше лес. Как раз за полосой леса – нынешний Приморский, микрорайон Вилючинска, однако я в XIX веке его не вижу. В отличие от коммандера Маршалла, я хорошо знаю, что все эти озёра солоноватые, пресную воду там не наберёшь, но как коммандер Маршалл я и не рассматриваю эти места для высадки, и всё по той же причине: из леса за мной могут наблюдать русские.
       Поэтому я даю команду ворочать влево – и сам же её выполняю, поскольку тримаран у меня одноместный. Дюны, озёра и низменный лес проплывают у меня по правому борту, мыс Входной по левому.
       Пляж и самое южное заболоченное озерко упираются в высокий тупой мыс, взобраться на который вообще-то не очень сложно. Это мыс Кутха – в XXI веке я это знаю, хотя такого названия на карте Бичи нет. Кутх – это старый и мудрый ворон, языческое божество камчатских аборигенов, хозяин камчатского леса. Его потомки живут на Камчатке повсюду. Ну так вот: с точки зрения просвещённого эстета, это место очень даже подходящее. Красивое. Вид на всю Тарьинскую бухту сам по себе неожиданно рождает поэтические строки. Однако всё же трудновато будет лезть туда с тяжёлой печальной ношей, и озеро возле него через протоку соединяется с бухтой, а значит, вода в нём солёная. Можно похоронить у северного подножия мыса... стоп, я чуть не забыл, что за мной из леса русские наблюдают! Тем не менее, я – командир «Вираго» 2001 года – отмечаю это место как вполне подходящее, ибо в самом деле похоронить адмирала у северного подножия мыса будет лучше всего (если выбирать из уже увиденного)... правда, потом всё равно придётся пресную воду где-то искать.
       Однако посмотрим, что там дальше. Я не спеша веду свой воображаемый пароход вдоль берегов. За мысом Кутха к воде сбегает довольно крутой откос. Здесь везде девственный лес. Эта часть берега заканчивается острым и низким мысом Неводчикова, бывшим мысом Прейса (да-да, но о Прейсе потом), за которым скрывается уютная бухта Сельдевая. Здесь почти любое место идеально подходит для той цели, ради которой я здесь. Чтобы это понять, достаточно даже беглого взгляда со стороны воды. Мыс Неводчикова плоский, невысокий, с крутыми берегами, но с севера есть пологое место, сбегающее прямо к воде. Как раз где-то там за мысом текут те самые ручьи. Вполне вероятно, что с той стороны мыса тоже можно будет высадиться, и хотя в глубине бухты я примечаю ещё несколько подходящих мест, я приказываю «машине стоп» и «бросаю якорь».
       Я стою примерно на середине отрезка, соединяющего мыс Артюшкин и мыс Неводчикова. Я не пойду дальше: я сильно ограничен во времени. В шести кабельтовых от меня небольшой островок, он лежит почти на той же линии...
       Несколько позже в мои руки попали письма лейтенанта Джорджа Палмера и капеллана Томаса Хьюма, а также вахтенные журналы английских кораблей.
       Пасьянс понемножку начинал складываться.

       *    *    *
       Давайте-ка о пароходе «Вираго». Сведения о нём были взяты через Интернет из английской книги «Paddle Warships 1815–1850», опубликованной в 1993 году.
       Колёсный паровой шлюп «Вираго» был заложен на верфях Чатхэма 15 ноября 1841 года, спущен на воду 25 июля следующего года и ещё год достраивался в Вулвиче. Длина 55 метров, ширина – 11. Три мачты с бушпритом (то есть обычное парусное вооружение фрегата) плюс прямой двухцилиндровый двигатель Уатта мощностью триста лошадиных сил. На испытаниях корабль показал максимальный ход 10 узлов. Вооружение составляли четыре 32-фунтовые пушки, одна 10-дюймовая мортира и одна 68-фунтовая. «Вираго» честно отслужила свой век в английском военном флоте и была отправлена на слом в 1876 году обратно в Чатхэм. А нас сейчас больше всего интересует её крейсерский ход, который составлял, несомненно, 6–7 узлов, и который мы соотнесём с записями в её вахтенном журнале.
       Кстати, о вахтенных журналах. Честно говоря, ещё с первых курсантских лет привыкший к жёстким правилам ведения навигационных журналов в нашем военно-морском флоте, я был абсолютно уверен, что в них будет прямо указана точка якорной стоянки парохода и место погребения. Однако ничего – ни координат, ни контрольных пеленгов, ни прочих записей, характеризующих безопасность якорной стоянки или направление убытия похоронной партии...
       И вообще дисциплина ведения журналов на всех трёх кораблях удручает: кляксы, помарки, неаккуратные зачёркивания и вписывания «задним часом», записи с запозданием в три-четыре часа – всё это никак не может служить образцом для подражания. На фоне прочих ещё более-менее прилично выглядит вахтенный журнал фрегата «Пик», и здесь необходимо отдать должное требовательности его командира (а может, старшего офицера). Но и там было чрезвычайно тяжело разбираться: почерк то бисерный, то корявый, устаревшие и специализированные речевые обороты, непонятные аббревиатуры и сокращения...
       Мне показался странным и совершенно непонятным тот факт, что ни в одном журнале не указано место погребения – а ведь это важная информация! Зато не забыто и тщательно записано время вскрытия очередной бочки со свининой, её номер и количество съеденных кусков.
       Впрочем, вру: всё в том же журнале фрегата «Пик» за 6 сентября есть запись: «05.00. Отправили покойных (убитых в прошлом бою) на борт «Вираго» для захоронения на острове в бухте Тарьинской». О том же написал помощник флагманского писаря всё того же фрегата «Пик». Эти фразы здорово озадачили, но вариант с островом вскоре был отметён как откровенно нереальный. Наверное, у командиров фрегатов всё же был разговор о возможности захоронения на острове, однако в итоге, конечно же, было принято другое решение.
       Объясню, почему никак не на острове. Да, он очень уютный, этот остров, он маленький и красивый. Но там не выроешь могилу. Остров сложен из больших камней и кусков окаменевшей лавы, поверх которых лежит весьма жиденький слой почвы. В эту почву и в эти камни изо всех сил отчаянно вкогтились корнями две группы небольших берёз. Деревья молодые, тонкие и вырезанных надписей не имеют (лично проверял), а старых поваленных там нет вообще. В общем, остров Хлебалкин однозначно отпадает, хотя мы о нём ещё вспомним.
       Первый раз пароход вышел в Тарьинскую бухту в 14.50 и бросил в ней якорь в 16.10, то есть находился в пути 1 час 20 минут. Шестиузловым ходом за это время он прошёл бы почти девять миль – практически до самой бухты Ягодной, если считать от места якорной стоянки объединённой эскадры. Однако любой штурман скажет, что если до входа в Тарьинскую «Вираго» ещё могла идти крейсерским ходом, то внутри бухты коммандер Маршалл непременно должен был сбавить ход минимум вдвое, поскольку в незнакомой узкости так поступает любой нормальный кораблеводитель, имеющий карты двадцатипятилетней давности. Кроме того, во второй раз пароход буксировал три больших шлюпки и поэтому с самого начала вряд ли имел ход больше четырёх узлов. Мы должны эти факторы учесть, и тогда выходит, что пароход дошёл чуть дальше линии мысов Входной – Неводчикова. На два-три кабельтова, не больше.
       Согласно вахтенному журналу, глубина места якорной стоянки была десять саженей; в Тарьинской бухте не так уж много мест с такой глубиной, и это также вполне соответствует линии мысов.
       Дул слабый ветер с зюйд-оста, что вполне типично и соответствует розе ветров Тарьинской бухты, а вот во время вторых похорон якорь был отдан на девяти саженях, и дуло с юга. В восточной части Тарьинской бухты – возле бухты Ягодной – никогда не дует с юга, поскольку гряда сопок (в числе коих сопки Голгофа и Столовая) закрывает бухту от ветра с южного направления. Другое дело несколько западней, как раз почти на линии мысов, ибо между двумя сплошными стенами сопок имеется щель, и южный ветер здесь является вполне нормальным явлением, хоть и не характерен для бухты в целом.
       Таким образом, можно говорить, что место, где «Вираго» дважды стояла на якоре, приблизительно вычислено. Калькуляция второго перехода (и туда, и обратно) практически совпадает с первой. Теперь необходимо определить приблизительное место захоронения, исходя из места якорной стоянки и воспоминаний двух людей, участвовавших в траурной процедуре.
       Лейтенант Джордж Палмер пишет: «...на следующий день мы пошли на «Вираго», впятером или вшестером, и похоронили несчастного адмирала на маленьком лесистом мысу в небольшой прекрасной бухте... нам пришлось прорубать путь среди кустов и высокой травы. Мы похоронили его под отдельно стоящим деревом, и только вырезали надпись «D.P. AUGUST 1854» на стволе. Я набросал эскиз места и взял кусок коры от этого дерева...*»
       * The next day we went over in the Virago, five or six of us, and buried the poor Admiral on a small woody point in a beautiful little bay... We had to cut away a path through the brushwood and long rank grass with our swords. We buried him under a solitary tree and the only inscription was D. P. August 1854 cut in the tree trunk. I made a sketch of the place and took a piece of the bark of the tree.
       Что?! Эскиз? Ну, будем искать и эскиз, а пока – одна очень важная деталь.
       Всего лишь одно слово Палмера решило многое. Говоря о маленьком лесистом мысе, он использовал слово «point», что по-английски, кроме прочего, означает ещё и «мыс» – так же, как и «cape». Желая понять, в чём разница, я задал вопрос Кену Хортону, и он с готовностью объяснил, что высокий и тупой, как бы закруглённый мыс – это всегда «cape», а острый и далеко выдающийся в море – «point». Примеры – Schakhoff’s Point, то бишь мыс Сигнальный, и Cape Horn (мыс Горн). Разница между ними хорошо видна и на картах, и на фотографиях, и в натуре (ну, для тех, кто там был). Кен тут же проиллюстрировал свои слова на карте нашей бухты, которую я прислал ему ранее. По Кену выходит, что мысы Казак, Входной и Неводчикова – это типичные «point», а вот мыс Кутха и ещё несколько других в восточной части бухты – это однозначно «cape». Английский моряк никогда их не спутает, потому что для него это два совершенно разных понятия.
       К тому же, фраза «в небольшой прекрасной бухте» – это, несомненно, про бухту Сельдевую. Бухта Ягодная отпадает по причине несоответствия ветра и отсутствия крупных ручьёв (там только болото, в старину имевшее протоку в бухту, и вода в ней была не очень-то питьевая), а Горбушечья вообще называется бухтой чисто номинально – просто небольшое углубление в береговой линии между двумя безымянными «кэйпами».
       Преподобный Томас Хьюм точно указывает, что второе захоронение было сделано возле могилы адмирала, и тогда получается всего четыре могилы: контр-адмирала Д. Прайса, отдельные братские французов и англичан, а также могила французского лейтенанта де вессо А. Бурассэ, все ярдах максимум в пятидесяти от адмиральской, в разные стороны... Как-то так. Сведений о том, что вместе с Прайсом хоронили кого-то ещё, нет.
       Между прочим, «раскидистую берёзу» Хьюм назвал маленькой (small birch tree), но диаметр её ствола всё же позволил вырезать, по крайней мере, слово «AUGUST» во всю длину. Молодая берёза вполне может быть раскидистой, а возраст дерева – понятие весьма относительное, впрочем, как и восприятие событий несколькими разными людьми. Может, Хьюм поставил акцент на том, что это была именно берёза с берестой, а не старая с корявой и толстой корой, которую ещё попробуй оторви.
       Теперь про эскиз. Увы, эскиза нет. Родственники Палмера на просьбу А. И. Цюрупы насчёт эскиза расстроенно сообщили, что эскиз утерян. Когда-то был, а теперь не могут найти. Жаль, очень-очень жаль...
       Павел Калмыков, как я уже говорил, нашёл очень много интересного относительно французской части эскадры, но, поскольку её исторически не отделить от британской, он с интересом разбирался и в английских источниках, до которых у меня не дотянулись руки. В основном это были воспоминания офицеров (например, с «Вираго»), а также записки корабельных врачей (Павел по профессии врач, и по понятным причинам его тянет читать мемуары коллег). Как и где он их находил – это отдельная история, и лучше об этом расскажет он сам.
       Итак, вот что пишет Джон М. Тронсон, который в 1855 году служил корабельным врачом на «Барракуте»: «Три офицера погребены на прибрежном склоне напротив маленького островка; здесь также лежат останки адмирала Прайса, его могила отмечена крестом»*. Три офицера... хм.
       * Three officers lie buried on a rising ground opposite a small islet: here also lie the remains of Admiral Price, his grave is marked by a cross.
       Первое: прибрежный склон напротив маленького острова. Это что? А это, друзья, берег у мыса Неводчикова. Без вариантов.
       Второе: на могиле адмирала крест. В 1855 году! Отметим для памяти.
Но сначала о воде. За двенадцать с половиной часов 6 сентября (с 07.20 до 20.00) команды от каждого корабля эскадры, шедшие в баркасах на буксире у «Вираго», успели: а) нарубить дров для парохода и для камбузных нужд на все корабли эскадры, а также б) набрать воды на всю эскадру из шести больших боевых кораблей. Матросы очень спешили, да так, что утеряли принадлежащие пароходу трубчатую стойку со стяжным винтом (для заполнения бочек), два раздвижных упора и два гаечных ключа – это сведения из вахтенного журнала парохода. Всё это вкупе говорит о том, что заготовка дров и пополнение запасов воды происходило не просто на ручье, а на довольно полноводной речушке. Ручьёв в Тарьинскую бухту впадало (и впадает) всего три – Первый Сельдевый (весьма хилый) и Второй Сельдевый (вполне подходящий), от одного до другого метров триста, плюс ещё один, в юго-восточной части бухточки Сельдевой.
       Русские свидетели пишут о том, что «Вираго» буксировала три баркаса, полных тел – и таким образом оценивают потери неприятеля в Петропавловском бою. Они ошибаются: баркасы предназначались для дров, а также в них были бочки под пресную воду (один только «Пик» пополнился на восемь тонн*). Все одиннадцать тел находились на борту парохода. Оценивать потери врага вместимостью баркасов в данном случае некорректно. Почему одиннадцать? А потому что см. приложение 13.
       * И всё равно было мало – выдавали по шесть пинт в сутки на каждого.


*   *   *
фото вверху: повторяя путь «Вираго»...


Рецензии