Ночные витязи роман

Посвящается памяти РАХАВАМ ЗЕЭВИ. Мы с тобой, Ганди!

Фрагменты романа "Ночные витязи"

Краткая аннотация. Герои книги простые жители, дети, разведчики и воины советской армии. Они страдают и сражаются с немецко-фашистскими захватчиками. Действия в основном происходят в Житомирской области, в окрестностях сёл Романово и Врублёвка, начиная с 20-х годов и по 90-е годы. 2 часть романа полностью посвящена известному разведчику РККА, а затем ГРУ, Янкелю Пинхусовичу Черняк, до последнего часа "безвестному" Герою Российской Федерации, по которому написал книгу "Семнадцать мгновений весны" Юлиан Семёнов. Разведывательные операции осуществляются в Европе, на территории США и Канады в период с 1930 года по 1995 год. Описывается тяжёлая и опасная работа сотрудника Янкеля Черняк по добыче ядерных секретов Англии в военные и послевоенные годы.

* * *

"Трубные сплавы"

1978 год. Раннее осеннее утро. Из подъезда шестиэтажного московского дома вышел пожилой коренастый мужчина в долгополом сером плаще. Накрапывал мелкий дождь, а он не торопился прикрыть голову шляпой. Очевидно, не замечал, как морось постепенно покрывает его тёмные с частой проседью волосы, высокий открытый лоб, каплями оседая на широких, тщательно подбритых усах. Задумчивое смугловатое лицо, опущенный взгляд печальных выразительных глаз, неспешная походка, делали его ничем не примечательным среди утренней редкой толпы. Лишь подходя к станции метро, он прибавил шаг и стряхнул с себя влагу. Надев головной убор, сунул руку в нагрудный карман пиджака, ещё раз убедившись в наличии свежего носового платка, с вечера вложенного заботливой женской рукой. Часть пассажиров немедля принялась подрёмывать в вагоне, другая зашуршала утренними газетами. Уткнулся в "Известия" и человек в плаще. Поездка до центра отнимала не менее часа времени и он, казалось, неторопливо просматривал колонки новостей. Въевшаяся с годами нелегальной работы манера тщательно обдумывать предстоящие замыслы в первую же свободную минуту, проявлялась и теперь. Впрочем, особые планы не намечались.  Прошлая работа референта в ГРУ, так и нынешняя в качестве переводчика в ТАСС, да и преподавательская деятельность, требовали всего лишь пунктуально выполнять порученные задания.

Случайно наткнувшись взглядом на заметку о повышении благосостояния советского народа, Янкель Пинхусович мысленно испустил вздох. Персональная 150 "ре", у Тамары 60... С чего богатеть? Интересно, почему всегда высчитывали за бездетность? Неужто мою криптоспермию не принимали во внимание? Лёгкая улыбка тронула губы, но тут же исчезла при виде заголосившего по соседству малыша. Припомнился детский испуг шестилетнего ребёнка, когда погромы обрушились на его Черновцы. Обидно, от родителей не осталось ни одной фотографии, лишь запечатлённые в детской памяти обугленный остов отцовской лавки, да всхлипы соседей, таких же румынских и чешских евреев.

Ну да, мне везло с самого начала, думал Янкель Пинхусович. Школьные педагоги сиротского приюта долго удивлялись моим лингвистическим способностям, так это больше от природы. Припомнился выпускной класс в Кошице, когда без испытания все трое преподавателей иностранных языков дружно проставили положительные оценки. Мне и дальше фартило весьма своеобразно, как говорится, нет худа без добра. Разве не услужил мне сотрудник приёмной комиссии, когда при поступлении в Политехнический университет Бухареста дал понять, что, Yang fiul Pinkhus (Ян сын Пинхуса) "не вышел профилем"? А жаль, что не мог физически доказать этому грузному господину, что и среди евреев встречаются мастера рукопашного боя. Уголки рта чуть растянулись. То-то школьный наставник по джиу-джитсу возмутился бы, твердивший нам о главном добродетеле самурая, как справедливость. Юдофоб оставил мне единственный выход, поскорее перебраться в Прагу и приложить все старания для поступления в Высшее технологическое училище.

Но надо быть объективным, каким бы ни был Франц Иосиф, он оказался добрым монархом, ведь именно при его жизни евреям открылся доступ в средние школы. Ещё отчётливо запомнился сентябрьский день 1927 года, когда в аудиториях студенты старших курсов и молодые преподаватели вполголоса обсуждали выступление президента Гинденбурга, прилюдно отвегшего вину Германии за развязывание Первой мировой войны. Нарушение Версальского договора, как он понял из разговоров, могло грозить всей Европе новой войной. И жизнь уже многим не казалась такой благополучной.

Янкель Пинхусович машинально переворачивал страницы. После получения диплома экономический кризис лишил меня работы на электротехническом заводе, вследствие чего был вынужден перебраться в Берлин для продолжения образования. Так уж сложилось, что именно там, в стране Шиллера и Гете, встреча с новыми людьми в стенах политехнического колледжа раз и навсегда определила мою судьбу...

* * *

Стояло позднее лето 1930 года, когда Янкель, уже будучи убежденным антифашистом, вступил в ряды Коммунистической партии Германии.
Шли последние занятия, учёба завершалась. Перед скорым убытием на родину он отыскал друга и обратился c важной для него просьбой:

— Эдгар, мне необходима связь с румынскими коммунистами, я знаю, ты можешь помочь мне.

— Не спеши, Янкель, давай сделаем так, я сведу тебя с проверенным товарищем, его зовут Отто Брайг. Он организует тебе встречу с одним человеком из Советского Союза. Мы с тобой оба знаем, наши силы ещё недостаточны для борьбы с фашистами, а вот его страна способна на большее и она непременно поддержит нас.

Он на мгновение прикрыл глаза. В памяти всплыл солнечный августовский день. Последний семинар, ввиду назначенной встречи, он пропустил. Подойдя к газетному киоску у Шарлоттенбургских ворот, попросил свежий номер газеты нацистской партии. Расплатившись, отошёл от ларька, как услышал за спиной обращённый к нему голос. Обернулся, рядом стоял незнакомый улыбчивый господин в элегантном сером костюме со шляпой в руке и такой же газетой "Der Angriff", торчавшей из правого кармана пиджака. Назвавшись страховым агентом компании Demag, человек извинился, приглашающе кивнул на ближайшее от них кафе и попросил уделить ему немного времени. Была вторая половины дня и у проголодавшегося студента это не вызвало возражения. Незнакомец заказал обоим по порции шварцвальдского торта и по чашке чёрного кофе. Янкелю нравился этот торт со взбитыми сливками и вишней, и он иногда, в зависимости от содержимого кошелька, позволял себе пригласить сокурсницу на "кофе с пирожными". Наивный вопрос —откуда известно о его юношеском пристрастии, так и остался невысказанным. Не убирая улыбки с лица, между неторопливыми глотками господин принялся говорить об очень серьёзных вещах. Опасения стали рассеиваться, когда тот всё также тихой скороговоркой поведал ему его же собственную биографию, привёл несколько имён значимых товарищей, в том числе и рекомендатора, о его приверженности марксистско-ленинским идеям. Только тогда Янкель окончательно доверился ему. Они разошлись.

Следующая встреча заняла достаточно времени, чтобы в полном объёме уяснить его будущую задачу по содействию в борьбе с фашизмом. Неторопливо прохаживаясь по мозаичным плитам Народного парка Фридрихсхайн и с интересом разглядывая искрящиеся в брызгах фонтанов белокаменные фигурки персонажей сказок братьев Гримм, Матиас, так представился ему сотрудник Разведывательного управления РККА, подробно и терпеливо объяснял предстоящее задание, а также особенности агентурной работы. То что молодой человек без соответствующего опыта сходу запомнил и воспроизвёл без запинки десятки комбинаций цифр, адреса явок и меняющиеся по дням пароли для встреч, породило у Матиаса чувство глубокого удовлетворения. Зато чёткий пересказ на французском, затем на испанском подробное содержания передовицы румынской газеты "Транснистрия", которую он со скрытой смешинкой протянул Янкелю, вызвало у многоопытного разведчика некое подобие ошеломленности. Он сдержанно покрутил головой и мысленно поздравил себя за великолепную, многообещающую вербовку полиглотствующего горбоносенького "эйнштейна".

20 декабря 1930 года, когда в немецких окнах на адвентских елововых венках уже во всю сияли рождественские свечи, с Мюнхенского вокзала отходил Восточный экспресс по маршруту Вена —Будапешт —Бухарест. Удобно расположившись в мягком колыхающимся кресле, Янкель выложил на столик початую пачку дешёвого "Барабанщика". Затянувшись сигаретным дымом, слегка поперхнулся. Необходимую сумму он получил, но тратиться на дорогой "Dunhill" пока не пристало, деньги следует беречь на насущные дела. Разведчик его достаточно проинструктировал, но проглядел главное. Достигнув упорным трудом "полтора образования", двадцатилетний юноша возымел не только необходимую практику усвоения сложного материала, но и приучился анализировать информацию любой важности и своевременно извлекать надлежащие выводы. Потому неукоснительное требование никогда не нарушать конспирации, на которое Матиас делал особый упор, не вызывало сомнения.

Он затушил последнюю сигарету. Станцию Сибин поезд прошёл без остановки. Янкель аккуратно выбросил окурки в урну, проветрил купе и сполоснув над раковиной руки горячей водой, откинулся в кресле. Но сон долго не шёл.

"Гара де Норд" встретил такой же рождественской суетой. В зале прибытия, украшенном сверкающими гирляндами, витала праздничная атмосфера. Пройдя паспортный контроль и таможенный досмотр, немецкий студент Томас Рихтер, желающий посвятить рождественские каникулы осмотру памятных мест румынской столицы, отправился в город.

Янкель неторопливо брёл по центральным улицам, как и положено дотошному немецкому туристу, время от времени запечатляя на Leica I
достопримечательности города. Во второй половине дня по пути зашёл в маленький gastst;tte (кухмистерская) с четырьмя столиками. Заказав чашечку горячего шоколада, прошёл в туалет. Здесь вместе с обрывками "Ein Pass" в фаянсовом жерле бесследно исчез подданный Веймарской республики, уступив место гражданину Румынии Йонуцу Кришан.

Потрёпанные наручные часы "Elysee" показывали 16.15, когда добравшись до Собора Святой Параскевы, он свернул во вторую улочку по правую руку. Неспешно прошёл мимо небольшого одноэтажного кирпичного дома, мельком бросив взгляд на фасад. В крайнем узком оконце на улицу безлико уставилась раскрашенная фарфоровая кошечка. Дойдя до ближайшего угла, лениво повернул назад и через полуоткрытую калитку вошёл в тенистый двор, укрытый старым развесистым платаном. Постучал в дверь. Почтительно выслушав гостя, женщина молча провела его в торцевую комнату с окном на соседнюю улицу. Так зачинался жизненный путь молодого, малоискушенного человека, без воинского звания, без соответствующего опыта, а ныне, ещё и неоперившегося резидента ГРУ генерального штаба Красной армии Яна Черняк, сына Пинхуса.

На следующее утро Йонуцу Кришан, жаждущий учиться на биологическом факультете Бухарестского университета, зарегистрировался в магистрате. Но это оказалось только частью плана, потому как плату за обучение никто не отменял. Легализоваться в качестве студента стало весьма проблематичным, деньги по известному каналу не пришли. Надеясь, что ближайшее время финансовый вопрос в Центре всё же решат, Янкель занял недостающую часть суммы у квартирной хозяйки и у нескольких благополучного вида студентов. На хлеб, овощи едва хватало, но на этом всё и закончилось, вскоре хилый денежный ручеёк окончательно иссяк и он по уши влез в долги. Вот здесь-то и пригодился жизненный опыт, приобретённый в сиротском доме. Янкель прямиком отправился на выпускные курсы и переговорив с несколькими студентами, занялся срочными переводами с немецкого и французского языков. На еду теперь хватало, но и это был не выход, требовался более существенный источник дохода. Устроится же на полный рабочий день, на который ушло бы драгоценное время, означало свёртывание всей операции.

Настало воскресное утро, настроение было отвратительное, когда он забрёл в небольшой скверик по соседству с Национальным музеем Брукенталя. На нескольких скамейках островками среди цветочных клумб парами разместились тихие любители шахмат. Скупые на слова мужчины среднего и старшего возраста сосредоточенно предавались гимнастике ума, лишь изредка позволяя себе короткие восклицания.

Wer sucht, der findet! (Всякий ищущий находит!) Как же он не подумал об этом?! Янкель даже разозлился на самого себя, ведь он ещё со школьной скамьи показывал неплохие результаты. Теперь следовало не торопиться, а получше приглядеться, как к игрокам, так и к немногочисленным зрителям. Выбирать не пришлось, сразу же среди последних привлекла внимание зажиточная супружеская парочка с роскошной детской коляской. Пока полный на вид молодой мужчина с шахматной доской подмышкой, постоянно покачиваясь, таращился на фигуры, жена хлопотала над плачущим ребёнком:

— Логан, ты можешь на минуту оторваться?! Вся коляска промокла! — возмущённо ворча, она покатила её к ближайшему дереву.

Это не англичане, она сказала "baby carriage", мелькнула спасительная мысль:

— Мистер, вы не могли бы составить мне компанию?

Он учтиво обратился к толстяку на приличном техасском диалекте, усвоенном в последнем классе от преподавателя, выходца из южной Калифорнии.

— Dammit!(О, черт!) Ну конечно! — искривлённые ушные раковины Логана радостно колыхнулись. Он решительно вытащил доску, выгреб фигуры и разложил её на свободном краю скамьи.

Первая партия завершилась буквально за пару минут в пользу американца. Погрызывая ноготь большого пальца, тот с ликующим видом запер в угол короля чёрных. Янкелю было важно втянуть этого идиота в дальнейшую игру. После очередного поражения, он предложил ему сыграть "под интерес" и вытащил из нагрудного кармана купюру в пятьсот леев, припрятанные на катастрофический случай. Последующие несколько партий принесли Янкелю богатый сбор весом в полторы тысячи леев и кабы не вопящая от возмущения супруга, жатва достигла бы рекордного "урожая".

На следующий день, отложив большую часть денег за оплату учёбы, он рассчитался со всеми кредиторами. На удивлённый вопрос хозяйки о таком скором расчёте, Янкель с загадочным выражением лица повторил всю ту же известную поговорку, разве что на латыни. О том, что всякий ищущий находит: Omnis qui quaerit invenit!

Только через месяц курьер вручил ему денежное содержание, но радости оно не прибавило. Ещё неоперившийся агент хорошо усвоил свой первых урок и больше не питал иллюзий. В трудные минуты, когда требовалось обновить гардероб или сводить полезного приятеля в кафе, Янкель всеми доступными способами, типа перепродажи, заранее разживался деньгами.

Вскоре, как изначально и предполагалось, девятнадцатилетнего юношу, сына гончара из Хорезу, в январе 1931 призвали в армию. Впрочем, Янкель быстро пришёл к выводу, звание рядовой абсолютно неприемлемо для выполнения поставленной перед ним задачи.

Подготовившись накануне, он вошёл в двухэтажное здание призывного пункта, полнившееся в это серое утро такими же тусклыми на вид новобранцами, Янкель какое-то время наблюдал за фрунтасами, шмыгавшими из кабинета в кабинет с озабоченными лицами. Он сразу обратил внимание на одного из них, который дважды с независимым видом прошествовал мимо него, пренебрежительно окидывая взглядом толпившихся рекрутов. Цель определилась. Дождавшись очередного прохождения, Янкель приблизился к старшему солдату и угодливым тоном попросил разрешения безотлагательно выслушать его. Тот важно кивнул и пройдя в конец коридора, открыл узкую обшарпанную дверь. Посчитав это за приглашение, учтивый призывник шагнул следом.

Дабы не заострять ненужных подозрений, Янкель вытащил из-за пазухи большую коробку дорогих шоколадных конфет, приложил к ней свёрнутую пополам купюру в пятьдесят лей и протянул с заискивающим видом. Встретив вопрошающий взгляд, попросил по возможности определить его в школу сержантов, в надежде, что по окончании её, приобретёт настоящую воинскую профессию, о которой мечтает его отец. Молча сунув подношение в приоткрытый ящик стола, фрунтас благосклонно кивнул.

В канцелярии кавалерийского полка рошиорей старший служащий штабного эскадрона обратил внимание на грамотного и смышлёного сержанта. После соответствующего оформления приказом по части новоявленного писаря направили в отдел штабных документов для составления и переписки бумаг.

Прошла неделя, другая, Янкель исправно трудился, делал выписки из приказов, переписывал начисто инструкции. Жил при штабе в отдельной казарме для делопроизводителей. Часто посещать съёмное жильё пока не было оперативной необходимости. Общался в пределах дозволенного с такими же писарями соответствующего ранга. В город выходил редко, дабы приобрести престижные сигареты "Dunhill" на выдававшееся ему денежное довольствие. Иногда по приглашению сослуживцев посещал кинематограф или театральное представление. Между тем переступать порог публичного дома, несмотря на уговоры и собственное тайное влечение, отказывался.

И этому были веские причины. При посещении общественных мест он неоднократно становился очевидцем проверки документов и задержании отдельных лиц военными патрулями. И юноша сделал первый важный для себя вывод, чем может закончиться для него при малейшем сомнении встреча с контрразведкой, тем более с его-то внешностью. В будущем никаких борделей, а спектакли и иллюзионы только в составе группы! Во избежания последствий существует один путь, не привлекать к себе внимания и любыми способами добиваться малозаметности! Так рассуждал начинающий разведчик.

В начале февраля наконец представился случай отличиться, к нему он готовился заблаговременно. В общей комнате, в которой за столами трудились четверо писцов, находилась старенькая, изработанная пишущая машинка "Remington" и старший писарь с благосклонностью отнёсся к здоровому интересу подчинённого. Ежедневно в конце рабочего дня Янкель уделял время для освоения совершенно ему незнакомому прежде печатанию на машинке. Через полторы недели он уже с лёгкостью и без огрехов исполнил на пробу первый документ на восьми листах: "Положение о вещевом снабжении, порядок и норма вещевого снабжения в военное время". Фельдфебель оказался очень доволен, ведь это высвободило у него часть времени.

Накануне Дня святого Валентина приказом по полку Янкелю был присвоен очередной чин плутоньера. После обеда начальник препроводил нового взводного в отдельную комнату, где на столе у окна стояла новенькая машинка "Continental" немецкой фирмы "Вандер Веркх" и поручил до конца рабочего дня отпечатать в двух экземплярах поступивший приказ из штаба дивизии, а затем под расписку немедленно сдать в секретную часть оригинал, обе копии и копирку.

Чрезвычайная важность документа заставила Янкеля пойти на определённый риск. Он быстро заправил под резиновый валик первые три листа бумаги, вручную перевёл каретку в крайнее правое положение и приступил к работе. В подлиннике шла речь о подготовке к переформированию кавалерийских дивизий, о негодности бронетанкового парка, основу которого составляли французские танки Рено FT-17, крайне изношенные и уже не поддающиеся ремонту, о предстоящих закупках кавалерией разведывательного танка чехословацкого производства R-1. Далее особо отмечался порядок скрытого отмобилизования войсковых частей, сбора лошадей и обоза, и комплектования конским составом кавалерийских дивизий, а также мобилизационная потребность данного полка по подразделениям и порядок ее покрытия.

Он закончил раньше назначенного времени. Подлинник, дубликаты в количестве 28 экземпляров и копировальная бумага аккуратно сложены в папку, но Янкеля продолжало что-то смущать. Вызывали сомнения не четырнадцать копий, что он сунул себе под нижнее бельё, а сам способ доставки по назначению. Так пока и не открыв для себя иной, направился в секретный отдел.

Выйдя за проходную, Янкель направился обычной дорогой в сторону ближайшего табачного киоска. Расплатившись за сигареты, чуть задумался и вошёл в соседнее кафе-кондитерскую. Присев на освободившееся место, заказал чашку крепкого чая и пару шоколадных конфет. Вскоре подозвал кельнера и попросил принести большую коробку такого же понравившегося ему шоколада. Перед уходом прошёл в мужскую комнату. Заперев за собой дверь, с лихорадочной поспешностью принялся засовывать копии под конфеты, после чего придал презенту прежний вид. Выйдя из кафе, двинулся в сторону своего жилья.

Янкель уже подходил к собору, когда заметил впереди себя знакомую пожилую пару обитающую в соседнем доме. Он собрался поздороваться, прежде чем обойти их, как неожиданно увидел группу патрульных во главе с капралом жандармерии, появившихся со стороны его улицы. Сердце сжалось, с примкнутыми штыками они вели молодого человека в такой же, как и у него, красноватой форме рошиорей. Один из солдат нёс в руке брезентовый ремень, в другой немецкий противогаз в такой же брезентовой сумке.

Шедший сбоку жандарм уже пристально вглядывался в идущего навстречу сержанта. Янкель внезапно принял решение. Он учтиво поздоровался с соседями и в ответ на приветствие, протянул даме коробку со словами, считает ли она достойным преподнести шоколад на день рождения знакомой девушке? Женщина с улыбкой принялась разглядывать подарок, перевязанный розовой ленточкой, поднесла к носу и благосклонно кивнула, добавив с долей назидания в голосе, что юноше следовало бы непременно приложить к подарку хотя бы букет осенних астр.

Патруль приближался, прерывать разговор и речи быть не могло. Продолжая идти рядом, Янкель в растерянности пожал плечами, взглянул на часы и сказал, что время назначено, именинница уже ожидает у его квартирной хозяйки.

Лицо жандарма немного смягчилось, он удостоверился, что плутоньер наверняка приходится им родственником или близким знакомым и счёл нужным не беспокоить эту троицу излишними подозрениями. Небрежно ответив на приветствие младшего по чину, капрал продефилировал дальше.

Постоялец вошёл в дом с таким напряжённым выражением лица, что
квартирная хозяйка не решилась что-либо выспрашивать. Она только сочувственно коснулась вздрагивающей руки юноши, протянувшую ей коробку и передала стоящей за спиной девушке.

Шёл второй час ночи, а Янкель продолжал сидеть за столом и чертить на листе газеты лишь ему понятные странные закорючки. Из всего что с ним произошло сегодня, необходимо было срочно сделать определённые выводы. Если листов в будущем наберётся намного больше? А копии схем и т.п.? Нести при себе большой объём информации чреват провалом. В случае угрозы быстро не избавиться, военный патруль волен в любом месте остановить и обыскать... Стоп! Ну конечно, как он сразу не догадался? Материалы доставит не он, а обычный посыльный, мальчишка из любой крупной кондитерской. В коробке с тортом! Надо только вернуться из туалетной комнаты и сказать, что передумал, заплатить за доставку по адресу и непременно приложить цветы. Женщина трижды права, в день рождения и без букета?! Впрочем, и в таком способе присутствует риск... Голова непроизвольно склонилась на стол.

Последующие месяцы работы на "Continental" настолько прибавилось, что весь материал, отпечатанный за день, выносить на себе не было никакой возможности. Приходилось дополнительно полагаться на свою память. Последние наиболее важные десять страниц текста он оставлял к концу работы. Прежде чем направиться в секретную часть, дожидался, когда комната опустеет и напряжённо вчитывался в каждый лист. Затем на некоторое время после очередной страницы закрывал глаза и для уверенности воссоздавал в памяти прочитанное.

Однажды в конце рабочего дня в комнату вошёл штабной офицер в звании локотенент. Выдворив оставшихся писарей, он выложил перед Янкелем большой лист кальки с выделенной территорией Бессарабии и начертанной на ней схемой и порядком передислоцирования румынских частей, исполненной цветными карандашами. В левом углу стоял гриф "Совершенно секретно". Затем приобщил несколько рукописных листов и приказал срочно отпечатать их в единственном экземпляре, используя при этом цифровые знаки, обозначенные вдоль всей восточной границы вплоть до Chi;in;u. Перед уходом предупредил, чтобы комнату не покидал, у дверей часовой и он явится самолично. О выносе копий не могло идти и речи, его обязательно проверят. Это были самые напряжённые полтора часа работы за всё его пребывание здесь. Печатать быстро, без ошибок, дополняя текст цифровыми отметками, одновременно запоминая поэтапно всю схему, требовали неимоверного напряжения сил.

На квартиру брёл в сумерках. Тело неприятно холодило взмокшее от пота нижнее бельё. По улицам неторопливо прогуливались прохожие и на спешащего сержанта могли бы обратить внимание. Едва отперев ключом дверь, метнулся в свою комнату, схватил с этажерки бумагу, отбросил скатерть и положив лист на гладкую столешницу, принялся лихорадочно вычерчивать всё, что удерживал до этого в голове. После чего проверил, пересчитал. Ровно семь десятков не совсем понятных ему знаков, пометок и аббревиатура слов на немецком и румынском языках. Недовольно прицыкнул, но это был предел его возможностей.

Всё произошло в канун праздника Дня объединения Румынии. После получения денежного довольствия и наградных сослуживцы пригласили Янкеля составить компанию в "Опера ромынэ". После долгого перерыва там давался балет "Фавн и нимфа" в исполнении ведущей балерины Бэлэнеску. Он не считал себя балетоманом, но с радостью согласился, т.к. был наслышан об этом спектакле. Часа за полтора до представления вышел из части за сигаретами. Распечатывая "Dunhill" у табачного киоска, Янкель почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернул голову и внутренне вздрогнул, на противоположной стороне улицы неторопливо прохаживалась его квартирная хозяйка, которой здесь быть никак не должно! Но явка не провалена, её голову укрывала обычная шаль. Тогда что стряслось?! О, Шамаим! (Небеса) Любитшка! Связная арестована! Он не спеша закурил, чуть склонил голову, давая знак, что понял.

Прошла напряжённая неделя ожидания. Не имея приказа самостоятельно оставить место службы, Янкель трудился всё в том же режиме. Территорию полка не покидал, а чрезвычайно важные документы при удобных случаях снимал "лейкой". Обнадеживало то, что попадая в чужие руки, при обычном проявлении его плёнка, обработанная особой несенсибилизированной эмульсией, незамедлительно засвечивалась. Вместе с тем Янкель чувствовал себя крайне вымотанным, его небольшой опыт давал знать. Ввиду обширности информации, теперь требовалось в сжатые сроки визуально анализировать материал, прежде чем приступать к снимкам, а затем через хозяйку отправлять в Центр наиболее важное.

В марте 1931 года, когда официально закончился срок службы, Янкель получил предписание из Центра покинуть Бухарест и перебраться в Берлин. Но существовала некая трудность, которую не учли его руководители, это паспорта. Её не решишь в один день, ибо отправится в поездку под именем гражданина Румынии означало повести за собой след. Янкель однозначно решил для себя, его пребывание следовало непременно отрубить здесь же. Встреча на квартире с новым связником также ничего не решила, молодой мужчина лишь посоветовал постараться самому изыскать способ приобретения нового документа. Счастливый случай представился через два дня. К вечеру у табачного киоска образовалась небольшая очередь. Впереди стояла молодая пара. Из негромкого разговора он понял, что утром испанцы отбывают в Женеву. Дама открыла ридикюль, достала кошелёк и протянула мужу. Внутри, в окружении косметических принадлежностей, выглядывали кирпично-бурые корешки паспортов. Решать нужно было немедленно. Он заслонил корпусом дамскую сумочку, аккуратно подцепил двумя пальцами оба документа и втянул в рукав. После чего, дождавшись очереди, купил сигареты. Сразу не ушёл, проследил взглядом удалявшуюся пару и только тогда успокоенно выдохнул.

Казалось, эта ночь была самая трудная в его жизни, экспресс на Берлин отходил от "Гара де Норд" в 5. 40 утра. Но если б он только знал, сколько подобных ночей суждено ему в будущем пережить, паспорта скольких стран пришлось переделывать, дабы не вызывать сомнения
при пересечении границ.

До закрытия магазинов успел приобрести всё необходимое, в том числе нужный ему окислитель. Смывание, подчистка текста, замена листов документа и фотографии особых затруднений не представляли, гораздо больше времени заняли изготовление печати и клише. Уже светало, когда он вышел из дома.

Поезд запаздывал. Столица Веймарской республики, год назад провожавшая его взбудораженными заголовками газет по поводу исхода парламентских выборов, встретила Янкеля усилившейся волной стачек. В Германии только зарождался антифашистский фронт, в крупных городах начинались народные движения против фашизма. Как сообщили ему товарищи по партии, активизация деятельности штурмовых отрядов, несомненно связана с последствием мятежа внутри самого нацистского движения. И единственной партией в стране, по-настоящему борющаяся с фашизмом, на сегодня остаётся только КПГ.

Встреча с новым резидентом РККА состоялась только через месяц, недалеко от Потсдамской площади, в Берлинском гравюрном кабинете. Янкель ожидал его у графической коллекции фон Наглера, как и было оговорено. По всей видимости, сотрудник узнал его по фотографии, остановился рядом и в восхищении указал рукой на гравюру Первой Девы:

— Запамятовал, это не из 22 главы Притчи?

— Кажется, из 25 раздела Евангелия от Матфея.

Обменявшись паролями, оба некоторое время прохаживались вдоль вывешенных на стенах работ Мартина Шонгауэра. Казалось, независимо друг от друга они неторопливо переходили от одной гравюры к следующей, но вели при этом скрытный от посторонних глаз диалог:

— Финансовые возможности ограничены, Джен, вместе с тем на создание агентурной сети это не должно влиять. Понимаю, у Вас почти нет опыта, но ситуация безвыходная, не хватает кадров.

— Но у меня нет других вариантов, как начать вербовку тех коммунистов, кого знаю не понаслышке, — Янкель старался говорить коротко, — Не сомневаюсь, они готовы работать бескорыстно.

— Вот в этом и заключается опасность. В среде левых сил Германии активно действует контрразведка. Нет времени разбираться. Центр категорически запрещает вербовать сочувствующих граждан и партийцев. Печальный опыт провалов уже имеется. Потому обязан предостеречь от необдуманных поступков.

— Вы не оставляете выбора. Получается, я должен искать зарубежных единомышленников?

Янкель уже решил для себя, что запреты запретами, но при строгом соблюдении дисциплины, успеха можно добиться и здесь.

— Именно. И начнёте с Бельгии. Отто Брайг сейчас в Антверпене, позвоните ему, он встретит и проинформирует, — резидент прошептал несколько пар цифр.

Они уже расходились в разные стороны, как разведчик, который так и не назвал своё кодовое имя, не ожидая разъяснений, проворчал на прощание:

— Вы неоднократно участвовали в школьных соревнованиях по джиу-джитсу, Джен. Тем более не имели права ввязываться в потасовку с наци, даже спасая близкого товарища. Учтите...

* * *

Янкель Пинхусович перевернул предпоследнюю страницу "Известий".
С удивительной чёткостью припомнилась первая вербовка, которая не начавшись, могла закончиться весьма печально. Тем не менее она на многое открыла ему глаза, тогда ещё крайне неискушенному в подобных процедурах, по другому не скажешь, где основным врагом выступает собственная неподготовленность. Ни заблаговременного плана, который он должен был обсудить с резидентом, ни схемы в голове, того что узнал сам и что крайне необходимо уточнить. Покачал головой, усмешка проскользнула в глазах. Ну форменный "шванц"! (мужской половой член; оскорбительное выражение в адрес тупого человека). Матиас сказал "учтите" Легко сказать...

Это случилось через неделю после приезда. Он остановился у доверенного товарища, которого посоветовал его старый друг. А на второй день явившийся на квартиру представитель от спорадимческой группы левых антифашистов, как потом он узнал, сообщил, что если привлекать сочувствующих к борьбе, то лучше начать с главного редактора журнала "Motor-Kritik". К тому же это инженер с еврейскими корнями и Янкелю будет легче найти с ним общий язык. Конечно, он был наслышан о создателе проекта "Народный автомобиль", имя Йозеф Ганц было у всех на слуху. Главный инженер компании Adler, кажется, уже в этом году создал опытный образец автомобиля, которому дал имя "Майский жук". И теперь "с убежденностью миссионера на страницах своего журнала атакует уважаемых во всем мире автопроизводителей, прибегая к самым язвительным выражениям". Как следствие, судя по газетным сообщениям, начались судебные обвинения и бойкот издания. Но случилось обратное, его репутация, как неподконтрольного и авангардного автомобильного репортера Германии, только росла. Янкель сразу понял, это был нужный для дела человек. Его передовые знания и многочисленные связи с конструкторами автомашин и создателями бензиновых и дизельных двигателей, которые неминуемо приспособят к военным нуждам, были неоценимы.

Вышел за полтора часа до назначенной ему встречи. В районе Берлинского собора располагалась редакция "Motor-Kritik". Так начиналась его первая вербовка и он нервничал, во рту ощущалась сухость. Янкелю требовалось овладеть собой и он решил не торопясь выпить кружку пива. Rothaus, полюбившийся ему со студенческих времён, отличался сильно выраженным хмелевым вкусом и ароматом. Собрался было зайти в одну из пивных, теснящихся в переулках у Красной Ратуши, как неожиданно встретил торопящегося куда-то Эдгара. Тот был чрезвычайно взволнован. Заметив друга, он с запалом схватил его за плечо и потащил в сторону Александерплац, бросив на ходу, что тот сам всё увидит. До полудня оставалось время и он согласился.

Дойдя до площади и увидев возбуждённые толпы, Янкель понял, что поступил крайне опрометчиво, отдельные группы уже вступали в перепалку и теперь главным аргументом в "Антифашистской акции" являлись кулаки и дубинки. Дальнейшее произошло стремительней, чем он ожидал. Увидев кого-то из соратников, Эдгар бросился на выручку и тотчас получил сильный удар по голове. Он упал. Бросить друга Янкель не мог. Пришлось запрещённым приёмом уложить двух молодцов из штурмового отряда и сразу же оттащить Эдгара к Красной ратуше, где и передал в трясущиеся руки двух сестёр из Ордена Святой Урсулы. Он успел покинуть площадь до прибытия полиции, об опоздании и речи быть не могло.

Немецкий барон Адольф фон Книгге, живший в XVIII веке, как-то в своей книге "Об обращении с людьми" выразился, что "из человека можно сделать всё, стоит только подойти к нему со слабой стороны". Конечно, подобными знаниями и опытом Янкель ещё не обладал, зато нелёгкая жизненная школа и природная деликатность подсказывали ему правильный путь к сердцу "злоречивого" соплеменника, как сначала казалось ему.

Am Lustgartenstra-;e отыскал сразу. Тенистая улица полнилась тишиной, даже играющие поблизости дети не нарушали её покоя. У одной из дверей в трёхэтажном кирпичном здании висела табличка "Редакция журнала Motor-Kritik". Небольшой холл встретил такой же безлюдностью, на столике секретаря стояли пишущая машинка и одинокая роза в высоком стакане. Дверь в кабинет была приоткрыта. Янкель негромко постучал в неё, вошёл:

— Добрый день, господин Йозеф. Я звонил вам, моё имя Адан Намиас.

— Да-да, Адан, присаживайтесь. Вот уж не предполагал увидеть репортёра из "ЦФ-цайтунг", — из-за стола приподнялся мужчина лет тридцати с кругловатым лицом, крупным носом и усиками щёточкой из-под ноздрей, — Так чем заинтересовалась ваша газета? Неужто Центральное объединение евреев Германии привлекло внимание моя скромная личность? Или пытаетесь взять под крыло неудачливого редактора?

— Что вы, господин Йозеф, как можно? Ведь ваш технический журнал придерживается нейтральных взглядов, как мне кажется? Разве интерес к новинкам автомобилестроения не присущ людям разных убеждений? Или что-то у Вас изменилось с некоторых пор?

Редактор с любопытством уставился на своего собеседника. Но его внимательный до этого взгляд вдруг озорно засветился, усики забавно дёрнулись и он громко расхохотался. Несколько успокоившись, Йозеф достал из ящика стола знакомую сигаретную пачку, протянул её:

— Угощайтесь и простите мою несдержанность, Адан, но я почему-то подумал, что если всех сынов Аврахама что-то и объединяет по-настоящему, так это отвечать вопросом на вопрос. Ну разве не так?

Янкель в свою очередь чиркнул зажигалкой, сдержанно кивнул. Они закурили, но не выдержав лукавые взгляды друг друга, оба дружно рассмеялись. Йозеф наконец увидел в его руке свой рекламный буклет, вопросительно приподнял бровь.

— "Достаточно места для четырех из нас в самый быстрый и самый дешевый немецкий Volkswagen", — наизусть процитировал Янкель, —Звучит интригующе, но у редакции вызывает интерес и сама личность конструктора.

— Да это всего лишь рекламный трюк на перспективу. Мне часто звонят и просят показать образец Standard Superior. Приходится объяснять, что в наличии пока два автомобиля моего собственного дизайна. На первом я уже больше года разъезжаю по Берлину, пусть люди попривыкают поначалу.

— Так вы собираетесь запустить его в производство? Будучи ещё подростком, мне попал в руки журнал с картиной одного футуриста, где был изображен, кажется, ваш автомобиль с обтекаемым кузовом. Я был восхищён его внутренним устройством и загорелся желанием когда-нибудь приобрести такой же, хотя и не представлял где наберу столько денег.

— Увы, молодой человек, при всём расположении, даже я не смогу осуществить вашу мечту. Кроме как на "Dunhill", — Йозеф с грустной улыбкой пододвинул ему пепельницу, — и у меня нет достаточных средств начать постройку хотя бы одной ходовой модели, которых у меня скопилось не менее тридцати.

Янкель смотрел на редактора и не знал с какой стороны подступиться к нему, мысли путались. Связник не удосужился сообщить главное, о его убеждениях. Сказал только, что бредить народным автомобилем Йозеф Ганц принялся ещё лет десять назад, мечтая создать небольшой автомобиль по цене мотоцикла. А получив диплом инженера, стал главным редактором журнала Klein-Motor-Sport и перекрестил издание в Motor-Kritik. И вот теперь регулярно обрушивается с гневной критикой на упёртых создателей ветхозаветных колымаг.

В холле послышался стук каблучков и женский голос сообщил, что свежая почта не поступила, а старую ещё утром положила на стол.
Редактор нервным движением откинул лист какого-то проспекта:

— Прошу прощения, —  Он взял со стола нераспечатанный конверт, вскрыл ножичком и пробежал глазами текст. Улыбчивость сползла с его лица:

— Золст лэбм – обэр нит ланг! (Чтоб ты жил, но недолго!) — выругался отчего-то на идиш Йозеф и брезгливо отбросил письмо с печатным текстом.

— Так это судебный иск? — догадался Янкель, его вопрос полнился сожалением.

— Увы, мой молодой друг! И не последний. Надо полагать, благодаря этим прокурорским ахозаре (свиньям), мой Maikafer ("Майский жук") не скоро увидит конвейера.

Редактор тяжело вздохнул, потянулся за сигаретной пачкой. но вдруг повёл носом:

— Аяла, это arabica?

В кабинет, в облаке ароматного кофе, неслышной поступью вошла стройная, миловидная женщина с подносом в руке. Так и не одарив ответом своего хозяина, она учтиво поздоровалась с посетителем и с грациозностью орикса водрузила чашки и сахарницу на стол. Бросив из-под длинных ресниц взгляд на патрон, сделала игривый книксен и беззвучно удалилась. Лицо Йозефа несколько прояснилось:

— Ну разве имя не оправдывает своего содержания? — видимо не сдержав эмоций, со смущённой улыбкой тихо прошептал он, — Это тот самый случай, юноша, когда к синониму "газель" просто нечего добавить.

Закурили.

— Ммм да... Простите, отвлёкся. Как когда-то выразился адвокат Постмус, вернёмся к нашим "украденным козам". Дело в том, что после вашей просьбы о встрече, я перезвонил в "ЦФ-цайтунг" и выразил своё возмущение редактору. К нашему сведению, не без его участия вот уже полгода, как саботируют мои тиражи. И что я слышу? Это "вилдэ хайэ" (дикое животное) не знает никакого Адана Намиаса. Что теперь имеете мне возразить? — с акцентом на идиш, Йозеф намеренно исказил немецкую фразу.

Казалось, стул поплыл под Янкелем. Проклятый связник, мелькнула мысль, откуда я мог знать про их отношения?! Впрочем, сам виноват, понадеялся и сел в лужу. Надо было найти подтверждение его информации, прежде чем хвататься за телефонную трубку.

— Ну-ну, Адан, не делайте вид "вэй из мир" (горе мне) или как вас там называют товарищи по партии? Впрочем, у меня нет желания выяснять кем направлены сюда, я и сам могу ответить. Да успокойтесь же! — он заметил попытку неудачливого "газетчика" подняться со стула, — Вам здесь ничего не грозит. Так вот года три назад, как раз в канун Песаха, ваши друзья из антифашистского фронта прислали такого же "аидише менц" (еврейский мужчина), правда, лет на двадцать старше меня. Удивительный судьбы человек. Оказывается, Фридрих Вольф, как и я, в 1916 году воевал в составе германской армии и служил военным врачом. Будучи на фронте призывал солдат бросить оружие, за что и попал в психиатрическую больницу, но ненадолго, через два года выпустили. Кстати, плодовитый писатель, в прошлом году выпустил пьесу "Матросы из Катарре". В общем, он стал агитировать меня в компартию Германии, говорил, что как специалист по автомашинам и высокооборотным дизельным двигателям смогу оказать Советской стране посильную помощь в борьбе с надвигающимся фашизмом. Я, конечно, отказался вступать в партию. При моём-то положении это грозит обрывом всех наработанных связей, но сотрудничать согласился. Вот собственно и всё, — Йозеф с плутовской гримасой развёл руки, — Перед вами тайный сообщник компартии. Одного не могу понять, зачем вас "заслали" ко мне? Моя "майне цигеле" (моя козочка) и так все новинки промышленности регулярно сплавляет куда-то.

Проверять достоверность сказанного было бы излишне, по всем признакам информация отправлялась каким-то другим путём. Задерживаться не имело смысла:

— Пожалуйста, никому, ни при каких обстоятельствах не рассказывайте о нашей встрече. Со всей очевидностью произошла глупая накладка, такое бывает. К сожалению, у наших антифашистов это "а фаршлептех кренк" (хроническая болезнь), — Янкель с облегчением широко улыбнулся, — Прошу извинить меня, Йозеф, за отнятое время.

— Вот и славно, что всё образумилось. Как любит повторять мой знакомый раввин из мюнхенской синагоги, уж лучше еврею быть без бороды, чем борода без еврея. Прощайте молодой человек, "а гезунт аф дейн коп!" (Здоровье на твою голову!)

* * *

От метро Арбатская к зданию "братской могилы неизвестных журналистов", так иронично называли сослуживцы Телеграфное Агентство Советского Союза, Ян Пинхусович шёл неспешно, время не поджимало. Вызывала досаду предстоящая утренняя встреча с известным писателем. Наверняка желает отблагодарить за "подробное" информирование о моей прошлой работе в Европе. Что ж, его эпопея "Семнадцать мгновений весны" весьма популярна в стране, этого не отнимешь, да вот беда, достоверность сюжета, увы, крайне далека от истины. Да и многое ли товарищ Ляндрес может знать из того, что и по сей день скрывают в глубинах Конторы? Злосчастный Максим Исаев беспременно провалился бы при первой же проверке.

Припомнились летние сборы командования бригад и частей спецназа ГРУ, куда он был приглашён читать курс агентурной разведки. В один из перерывов любознательный молодой офицер выразил уверенность, что до чина штандартенфюрера дослужились в Германии не многие советские разведчики. O, sancta simplicitas! (О, святая простота!). Янкель Пинхусович поморщился, точно от зубной боли. Если бы тот только знал, что офицеров СС специальная служба проверяет с особой тщательностью! Пришлось объяснять, как "проверке подлежало их расовое происхождение, начиная с 1750 года, в том числе происхождение всех его родственников, даже дальних..." и это "прекрасно известно руководству нашей внешней разведки, оно никогда бы не пошло на такую авантюру!" А на очередной паре занятий был вынужден по пунктам открывать глаза, что "в этом не было никакой необходимости. Советская агентура была внедрена и в такие сферы Германии, но состояла она из вполне чистокровных немцев".

Перед центральным входом в здание внезапно приостановился. Как же он запамятовал? Не забыть бы отдать долг. Уже в лифте достал из кармана брюк кошелёк, открыл. В обрамлении нескольких монет, там краснела десятирублёвая купюра. Пересчитал мелочь, ровно пятьдесят копеек. Это... бульон с яйцом, пятнадцать копеек, булочка, одна копейка и супруге сто грамм "Белочки". Вздохнул. Кабы не ведомственная столовая, остался бы без обеда. Жаль только, сегодня придётся обойтись без своей трудовой стопки "Советского виски". Интересно только, какой "гаонишэ цуцик" (гениальный хохмач) изобрёл это название?!

Янкель Пинхусович приоткрыл было дверь рабочей комнаты, как к нему подошёл уполномоченный по собиранию подписки. Молодой человек сообщил, что встреча с писателем по служебной необходимости перенесена на следующую неделю и вручил папку с документами, которые необходимо было срочно перевести на иврит.

В комнате, где за соседними столами трудились другие переводчики, обстановка была дружеской, никто никому не мешал, разговаривали вполголоса. С работой справился за три часа, после чего позвонил по внутреннему телефону, чтобы забрали папку. До обеда ещё оставалось время. Он пододвинул свежий выпуск "Литературки", раскрыл на середине и, по обыкновению, уткнулся в первую же статью. Воспоминания не отпускали его...

* * *

Весной 1935 года наконец произошло то, что и следовало ожидать. Человек из Антверпена сообщил, что при посещении футбольного матча, проходившего на стадионе "Олимпийский", выявлен и арестован контрразведкой Отто Брайг. И хотя тот не входил в его сеть, это сильно обеспокоило Янкеля, Отто лично знал Джена. А ведь Янкель предостерегал функционера КПГ не нарушать требований конспирации. Но это штатский, другое дело, когда провал своей же рукой инициируют профессиональные разведчики. Ещё в конце февраля его информатор из Копенгагена, младший комиссар датской полиции, сообщил, что ему пришлось лично участвовать в задержании "шайки русских шпионов". Его привлекли к операции, когда на явочной квартире контрразведкой была уже устроена засада. В результате арестовали четырнадцать иностранных агентов военной разведки, в том числе их русского резидента, какого-то Улановского. Вместе с тем в комиссариате вызвало крайнее недоумение тот факт, что, казалось бы, наторелые разведчики, не имея никакой нужды, захотели лишь "повидаться с друзьями".

Через неделю Янкель получил дополнительную информацию, от которой едва ли не впал в ступор. От родственника следователя комиссару удалось узнать, что многие из них являлись резидентами, по крайней мере, шести европейских стран. А главным героем Дании оказался некто Нильсен, агент датской полиции и за конспиративной квартирой было установлено наблюдение. И теперь этого Нильсена ставят в пример, потому как по его настоянию своевременно отслеживалась почта из Германии, благодаря чему последним попался в силки некий американский адвокат.

Вызванный в спешном порядке куратор был бледен, нервно теребил свою трость:

— Немедленно выезжайте в Прагу, — он достал из жилета часы, стрелки Zenith сходились на двенадцати, — Ближайший поезд отправляется... в 16. 30.

— Извините меня, но это не лучший вариант. Если Отто Брайга "разговорят", мою внешность растиражируют и там же на вокзале возьмут. Прошу вас добиться разрешения на отправку в Москву. Только так можно переждать какое-то время.

Разведчик на минуту задумался:

— Возможно, вы и правы. Ждите, я дам знать.

Анхальтский вокзал встретил необычной суетой. Только этого мне не хватало, подумал он. Сердце учащённо забилось. Расталкивая пассажиров, по перрону сновали стройные подтянутые юноши в коричневых рубашках, взбегали в вагоны, мелькали в окнах. В соседнем тамбуре раздались крики и двое молодчиков по ступенькам сволокли упирающегося полного господина. Тот что-то выкрикивал и возмущённо таращил глаза.

Сдерживая внутреннюю дрожь, Янкель перехватил саквояж и протянул свой билет пожилому проводнику. Стоящий рядом нацист в такого же цвета коричневом кепи остановил его руку и потребовал предъявить документ. Поблизости с отсутствующим лицом находился полицейский, но ни во что не вмешивался. Внимательно рассмотрев румынский паспорт и сличив фотографию с пассажиром, молодчик с небрежно сунул обратно и молча кивнул.

Платформа дёрнулась и медленно поплыла назад. Заняв свое место в спальном купе, Янкель устало откинулся на мягкую спинку и только тогда перевёл дух. То, что нацисты пока не трогают иностранцев не слишком радовало, непременно придут и к этому, размышлял он.

Путешествие на восток заняло около двух суток и обошлось без опасных случайностей. На Белорусско-Балтийский вокзал поезд прибыл со значительным опозданием. Купейный вагон покинул одним из первых. Любопытство раздирало, Янкель впервые оказался в Стране Советов и хотелось хорошенько осмотреться. Однако едва ступив на платформу, среди редкой толпы встречающих встретился со взглядом невысокого паренька в коричневом коротком пиджаке, в белой рубашке с вязаным галстуком и надвинутой на брови фуражке с лакированным козырьком. Янкель улыбнулся, только теперь его окончательно отпустило напряжение и предчувствие опасности осталось где-то далеко за спиной.

Его привезли к небольшому зданию в центре Москвы. На входе молодой человек что-то сказал часовому, они поднялись на второй этаж и вошли в приёмную. Секретарь, молодая светловолосая женщина с короткой причёской, очевидно, была предупреждена. Она вежливо поздоровалась на немецком и открыла перед ним дверь кабинета. Из-за большого округлого стола, с несколькими телефонными аппаратами, ему навстречу поднялся высокорослый седовласый мужчина в военном мундире. Он вышел навстречу и с улыбкой протянул руку для приветствия:

— Добрый день Ян Петрович! Рад видеть Вас в здравии! Моё имя Ян Карлович, — поздоровался на достаточно тяжёлом испанском языке. Он вернулся к столу, отодвинул стул с высокой спинкой, — Прошу вас, устраивайтесь поудобнее, нам предстоит долгая беседа.

Военный говорил медленно, не всегда правильно строил предложения, однако умело заменял мимикой и жестами недостающие слова. И Янкель, внимательно прислушиваясь к интонациям голоса, почти всё понимал. Взгляд Берзина был открыт и доброжелателен, отчего скованность гостя быстро прошла:

— Я очень надеюсь, что не доставил вам изрядного беспокойства, —Янкель с такой же открытой улыбкой смотрел собеседнику прямо в глаза.

— Не казнитесь. В подобной ситуации вы поступили грамотно и я рад вашему приезду. Нам очень не хватает коммуникабельных, грамотных разведчиков, способных быстро и легко находить людей, готовых работать на Советскую Россию. Мы начнём вашу подготовку и, думаю, при ваших способностях, в течение года вы получите недостающие навыки. Теперь докладывайте то, что считаете необходимым.

Начальник Разведки РККА слушал с подчеркнутым вниманием, а наводящие вопросы придавали его собеседнику ещё большую уверенность. Янкель подробно перечислял проделанную работу, в том числе собственные ошибки и просчёты, но как ни пытался, не уловил в его глазах и капли осуждения. Почему-то возникло чувство, что Ян Карлович внутренне как бы взвешивает его реальную значимость разведчика.

— Вот пожалуй и всё, что хотел довести до Вашего сведения, —Янкель допил последний глоток из стоящего перед ним стакана чая, салфеткой промокнул рот.

Какое-то время Берзин в задумчивости потирал массивный подбородок. Как показалось Янкелю, начальник разведки принимал важное для себя решение. Но он ошибался, вывод был сделан задолго до его прибытия в Москву.

— Ян Петрович, за прошедшие четыре года, без должного опыта, вы самостоятельно создали резидентуру и по сегодняшний день успешно руководите её работой, — тёмно-синие спокойные глаза Яна Карловича полнились уважением к его молодому собеседнику, — Это дефицитный товар для агента разведки устанавливать контакты с самыми разными людьми и умело поддерживать с ними дружеские отношения. Ваша изобретательность в запутанных ситуациях делает вам честь. Будут пожелания?

— У меня единственное предложение по поводу Германии, если соизволите принять... — лицо Янкеля чуть зарозовело от смущения и собственной нескромности, но он упрямо продолжил свою главную мысль, которую вынашивал в течении долгого времени, — Было бы гораздо целесообразнее организовывать выполнение задач с территорий соседних стран. В Германии же, в случае провала, нацисты без труда докажут связь коммунистов с советской разведкой.

Полоски тёмно-русых бровей Берзина заметно шевельнулись:

— Это смелая инициатива, Ян Петрович, — начальник разведки помолчал, очевидно обдумывая свой ответ, — Нечто подобное недавно высказал мой заместитель в своём докладе руководству. Отвечу прямо, я рад нашему сотрудничеству и не могу не согласиться с подобным утверждением. Я немедленно внесу соответствующие коррективы в планы работ резидентур.

Он поднял трубку:

— Артур Христианович, через полчаса к вам проводят товарища Черняк, личное дело я передал на днях, — он встал из-за стола, — По глазам вижу, проголодались.

— Спасибо, но я, собственно, в поезде перекусил.

— Не возражайте, здесь прекрасно кормят, вас проводят. А по завершению подготовки под руководством товарища Артузова, мы с вами вновь встретимся. Хотелось бы на прощание ещё раз конкретно обсудить порядок организации агентурной сети в Германии. Её эффективность будет полностью зависеть от ваших деловых качеств. Потому уверен, вы справитесь, — Берзин протянул руку, — До свидания, Джен.

* * *

Его встретил невысокого роста коренастый человек в военной форме с коротко стриженными усами и бородкой клинышком. Он встал из-за стола, приглашающе указал на кресло и произнёс на хорошем немецком:

— Присаживайтесь, Ян Петрович. Должен представиться, Артур Христианович Артузов, — он протянул руку. Его большие, темно–серые глаза с интересом и любопытством уставились на собеседника.

После плотного обеда в небольшой столовой Янкель, ощутил непреодолимое желание закурить. Он машинально тронул карман пиджака.

— Пожалуйста, закуривайте. К сожалению, не могу составить компанию заядлому курильщику. А вот к этим придётся на время привыкнуть, ведь ваши когда-нибудь закончатся, — Артузов с улыбкой выложил из ящика стола две коробки папирос "Габай" и подвинул хрустальную пепельницу.

С первой затяжкой вернулось прежнее чувство уверенности. Только теперь Янкель по-настоящему разглядел гладкое, без морщин лицо
этого крупноголового, лобастого человека. Его тёмные пышные волосы серебрились обильной проседью, что, несомненно, прибавляли годы.

— Пожалуй, начнём... — Артузов уткнул палец в настольный табель-календарь.

— Прошу прощения, но хотелось бы начать с небольшого курса русского языка, — невольно вырвалось у Янкеля.

— Нет ничего проще, но услуга за услугу. Мы отправимся на мою дачу, где познакомлю со своими детьми. Камилл и дочери станут поочерёдно преподавать вам русский, а вы в ответ усовершенствуете мой английский и французский, — Артузов неожиданно залился задорным смехом. Его широкие, с надломом, брови весело разошлись, — Так по рукам?

— Отчасти согласен! — поддержал шутку Янкель, — Не приставлять же к каждому преподавателю по переводчику?

Оба весело расхохотались.

Вскоре по вызову явился помощник и проводил Черняка на первое занятие.

Оставшись один, Артур Христианович придвинул к себе тягостную для него папку. Доклад вождям об агентурной работе с подробным анализом ошибок всё ещё не давал ему покоя и вызывал тревожные чувства. Заместитель начальника IV управления Штаба РККА в задумчивости теребил кончик бороды. Копенгагенский провал целого ряда ценных агентов военной разведки со всей очевидностью наглядно показал правоту его рекомендаций, когда не следует использовать на разведывательной работе коммунистов данной страны. И как подтверждение, агентурные разведки Румынии и Франции прекратили своё существование, провал не обошёл и резидентуру прибалтийских стран.

Артузов дёрнул тесёмку, открыл папку. На первой странице доклада, где он особо отмечал, что "очевидно, обычай навещать всех своих друзей, как у себя на родине, поддаётся искоренению с большим трудом", в левом верхнем углу сардонически багровела резолюция наркома обороны СССР: "Из этого сообщения, не совсем внятного и наивного, видно, что наша зарубежная разведка всё ещё хромает на все четыре ноги. Мало что дал нам и т. Артузов в смысле улучшения этого серьёзного дела…".

Он перевернул лист, взглянул на настенные часы. С пяти утра прошло более шести часов. Кроме нескольких стаканов несладкого чая во рту ещё ничего не было, но острого голода не ощущал. Позавчера при вызове в кабинет начальника 4-го управления штаба РККА, Берзин предложил удивлённому Артузову вначале прогуляться в столовую, а потом вернуться к делам. Спускаясь по лестнице, Ян Карлович коротко и доверительно обрисовал ему своё незавидное положение, при котором он должен подать рапорт об освобождении от должности. "Совещание резидентов" ему не простят. Сообщил также, что "по слухам" на его место прочат зам начальника Управления моторизации. Артузов понимающе кивнул. О чванливом отношении к подчинённым Семёна Урицкого он и сам был немало наслышан. Так произошёл последний без свидетелей разговор со Стариком.

Артузов несколько раз глубоко вздохнул, выдохнул, но глаза продолжали слипаться. Решив, что десяти минут ему вполне хватит, склонил голову на папку. Сон одолел внезапно. В кабинете послышался шорох, но осмотреться не было сил. Казалось, со стороны спины к нему подкрадывается какой-то безжалостный человек поношенных мешковатых брюках и сапогах из мягкой кожи.

Артур Христианович резко поднялся, вышел из-за стола, перед зеркалом поправил волосы и расправил пояс. На него мрачно уставилось собственное отражение, по всей видимости, прежде хозяина углядевшее его незавидное будущее...

* * *

1936 год. Кружной путь в Швейцарию через Берлин, Вену и Париж заставил Янкеля немало поволноваться. Обычная практика, именно на таком маршруте настоял Артузов. По прибытию в Берлин и выезду один из двух идентичных паспорта германского подданного, но с советской визой, не вызвал никаких подозрений. Вещи осмотру не подвергались. Да иначе и быть не могло. Уже как год действовало соглашение между странами, позволяющее Германии, к обоюдному удовлетворению, поставлять в СССР крупные промышленные заказы. И это не могло не отразиться на отношение нацистов к германским гражданам, аккредитованным в качестве корреспондентов ТАСС. С благосклонной улыбкой пограничник вернул паспорт и карточку аккредитации, пожелав счастливого пути. Ночной поезд Берлин — Вена отошёл от платформы с немецкой пунктуальностью.

Ограничение в средствах вынудило Янкеля продолжить путь в вагоне второго класса. Шестиместное купе с сидячими местами для курящих оказалось наполовину пустым. Поезд едва успел набрать скорость, как полный господин у окна немедля откинулся в мягком кресле и звонко захрапел. Пришлось выйти в коридор. Янкель нетерпеливо распечатал пачку "Dunhill", которую приобрёл тотчас же на платформе в табачном киоске и наслаждаясь запахом прекрасного табака, принялся смотреть в мелькающие огни вечернего города. Требовалось спокойно обдумать будущие шаги. Как он уже знал по собственному опыту, сколько не рассчитывай наперёд, неизвестность внесёт свои коррективы. Так лучше быть готовым к любого рода неожиданностям. Вот знать бы к каким? Дай-то Бог, чтоб пронесло.

На Южный вокзал поезд прибыл по расписанию, но это не меняло дело. Во французское посольство идти рано, консульский отдел открывался с 11 дня. К тому же торопиться не было необходимости, нужный ему поезд из Вены, Париж — Цюрих, отправлялся на следующий день в 5.10 утра. Первое что он сделал, в туалетной комнате избавился от паспорта с советской визой, после чего направился в привокзальный отель. Портье за стойкой оценил внешний вид господина и предложил номер из двух комнат, гостиной и спальней. Протянул прейскурант услуг. Рост цен за последний год неприятно удивили. Янкель вежливо отказался:

— Меня устроил бы стандартный номер, я задержусь здесь только на сутки.

Портье с разочарованным видом вручил ему анкету гостя. Подозвав консьержку, распорядился отнести чемодан в 315 номер и попросил предъявить паспорт. Заполняя опросный лист, Янкель мысленно выругался. "Чистый" документ остался во втором дне, который достать заранее не представлялось возможным. С громоздким чемоданом, которым снабдили его в Центре, протискиваться в туалет было бы крайне подозрительно.

— Прошу прощения. Сейчас распакую вещи и принесу.

В очередной раз поднимаясь на третий этаж, он убедился, год передышки сыграл с ним плохую шутку. Если бы паспорт потребовал полицейский, то не стал бы дожидаться, а явился за ним в номер.
Вдобавок угнетала прижимистость Центра в фискальных решениях. Недостаток средств способствует осложнениям в работе, как будто их и так нехватает, рассуждал Янкель. А ещё платить за такси, чаевые горничным, водителю, экономить на питании, да и без курева не обойтись. Он в раздражении встал, вышел на балкон и только после очередной сигареты немного успокоился. Вернувшись, плюхнулся в кресло и закрыл глаза.

Зазвонил телефон. Портье сообщил, что заказанное им такси ожидает у подъезда. Здание посольства Франции находилось в престижном районе, на улице Техников. У центрального входа в беломраморное трёхэтажное строение он доложил полицейскому о цели прибытия. Тот позвонил и кивнул через стекло охраннику.

В приёмной пахло свежезаваренным кофе и сдобными булочками. Янкель проглотил предательскую слюну и недоумевающе уставился на консула:

— Вы предлагаете вернуться в Берлин и получить французскую визу там? — переспросил он.

— Именно так, молодой человек, — нетерпеливо подтвердил чиновник.

От растерянности он не сразу нашёлся:

— Но я ограничен в средствах, к тому же не смогу попасть на важную конференцию в парижском представительстве ТАСС. Мой шеф будет крайне недоволен.

— Ничем помочь не могу, — как бы теряя остатки терпения, тот нервно и в то же время выжидающе развёл руками.

Это не могло ускользнуть от взгляда разведчика уже имевшего подобный опыт. Старый Свет балансировал на грани войны и страх европейских стран перед наплывом немецких шпионов непременно подтолкнёт рядовых чиновников от дипломатии воспользоваться вековой идеей меркантилизма. Француз ждёт свою долю манны небесной, окончательно утвердился Янкель в своей мысли. Он достал из внутреннего кармана конверт с деньгами, который хранил отдельно от мелкой суммы и без сожаления выложил на стол:

— Поймите меня правильно, господин консул, отсутствие на конференции для меня равносильно увольнению без выходного пособия. У меня двое детей.

Какой-то момент дипломат хранил молчание, очевидно, выжидая должный в таких случаях промежуток времени:

— Весьма прискорбно, — теперь лицо его выражало подобие благосклонности, — Сочувствую, у меня тоже ребёнок, но я пойду на некоторое нарушение. Зайдите во второй половине дня.

Незапланированная потеря почти всей суммы денег ставила под вопрос выполнение разведзадания. Этого нельзя было допустить. Значит он изменит маршрут, из Парижа направится к тётке в Берн и только затем Цюрих. На следующий день, стоя перед вокзальной кассой, Янкель едва наскрёб денег на билет в вагон третьего класса. От мысли поесть пришлось начисто отказаться. В дороге выручали чай с сахаром и сигареты, которые он теперь отчаянно экономил.

Тётя Шошана... Многие годы он нёс в сердце образ святого для него человека. За два года до окончания выпускного класса в сиротский приют пришла бедно одетая женщина. Она рассказала директору, как после погрома приехала в Черновцы в надежде найти семью своего брата, но никого не застала в живых. Соседи рассказали об оставшемся мальчике по имени Янкель, которого органы опеки отдали в приют. Она долго искала его, пока ей не подсказали этот адрес. Так Янкель впервые увидел свою тётю. С этого времени Шошана частенько навещала племянника по еврейским праздникам, привозила орехи, сладости, а на Хануку дарила немного денег. В памяти осталось, как перед самым выпуском, за месяц до еврейского нового года, приехала тётя. Она была в обносившейся шерстяной кофте с аккуратно заштопанными локтями, в стоптанных туфлях и держала в руках большой свёрток, перевязанный синей ленточкой. Лицо её выражало радость, которой она не замедлила поделиться. Муж, как год эмигрировавший в Швейцарию, прислал, наконец, светлую весточку. Денег, что они вдвоём насобирали у родственников Элиша, хватило на собственный бизнес, он приобрёл хлебопекарню в районе Старого города на улице Марктгассе и теперь мечтает открыть при ней небольшую булочную. Шошана объяснила, что перед отъездом она продала их старенький домик, а вырученные деньги повезёт мужу, они им там очень пригодятся. И ещё сказала, что если он надумает и когда-нибудь приедет, то будет самым желанным гостем. Элиш непременно подыщет ему работу. После чего вручила ему свёрток со словами поздравления на Рош ха-Шана, крепко обняла племянника и не сдерживая слёз, быстро ушла. В пакете оказалась новая фирменная тройка от Пуаре, которая стоила, как он догадался, немалых денег. Этот первый юношеский костюм, одетый на выпускной вечер в сиротском приюте, он передал по наследству своему лучшему другу, у которого неожиданно нашёлся отец-инвалид.

На Площади зернохранилища молодая дама подсказала, что Рыночная улица в двух шагах отсюда, в центре Старого города. Там полно магазинов, кафе и ресторанов, в том числе и небольшие хлебопекарни. Он обошёл несколько кондитерских, прежде чем неподалёку от "Фонтан стрелка" обнаружил вывеску "s;;en Geschmack von Manna" (Сладкий Привкус манны). На Янкеля пахнула чем-то родным.

Молоденькая девушка, услышав входной звонок, оторвалась от подсчётов, подняла голову. Сердце разведчика дрогнуло, на него с приветливой улыбкой смотрело юное создание, по крайней мере в молодости лицо Шушаны выглядело наверняка так.

Элиш знал о его существовании со слов покойной супруги. Печальное известие крайне огорчило Янкеля. Решив не обременять его долгим присутствием, он только поинтересовался на каком кладбище похоронена Шошана Агранат. Но Элиш не был бы предпринимателем, если бы не заметил голодный блеск в глазах молодого человека. Он вновь, чуть ли не силой, усадил его. Затем окликнул внучку и распорядился подать вначале отварную курятину, что она сготовила ему на обед, бутылочку домашнего вина, а на сладкое, фирменное еврейское блюдо "медовые узелки".

Никогда в жизни, ни до, ни после, Янкель не ел так вкусно, обильно запивая еду ароматной вишнёвой наливкой. Тейглах, которые только теперь он познал на вкус, окончательно расслабили его. Он прятал опьяневший взгляд от этого пожилого человека, но обмануть так и не сумел. Элиш прошёл к кассе, выгреб всю наличность, что скопилась за последние четыре дня и вложил в конверт:

— Вижу, у тебя важные дела, если при столь фешенебельной одежде, престижных часах и дорогом табаке, — он кивнул на пачку "Dunhill" с единственно оставшейся сигаретой, которую гость всё ещё не решался закурить, — ты не ел столько времени.

Янкель почувствовал ком в горле, но усилием воли взял себя в руки.

— Бери! Это мицва от покойной Шошаны, она любила тебя. И от меня. Ты знаешь, Всевышний повелел евреям совершать добрые поступки. А ещё жаль, что мы больше не встретимся, — он внимательно вглядывался в растроганное лицо племянника, — Можешь не отвечать откуда знаю. Но придёт время и ты свершишь "повеление" Господа для кого-нибудь другого человека. Прощай. Зай гезунд, Янкеле (Будь здоров, Янкель), — произнёс он тихо на идиш. У двери не удержался, коснулся дрожащей рукой его щеки, — Гей, майн ингелэ (Иди, мой мальчик).

От Берна дорога заняла около двух часов, Янкель рассчитывал прибыть в Цюрих во вторник к вечеру. Среда был его "день" и хотелось перевести дух перед важной встречей. С перрона вокзала направился к ближайшей гостинице. На следующий день, тщательно выбритый, посвежевший после ванны, спустился на первый этаж, рассчитался за последующие сутки и вышел на улицу. Банхофштрассе начиналась от Центрального вокзала и через Старый город вела к Цюрихскому озеру. Полуденное солнце пригревало левую половину лица и он чуть глубже надвинул шляпу. Обычно имея привычку закуривать после завтрака, Янкель не устоял. Он неторопливо шёл, с наслаждением выдыхая сигаретный дым и с тайной завистью приглядывался к прохожим. Парочки различных возрастов, взявшись за руки, совершали моцион, стайки туристов разглядывали витрины всевозможных бутиков с модной одеждой и ювелирными изделиями. Неспешно прогуливались мамочки с колясками, торопились в соседние кафе банковские служащие, чуть в стороне от трамвайных путей, на лужайках бегала детвора и отдыхала молодежь.

Янкелю вдруг представилось, что он очутился в какой-то безмятежной сказочной стране, в то время, когда вокруг уже вовсю громыхают предвоенные грозы. Он помрачнел и прибавил шаг. В середине Банхофштрассе напротив Парадеплац сразу отыскал кафе Spr;ngli. Легендарную кондитерскую нельзя было не заметить. Стрелки его золотых швейцарских "Revue" показывали 12.40. Без пяти час он должен сидеть за столиком, человек сам подойдёт к нему. Тем не менее что-то остановило его. Роль пассивной дичи не прибавляло оптимизма и Янкель прошёл чуть дальше. Оказавшись в тени тисового дерева, он остановился и принялся наблюдать. В кафе входили и выходили молодые мужчины, женщины в меховых пелеринах, подростки. Ни на улице, ни у входа ничего подозрительного не заметил. Внутрь зашёл за десять минут до встречи. Время оставалось. В расчёте на второго человека он заказал две порции Luxemburgerli со вкусом амаретто и две чашки чёрного кофе. Ему очень нравилось это пирожное с нежной кремовой начинкой.

Чья-то тень заслонила падающий из окна свет:

— Вижу, вы неизменны в своих привычках. Позволите присоединиться?

Это была условная фраза. Сотрудник Разведупра, сорокалетний мужчина с одутловатой внешностью, опустился на стул. Несомненно знающий его в лицо, он положил перед собой журнал "L’Officiel" и отпил пару глотков:

— Здесь вы найдёте всё, что понадобится на ближайшее время, —взглядом указал на иллюстрированную обложку, — Будут сложности, дадите знать. Благодарю за чудесный напиток.

Он встал и неторопливо покинул зал. В отеле Янкель переложил деньги в портмоне, после чего оторвал уголок журнала, пробежал глазами ряд адресов для связи и поднёс зажигалку.

Так началась зарубежная командировка "корреспондента ТАСС", с оперативным псевдонимом "Джен", по созданию европейской нелегальной резидентуры разведки РККА.

* * *

Кто-то с шумом встал. Янкель Пинхусович вздрогнул, но воспоминания уже цепко держали его в своих объятиях...

Одни считают разведку ремеслом, другие едва ли не поэзией. Это не совсем правильный подход, думал Янкель. Как и во всякой опасной работе рядовые ученики гибнут первыми, но остаются мастера. Именно они до последнего дыхания продолжают работать и одновременно учиться профессии разведчика, при этом нестандартно мыслят. Мне повезло в жизни, на моём пути встретились талантливые наставники. Он перевернул очередную страницу...

* * *

Москва, весна 1941 года. "Директору. Барч провел встречу с германским физиком Клаусом Фуксом, который сообщил, что он работает в составе специальной группы в физической лаборатории университета в Бирмингеме над теоретической частью создания ураниевой бомбы. Группа ученых при Оксфордском университете работает над практической частью проекта. Окончание работ предполагается через три месяца, и тогда все материалы будут направлены в Канаду для промышленного производства. Знакомый дал краткий доклад о принципах использования урана для этих целей. При реализации хотя бы 1 процента энергии 10-килограммовой бомбы урана взрывное действие будет равно 1000 тонн динамита.... Доклад высылаю оказией. Брион"

* * *

В ноябре 1941 года Черняк получил шифровку: безотлагательно покинуть территорию Германии и присоединиться к группе сотрудников Наркоминдела, направляющейся в Тихоокеанский театр военных действий. Он ещё не знал, что заставило его руководство принять столь исключительное решение. Лишь в дороге старший группы довёл приказ о его срочной переброски в Лондон. В связи с начавшейся войной в Европе основной путь в Англию чаще лежал через Японию, а дипломатическое прикрытие давало возможность руководству разведывательного управления Генштаба, быстро и беспрепятственно проводить ротацию сотрудников.

1942 год. ГРУ внимательно проанализировали свои агентурные позиции в Англии и дали нелегальному резиденту в Лондоне Яну Черняку указание приступить к вербовке секретаря Кембриджского отделения Национального исполнительного комитета ассоциации научных работников Англии... В последних числах февраля Джен получил из ряда вон выходящий приказ. В шифровке персонально ставилось главное направление его работы здесь.

Янкель перебрался в гостиничный номер на окраине Кембриджа. За последующие дни узнать удалось немногое, в том числе то, что одно время Мэй Аллан Нанн отличался левыми взглядами и с симпатией относился к СССР. Но такой факт, что незадолго до начала войны он получил должность преподавателя в Лондонском университете и не был призван на военную службу настораживал. Кроме того, до Кембриджа, где сейчас работает, он исполнял обязанности секретаря Бристольского отделение научных работников. Тогда о какой вербовке может идти речь, если в течении последних полутора недель, кроме мест рождения и получения среднего образования, не добыл ни один компрометирующий документ? Не разузнал ни адреса, ни номера домашнего телефона Аллана? Было над чем задуматься.

Заявиться в Королевский колледж под видом журналиста и выспрашивать у секретарей и учёных о профессорской деятельности Мэя, который теперь трудится на правительство Англии? Без официального письма, без рекомендации? Янкель усмехнулся, во время войны повторить очередную глупость, равносильно самоубийству. Или отправиться в Зоологический музей Кембриджа, куда может прийти бесплатно любой желающий и воспользоваться их телефонной книгой? Да в ней стопроцентно изъяты домашний и все служебные телефоны профессора.

Но исключать ничего нельзя и он решил убедиться в своих домыслах. Телефонная же книга Музея наук о Земле Кембридж подтвердила его предположения. Некоторые листы с адресами и телефонами сотрудников Кавендишской лаборатории заменены на новые, где отсутствовал целый ряд известных физиков.

Обдумав сложившееся положение, он пришёл к единственному в его ситуации решению. Дабы не быть связанным с Исторической Библиотекой Кембриджа, всю вторую половину дня Янкель посвятил книжным магазинам, которые, как он слышал, считались здесь одними из самых лучших в стране. Посетив по пути несколько лавок, он оказался в южном конце улицы Тринити Стрит, где располагался Кембридж Юниверсити Пресс. Вот здесь он нашёл то, что искал, а именно немолодого, но крайне словоохотливого продавца. Выпытывать ничего не пришлось. На вопрос, книги каких известных профессоров Кембриджского университета тот бы мог порекомендовать в качестве подарка, книгопродавец поинтересовался тематикой. Янкель и сам был неуверен в том, кто ему нужен. Он пробежался по полкам, пока взгляд не наткнулся на корешок изысканно оформленной книги под названием "Дипломатия в древней Греции":

— Кажется, эта подошла бы.

— У Вас прекрасный вкус, молодой человек, если позволите так называть себя. Это работа профессора Сэра Фрэнка Эзра Эдкока, плод его исследования поздней античности. И ещё я бы посоветовал...

Но Янкель уже не слышал его. Он немедленно расплатился, не забыв прибавить чаевые, поблагодарил и вежливо отказавшись от красочного оформления подарка, покинул магазин.

На следующее утро в пассажирский вагон поезда на Бирминген Янкель поднялся с книгой в руках. Через три часа,"вооружённый" знаниями десятка полтора особо значимых страниц, сошёл на перрон вокзала Нью-Стрит. На стоянке такси попросил водителя доставить его в частную Школу короля Эдварда.

Главой управляющего советом школы оказалась женщина в возрасте. Янкель представился бывшим выпускником исторического факультета Кембриджского университета. Излагая цель своего прибытия, он с грустью поведал даме, что по рассеянности запамятовал номер телефона своего университетского товарища, который некогда учился в этих стенах. Имя Аллана Мэя несколько оживило даму:

— О, я прекрасно помню этого юношу. Успехи Аллана в учёбе были столь очевидны, что незадолго до выпуска его отец приходил советоваться по поводу дальнейшего образования сына. Он желал послать его на учёбу именно в Кембридж. Мы объяснили ему, что обучение в университетах страны стоит не дешево. На что этот забавный меднолитейщик развеселил всех учителей, заявив, что способен оплатить не только учёбу сыну, но и посылать к нашему ланчу каждый семестр кружечку-другую густого ароматного эля, — женщина рассмеялась.
 
—  Совершенно верно, миссис. Помниться, в Тринити-Холл мы отмечали получение им докторской степени, так Аллан нам поведал эту курьёзную историю, — Янкель с улыбкой покосился на изящную пепельницу с единственным сигаретным окурком. Следы красной помады и ещё не выветрившийся запах дыма определённо указывали на хозяйку кабинета.

— Что же это я! Закуривайте, мистер Себастьян, — спохватилась дама, — Так вы сказали, в телефонной книге Сомлихалла фамилие Аллан Мей не значится?

— К великому сожалению, миссис. В моей независимой школе, где я имею честь преподавать античную классику, коллеги посоветовали обратиться к вам, — он как бы случайно выложил книгу на край стола и развёл руками.

— "Diplomacy in Ancient Greece"? Так вы дружны с работами Фрэнка Эдкока?

— Мало того, я несколько лет исправно посещал лекции профессора по древней Греции и древнему Риму.

— Вы меня радуете своей привязанностью к науке, мистер Себастьян.

Глава совета вынула из ящика стола немного потрёпанную на вид книгу адресов и протянула молодому человеку, — Может быть здесь найдёте? Кстати, в своё время, как и каждый студент, я считала своим долгом вступить в сообщество по изучению археологии.

Янкель открыл книгу, пробежался по алфавиту и на нужной странице быстро отыскал то, что требовалось:

— Благодарю Вас, миссис. И пользуясь случаем, хочу добавить, что и я в своё время почёл за честь вступить в это сообщество. Тем не менее, как ни пытаюсь, вот уже восемь лет не могу извлечь из этой науки и кусочка истины. Увы, миссис, сплошные факты, — он встал и с благодарностью вернул книгу.

— Всё ж таки некоторые остроумники незаслуженно считают исследователей древности пинкертонами вчерашнего дня, — дама с дружелюбным выражением подала ему руку, — Желаю улыбок в грустные минуты, молодой человек, они вам к лицу.

— И вам, миссис, пожелаю как можно больше тёплых закатов, согревающих сердце, — другой рукой Янкель с поклоном протянул ей книгу Ф. Эдкока, — На добрую память, миссис Франни.

С тех пор Янкель часто вспоминал искреннее пожелание незамужней дамы, как он приметил по едва заметному следу от кольца на правой руке, почаще улыбаться в трудные минуты. Уж она-то знала, что говорила, вот только горечь профессии разведчика не всегда оставляла ему выбора даже на простые человеческие эмоции.

* * *

Стояло начало февраля 1942 года. Вечером в гостиничном номере было неуютно, отопление периодически отключали. Устроившись в кресле, он нетерпеливо распечатал пачку Gauloises. Янкелю нравились эти короткие и толстые сигареты из тёмного сирийского табака, сильный и характерный аромат которых помимо удовольствия, определённо подталкивал, как ему казалось, к нетривиальным решениям. О, если бы это было так!

Предположим, существует вероятность привлечения Мэя к сотрудничеству. Но без конкретных свидетельств, фактов или каких-либо документальных подлинников приступать к вербовке, всё равно что голыми руками хватать колючую проволоку. Для этого он слишком серьёзный физик, достаточно замкнутый по характеру, чтобы именно теперь открыто признать своё сочувствие коммунистическому движению. Дела плохи, у меня пока нет ничего убедительного, дабы залучить Аллана Мэя.

— Ммм...да, аз мэ вил а сах, hот мэн гОрништ, — Янкель грустно усмехнулся, — вот уж верно сказано, когда хотят многого, не имеют ничего...

Рано утром разбудил телефонный звонок:

— Здравствуйте мистер Себастьян, — прозвучал женский голос, — господин Харрис вам назначил встречу в офисе на 11.00

Сон моментально слетел . Он ждал этого звонка. Условная фраза означала время и место встречи. Следовало поторопиться на автобусную станцию, до центра Лондона неблизко, время в пути занимало около двух часов.

В 12.50 Янкель подходил к площади Ковент Гарден. Неторопливо прошёлся по Мейден Лэйн. Поравнявшись с небольшим рестораном, попридержал шаг. Скромное оформление торгового заведения под вывеской "Rules" со стороны фасада всякий раз, независимо от обстоятельств, чем-то привязывал взгляд. Этот ресторан британской кухни, как нельзя кстати приходился в холодный пасмурный день, когда хотелось забежать куда-нибудь согреться и хоть чем-то порадовать свой желудок. И приезжая по делам в Лондон, он частенько навещал его. На время ланча зал обычно бывал переполнен, зато на втором этаже имелись места относительно спокойные, укрытые от лишних глаз. Ему рассказывали, что ресторан иногда посещают члены королевской семьи и тогда через дверь на втором этаже можно войти и выйти незаметным.

Выждав, когда часы покажут 12.58, открыл дверь. Небольшой уютный холл с камином, стенами, оббитыми красным бархатом, ненавязчиво создавал атмосферу викторианской эпохи. Янкелю нравилось здесь, но сейчас был не тот случай. Без задержки подошёл распорядитель. Назвав ему имя на которое зарезервирован столик, поднялся на второй этаж.

Он сразу узнал этого человека, хотя никогда прежде не видел. Но дожидаться встречи спиной к входу?! Такое может позволить себе лишь дилетант. Молодой мужчина сидел на краешке стула перед сервированным столом и глазел в открывающийся вид на площадь, причём его правая рука находилась под свисающим краем скатерти.

Обходя курьера, Янкель приметил его прижатые в коленях ноги и понял, что это заурядный сотрудник, если не профан, без должного опыта. К тому же, судя по его в напряженной позе и прямой, одеревеневшей спине, он находится, по всей видимости, в непростой ситуации. Нет, этот человек не из нашей конторы, Янкель окончательно пришёл к этой мысли. Не иначе как от комиссариата внутренних дел. Артур Христианович никогда бы не согласился на подобный контакт, это явно происходит под нажимом. Берзин? Роль провокатора он начисто отметал, условную фразу предложил Артузов и то только на единственный особый случай. Значит произошло нечто неординарное.

Он прошёл к окну, со всей предосторожностью отодвинул стул:

— Добрый день, мистер Харрис!

Присаживаясь, кивнул на сервированный стол:

— Благодарю вас, копчёный бекон и охлажденный бокал белого вина приятно дополнит нашу трапезу.

Перед ним сидел юноша лет двадцати двух — двадцати трёх. Блеклое анемичное лицо вспыхнуло румянцем. Условная фраза прозвучала для него не иначе как внезапная отмена смертного приговора. Чуть склонившись, он что-то протянул под столешницей. Янкель ощутил в ладони плотный на ощупь конверт. Офицер НКВД с облегчением выдохнул:

— Здравствуйте, тов... мистер Себастьян. Это всё, что мне поручили сделать, — он встал.

— Погодите, мистер Харрис, ведь вы же потратились на ланч. Это несправедливо, испробуйте хотя бы десерт, — он с учтивостью пододвинул ему большую вазу.

— Простите, не смогу составить компанию, мне нужно срочно в дипмиссию, — юноша с сожалением окинул взглядом горку пахучих яблок с ежевикой, посыпанные крошками теста и запечённые в духовке. Проглотил слюну.

Не произнося ни слова, Янкель выхватил из подставки тканевую салфетку, завернул в неё часть яблок и подойдя сбоку, с проворностью фокусника сунул ему в карман:

— Стыдно признаться, я сам с детства обожаю печёные яблоки, ешьте на здоровье. И от всего сердца желаю удачи, — Янкель с грустью проводил его взглядом.

* * *

В ранний мартовский вечер Янкель с тревогой бродил по улочке, выходящей непосредственно к дому Аллана Мэя. Два дня назад, в четверг, он позвонил ему по телефону, коротко представился и пояснил причину неурочного звонка. Письмо от Лейпунского, которое передал ему курьер, профессора очень обрадовало и он попросил тотчас приехать. Однако решив не торопить события, Янкель, с сожалением в голосе, ответил, что из-за чрезвычайной загруженности, сможет посетить его лишь в воскресный день. И теперь он волновался, как никогда, в который раз задавая себе вопрос, не совершает ли роковую ошибку? Ведь если Мэй обдумает звонок и из предосторожности примет решение сообщить в Security Service, то случится непоправимое. Задание Центра первостепенной важности будет провалено, не говоря о нём самом.

Янкель взглянул на циферблат. Пора. Подошёл к входной двери, вздохнул, как перед прыжком в омут и глубоко нажал медную проваливающуюся кнопку, отозвавшуюся в глубине особняка приятным мелодичным звоном. Дверь открыла горничная в чёрном платье с белым чепцом и фартуком. Не спрашивая имени, вежливо проводила к хозяину.

В кабинете на первом этаже его встретил молодой лысоватый мужчина в очках. На продолговатом лице с довольно крупным носом темнели усы. Темно-серые глаза под широкими чёрными бровями, очевидно, из-за линз со значительной диоптрией, казались чуть крупнее. Поздоровался за руку, поблагодарил за доставленное сообщение от русского друга и предложил кресло. Уловив запах табака исходящий от гостя, предупредительно придвинул серебряную пепельницу и углубился в чтение. Перечитал дважды, поднял не по возрасту усталый взгляд:

— Да, это рука Лейпунского. Ещё до того, как я побывал в Советском Союзе, мы с академиком вместе трудились здесь, в Кембридже у Резерфорда. А в 1936 году с группой наших физиков я посетил город Харьков, где меня обрадовала встреча с Александром. Кстати, побывал и в Ленинградском... э... исследовательском учреждении и имел честь беседовать с профессором Абрамом Иоффе. Так вот, если вам это что-то говорит, с тех самых пор я ни разу не получал писем из России на дорогой бумаге с водяными знаками. Ленинград не Лондон, мистер Себастьян. Вот этого Янкель никак не ожидал услышать, тем не менее двусмысленность последней фразы только подтвердила его домыслы. Рассчитывать на встречный шаг по меньшей мере глупо, рассудил он, письмо всего лишь повод для вступления в первоначальный контакт, а не базис для будущего сотрудничества. Следовательно, именно здесь и сейчас ему необходимо заложить основу совместной работы, привлечь к делу архиважный источник информации.

— Понимаю вашу обеспокоенность, профессор, но "было бы крайне неосторожно везти через всю Европу письмо, написанное на газетной бумаге. Да, в России сейчас для обычной переписке такую бумагу не используют. Но это особый случай".

— Даже так? Но это наталкивает меня на определённую мысль...
Выходит, то что мы с Александром несколько лет обменивались информацией по изучению атомного ядра, у вас называется "особый случай"? И даже тот факт, что ещё в начале войны мои контакты с Лейпунским прекратились, ваших хозяев, полагаю, не остановил? Я прав в своих выводах? — Мэй насторожённо, с долей насмешливости глядел на гостя, — Ответьте, мистер, вы хотите впутать меня шпионские игры?

Янкель знал о нашумевшем письме американского физика Силарда Лео, в котором со страниц известных газет предупреждал о нежелательности обмена сведениями с учеными "тоталитарных государств", тем самым поставив крест на всякие контакты с советскими физиками. И сейчас всё зависит только от меня. Этот человек заслуживает открытой игры, в мгновение решил Янкель, в противном случае одно неприемлемое для него слово обрушит всю башню тщательной подготовки Центра:

— Профессор, такое понятие, как вербовка, абсолютно неприемлемо к вам. Привлечение к сотрудничеству со службами в начальной стадии чаще предполагает наличие компромата. Потому смею заверить, вы чисты перед Богом, государством и собственной совестью.

— Тогда к чему всё это?

Теперь на Янкеля смотрели глаза вконец обескураженного человека.

— Просто хочу напомнить. Когда ваше правительство по требованию мистера Черчилля одело атомщиков в "военный мундир", то этим прервало всякие связи учёных обеих стран. Доподлинно известно, что физики Бирмингемской и Кембриджской лабораторий не одобрили действий премьер-министра, в том числе и вы.

— Этот человек цинично нарушил собственное обещание! — Аллан Мэй в возмущении привстал с кресла, едва не опрокинув за шнур настольную лампу, — Сразу после нападения Германии на СССР Уинстон Черчилль заявил, что английский народ окажет всяческую помощь СССР в борьбе против вероломного агрессора. И его последующая прихоть не делиться ядерными секретами с союзниками являет собой вопиющий поступок, недостойный политика и джентльмена!

— Если бы только в этом заключалась беда, профессор. Попирание принципов справедливости в конечном итоге поставит мир на грань катастрофы. Представьте на мгновение, что произойдёт если Германия первой создаст атомную бомбу?!

Сам не ожидая от себя собственной реакции, Янкель с силой сжал в руке только что извлечённую из пачки сигарету, от чего табак просыпался на его брюки. И этот порыв не мог не заметить его собеседник.

— Я собственными глазами в бессилии наблюдал, что вытворяют нацисты в западных и восточных странах Европы и даже не обладая пророческим даром, могу с точностью предсказать будущую картину апокалипсиса.

— Успокойтесь, друг. Как человек, я сочувствую Вам, а как физик... О, простите!

Не вставая с кресла, Мэй достал с полки плоскую деревянную коробку покрытую кожей, с красочным изображением города на крышке. Увидев сверху крупную надпись "Troya", Янкель с благодарностью взглянул на профессора:

— Должен признаться, хороший табак — моя ахиллесова пята.

Он знал истинную цену этих плотно свёрнутых в овальную трубочку табачных листьев и исключительно в редких случаях баловал себя ввиду их чрезмерной дороговизны. Под крышкой хьюмидора покоились упакованные в целлофан лёгкие кубинские сигары.

Пока его необычный гость умело снимал оболочку, глаза Мэя с вниманием рассматривали этого неординарного человека, явившегося в его дом с вполне детерминированной целью. Янкель почти физически ощущал на себе изучающий взгляд учёного:

— Прошу извинить за сиюминутную слабость, профессор. Преступления, которые ты не в состоянии остановить, чудовищно калечат душу любого нормального человека. Вот почему я убеждён, прогрессивные британские ученые могут сделать то, в чем Черчилль отказывает союзникам. Тем самым вы упредите Гитлера. Так помогите же нам, мистер Аллан.

С грустью вдыхая в себя давно забытый запах, Янкель не удержался от меркантильной мысли, что прорвавшаяся наружу несдержанность может сыграть определённую роль. Это он заметил по выражению лица Мэя.

— В "Рамаяне" есть такие строфы, которые, несмотря на их архаичный язык, с точностью отражают состояние завтрашнего дня. Я их затвердил ещё с университетской скамьи, — профессор резко встал и принялся ходить по комнате. Вы только прислушайтесь:

"Возник мощный вихрь... Казалось, что Солнце приблизилось к Земле, мир, спалённый пламенем, раскалился. Слоны и другие животные, сжигаемые энергией этого оружия, мчались, стараясь спастись бегством... Даже вода стала такой горячей, что обжигала все живые существа, находящиеся в ней... Воины врага падали, словно деревья, поваленные в безумствующем огне, боевые слоны валились на землю и дико ревели от боли...".

С каждым ударом пульса, который Янкель остро ощущал в висках, к нему приходила твёрдая уверенность в выполнении поставленной цели. И он терпеливо ждал, ни движением, ни шорохом не желая помешать этому человеку прийти к нужному решению.

— А ваш безупречный английский язык делает Вам честь, amigo Sebasti;n, — с неожиданно детской улыбкой на лице, Мэй на испанском произнёс его имя.

— A medida que su perfecto espa;ol, el profesor! (Как и ваш безупречный испанский язык, господин профессор) — мгновенно отозвался Янкель.

Мэй коротко рассмеялся. Пригасив улыбку, достал из хьюмидора сигару, приготовил её, но так и не закурил. Похоже, последующая пара минут молчания дали возможность Аллану Мэю собраться с мыслями. Спросил внезапно:

— Гарантии?

Ничто не шелохнулось в лице разведчика. В способности управлять своими эмоциями сказался опыт. Он выдержал свой очередной экзамен. Радости не ощущал. Тяжёлая, свинцовая усталость наполняло тело...

Последующие восемь месяцев слились для Янкеля в один напряжённый мучительный калейдоскоп. Начиная со второй встречи, он регулярно получал от Мэя документальные сведения об основных направлениях исследовательских работ по урановой проблеме, проводимые в Кавендишской лаборатории. Затем данные по установкам для разделения изотопов урана, описание процесса получения плутония и др.

Последние двадцать чертежей "уранового котла" с описанием принципов его работы он получил поздно вечером. Очередная встреча, как всегда, была короткая.

— К утру я должен вернуть их в свой сейф, — Мэй немного волновался, — но ваша пунктуальность вселяет уверенность.

— Не в первый раз, я отсниму их в своей машине, она в двух кварталов отсюда. К 6.00 чертежи будут в ваших руках. И ещё один важный момент. Документов более сотни, поэтому сейчас чрезвычайно важны конкретные материалы, которые запрашивает Москва. Вот список, постарайтесь запомнить.

Янкель протянул ему кусочек бумаги. Пока Мэй изучал перечень, он прикидывал порядок поэтапной переправки чертежей. Сведения об установках в тридцати листах по отделению изотопов урана отправлены ещё месяц назад с курьером и неизвестно, когда прибудут по назначению. И всё же с территории охваченной войной отправлять "добычу" через различные советские представительства было намного рискованней, думал он. Через эфир не переправишь сотни копий чертежей и технические описания. Даже если вопрос касался отправки небольших по размеру образцов изделий в тортах, потрошить которые таможенники, по заведенному порядку, не решались, то это выглядело более чем авантюристично. Но он был вынужден рисковать.

Последняя неделя декабря 1943 года случилась не холодная, но вероятно из-за близости океана, погода всякий час кардинально менялась. С утра дождило, в полдень значительное повышение температуры сменялось слабым снегом, но через пару часов опять шла морось. С зонтом приходилось не расставаться. Проведя в номере почти весь этот день, он вышел чуть раньше назначенной встречи. Хотелось подышать свежим воздухом. Мэй попросил его прийти в дом. И хотя Янкель не был сторонником этого, тем не менее не мог ему отказать в предрождественский вечер. На этот раз дверь была предусмотрительно не заперта и он сразу прошёл в кабинет.

Стол, освещённый желтоватым светом восковых свечей, украшало рождественское блюдо — запеченная в духовке индейка под соусом из крыжовника. На подносе красовался непременный в таких случаях плум-пуддинг. Ему показалось, что Мэй немного навеселе и не ошибся. Из двух бутылок "Ridgeview Merret Bloomsbury", стоящих на столе, одна была опустошена на две трети. Поздравив друг друга, они взяли по бокалу сухого вина после чего хозяин предложил отведать блюда, приготовленные частным поваром. Ели молча. Профессор был немного задумчив, сосредоточенно жевал, при этом часто останавливался, чтобы пригубить бокал. Янкель пришёл к мысли, что он хочет сообщить нечто важное, на никак не решается. Наконец Мэй промокнул салфеткой рот и придвинул к ним хьюмидор. Выпустив облачко дыма, профессор поднял взгляд:

— Меня и всю группу переводят в Монреаль, в лабораторию национального научно-исследовательского совета. Отправляемся в начале января. Но скажу откровенно, вся проведённая работа здесь причиняла мне огромную боль. И вы это знаете, — с чувством облегчения он глубоко вздохнул, несомненно освободившись  тяготившего его груза, — Какие будут дальнейшие планы?

Да, Янкель знал, Аллан Мэй никогда не испытывал особого удовольствия от своей тайной деятельности. Но находясь с ним более полугода в тесном сотрудничестве, он достаточно хорошо узнал его, как честного, добропорядочного человека и потому был уверен в главном, Мей никогда не раскается в содеянном.

— Понимаю, военная обстановка требует сосредоточения британских изысканий в Канаду... — какое-то время Янкель отрешенно покачивал в пальцах сигару, — Что же касается планов, то честно говоря, ответить пока не могу. Дело в том, что я не знаю, есть ли там наши сотрудники, тем не менее полагаю, Центр найдет возможности для восстановления связи с вами. Останавливаться в разведке на полпути не принято и вы также это знаете.

— Знаю, но движет мною не страх, а ответственность. Я буду продолжать свою работу там, потому что считаю это своим посильным вкладом в безопасность человечества. Так какие планы?

— Если Всевышнему станет угодно, в Монреале вас найдёт человек. Пароль от него прозвучит так: "Ваш друг из Европы просил меня передать вам пачку этих сигарет", — Янкель пошарил в кармане пиджака, достал початую пачку "Gauloises" и протянул Мэю, — Вы можете смело доверять ему. А теперь давайте уточним некоторые детали...

Так программа создания ядерного оружия "Тьюб эллойз" ("Трубные сплавы") в Великобритании перекочевала в "Манхэттенский проект" в США.

* * *

Неприятное тарахтение задвигаемых стульев и шарканье ног напомнили о завершении рабочего дня. Янкель Пинхусович аккуратно сложил еженедельник, хотел оставить на столе, но вовремя одумался. Завтра в четверг его с утра заберут из дома и отвезут на конспиративную квартиру, где он должен опознать некого Болдера, которого до этого и в глаза не видел. Тот утверждает, что является внуком немецкого ученого, имевшего в годы войны отношение к созданию бактериологического оружия и лицом капля в каплю похож на своего деда. А учитывая, что этот учёный был одним из агентов "Кроны", Черняк сможет идентифицировать его, если, конечно, тот и в самом деле смахивает на своего дедка. И пятница с субботой у него заняты, вызывают на занятия с молодыми офицерами ГРУ. Янкель Пинхусович вздохнул с сожалением, теперь до следующего шаббата в "Эрмитаж" не попадёшь. Две недели ждал этого день, готовился к шахматному турниру и вот... Он сунул "Литературку" в карман и взглянув на часы, торопливо направился к лифту.

Стоял ранний вечер. Небо прояснилось. Быстрым шагом направляясь к станции метро, подумал, домой попадёт к семи и к восьми с женой поспеют на сеанс. Янкель Пинхусович ещё днём звонил и напомнил Тамаре Ивановне о "культ походе" в Измaйлoвcкий пapк. С того дня, как на афише кинотеатра за октябрь месяц он увидел анонс старого немецкого трофейного фильма "Лёгкая кавалерия", душевного равновесия, как небывало. В вагоне, втиснувшись на свободное место, развернул газету на случайной странице. Он хорошо запомнил тот день, когда впервые на экране берлинского кинотеатра увидел венгерскую актрису Марику Рёкк...

* * *

Осенью 1937 года в берлинском кинотеатре "Moviemento" у Янкеля была назначена встреча с известным банкиром из Мюнхена, которого год назад в Швейцарии сумел привлечь к работе. Это был ценнейший источник информации. Билеты приобрёл заранее на какой-то фильм в первом ряду два крайних места. Агент пришёл, когда в зале потушили свет. Янкель передал ему маленький листочек с рядом вопросов, которые по прочтению тот должен был уничтожить, устно определил главные цели задания. Договорившись о следующей встрече, агент покинул зал. Через некоторое время он также собрался уходить, но что-то удержало его. Шла, очевидно, вторая половина комедии, когда приятная на внешность героиня фильма чуть было вместе с машиной не упала в пропасть. В последний момент её спас поклонник. По большому счёту он не находил её красивой, но в зале постоянно слышались восторженные вздохи. Стал приглядываться. Да, миловидна, но слегка портили широкое лицо и крупный подбородок. Голос был приятный. Фигура несколько тяжеловата на вид, хотя прекрасно танцевала, с лёгкостью выполняя фуэте. Выйдя из кинотеатра, он увидел на афише название фильма "Гаспароне" и имя главной героини Марика Рёкк.

Очередной, случайный эпизод в его жизни, но всю последующую неделю, несмотря на обилие свалившихся на него проблем, этот мюзикл не выходил из головы. Её лицо, очертания тела, длинные стройные ноги постоянно плыли перед глазами. Ничем, как избыточными мужскими гормонами он себе объяснить не мог. Это мешало его работе и он запретил себе думать о женщинах, по крайней мере до какого-то отдалённого времени.

Через две недели Янкель получил из Мюнхена открытку с ничего не значащим поздравлением. Отсчитав двое суток, во второй половине дня отправился в центр города. Фешенебельный отель "Adlon Kempinski" находился неподалёку от Бранденбургских ворот. Агент снял апартаменты в правом крыле и ожидал его к 16.00. На лифте поднялся на третий этаж, когда неожиданно увидел озабоченное лицо банкира с портфелем в руках. Пока спускались на первый этаж, тот вкратце сообщил, что номере внезапно прорвало кран в ванной и сейчас там посторонние люди. Поэтому Эммериху придётся переждать, лучше в баре, а через час-полтора подняться к нему в номер. Внизу разошлись.

Янкель с крайней неохотой направился к бару. Он всегда воздерживался от посещения общественных мест, но сегодня возник крайний случай и бар стал единственным местом, где он мог бы переждать в стенах этого отеля. Клиентов за столиками было немного, но он всё равно прошёл к стойке. Она почти пустовала, лишь с края сидела одинокая девушка и с увлечением просматривала какой-то журнал.

Он заказал бокал белого Мозельского вина с ароматом персиков, оно нравилось ему своим кисловатым вкусом. Отпив пару глотков, от нечего делать принялся украдкой рассматривать соседку. О, Господи! Да это та самая венгерская актриса, которую он увидел в "Moviemento". Почувствовав на себе чей-то взгляд, та повернула голову, а рассмотрев получше приятного на вид молодого мужчину, приветливо улыбнулась. Янкель вежливо ответил такой же открытой улыбкой. Как странно, мелькнула мысль, в отличие от экрана, в жизни артисты выглядят несколько иначе, теплее что ли?

Он бросил взгляд на часы, времени было достаточно. Неизвестно что толкнуло его на этот безумный шаг, но Янкель забрал свой бокал и подсел ближе. Вероятно, сказался дефицит женского общества, которым он был обделён последние восемь чрезвычайно напряжённых месяцев. Вежливо представился:

— Добрый день, фройляйн Рёкк! Эммерих Ланге, коммерсант из Потсдама, агентство недвижимости, — Со вчерашнего дня это был его очередной по графику оперативный псевдоним.

— Здравствуйте, herr, но... вы меня с кем-то путаете? — её широко распахнутые глаза выражали весёлое удивление.

— Фройляйн Марика, обознаться было бы верхом неприличия с моей стороны. А не так давно вы чрезвычайно напугали меня своей ролью. Молодой человек мог бы не успеть выхватить свою невесту из машины. Я уж было чуть не рванулся из зала на помощь.

Девушка рассмеялась:

— Ну что вы, это всё проделки режиссёра.

Завязалась необременительная беседа и вполне возможно, всё завершилось бы дружеским расставанием. Но допивая на его глазах уже третий по счёту бокал, к его удивлению, она принялась описывать уморительную сцену с рейхсканцлером, который однажды пригласил актрису к себе на приём после выхода фильма "Гаспароне". Порядком "нагрузившись" недешёвым "Айсвайном", который в свою очередь заказал Янкель, и забавно коверкая немецкий язык, она со смехом рассказала, как вместо того, чтобы его традиционно приветствовать, неожиданно для себя сделала книксен, а фюрер в ответ был вынужден поцеловать ей руку.

Казалось бы болтовня захмелевшей женщины, но у Янкеля это вызвало чрезвычайный интерес. И, конечно, не сама сцена, а то, что благодаря курьёзному инциденту, развлекательный фильм, можно сказать, ввёл молодую актрису в высшее общество нацистской Германии. Очередная игра случая?

Будучи уже в крепком подпитии, после того как они вдвоём прикончили очередной сосуд солнечного напитка, девушка, доверительно прикоснувшись губами к уху своего благодарного слушателя, сообщила нечто более важное. "Гитлер интересовался, сама ли я проделываю эти головокружительные трюки в кино, или, может быть, у меня есть дублерша? Узнав, что никаких дублерш у Марики отродясь не было, продолжил: "Скажите же мне в таком случае, милая чудесница, чего вы не умеете делать?" И получил в ответ: "Говорить правильно по-немецки!". Она громко расхохоталась.

Янкель колебался. Он обдумывал. В этих эпизодах никаких важных для него сведений он не приобрёл, так стоит ли дальнейшая игра свеч? Допустим, случайный поцелуй фюрера и откроет перед ней все двери рейха, так кроме очередных сплетен он ничего не получит, а это не тот товар для серьёзных отношений. Он собрался было раскланяться, и так задержался больше назначенного ему времени, когда с изумлением узнал о её близких приятельских отношениях с женой рейхсминистра пропаганды. Молнией ударило в голову, вот он, его величество Случай, который подобно нити Ариадны, столько лет всё ещё ведёт его между Сциллой зарубежных контрразведок и Харибдой предательств. Магда непременно должна иметь доступ к ценнейшей информации!

Марика точно подслушала его мысли. Она окликнула бармена и попросила отослать в свой номер бутылочку "Mumm", её любимого шампанского. Загадочно взглянув на Янкеля, призналось, что долго не встречала такого обаятельного и выдержанного собеседника, который с ангельским терпением выслушивает её женские глупости. Девушка желает отблагодарить его тем же и ждёт в номере через полчаса, так как должна навести там некоторый порядок.

В апартаментах банкира на столе его ожидал воистину королевский подарок. Тот предоставил ему "список закрытых счетов в различных европейских финансовых организациях, которыми пользуются секретные сотрудники нацистской партии". Отсняв информацию, он вынул кассету с плёнкой и со словами благодарности вернул хозяину фотоаппарат. У лифта стояло несколько человек. Решив не рисковать, спуститься по лестнице. На противоположной стороне стоянки, где парковались визитёры, тянулся ряд новомодных комфортабельных автомобилей, среди которых стоял невзрачный Opel темно-желтого цвета с приоткрытым стеклом. Прогуливаясь и рассматривая новые модели, он незаметным движением вбросил в салон свёрток с кассетой. Дойдя до края ряда, такой же ленивой походкой вернулся в отель.

Поднимаясь на лифте, Янкель ещё раз прокручивал в голове встречу с Марикой Рёкк. Под конец беседы, тесно прижавшись к плечу своего почитателя, Марика с пьяной откровенностью поведала то, что её так угнетает в этой стране. С сожалением в голосе девушка упомянула, что когда из Будапешта перебралась сюда, в Германии уже правили нацисты. И только здесь до неё стала доходить вся правда, но менять что-либо было слишком поздно. Надо было или вообще перестать сниматься, или сделать вид, что в мире нет никаких войн. Янкель принял окончательное решение, он обязан привлечь её к своей работе. У венгерской киноактрисы выраженный антифашистский настрой, а именно он и являются сегодня основной движущей силой в разведывательной деятельности добровольных агентов.

Он прекрасно осознавал, что сейчас ему придётся нарушить ещё одну из Десяти библейских заповедей. Отвергнутая дама в работе чаще непредсказуема и тогда о какой вербовке можно мечтать? К довершению всего, женщина, как он не раз убеждался, это не мелкий чиновник, которого можно элементарно подкупить. Мрачно усмехнулся, а много ли у него осталось заповедей, которые он не переступал, как разведчик?

Постучал. Дверь открыла Марика, на которой почти ничего не оказалось, если не считать шикарного длинного полупрозрачного пеньюара от Esge. Он переступил порог.

* * *

1992 год. Поздней весной Янкеля Пинхусовича зачастую тянуло в Измайловский Парк. Он с удовольствием бродил бесконечными аллеями, где в аромат смолистых сосен ненавязчиво вплетался тонкий запах лип, а пышные кусты венгерской сирени разили своим пьянящим ароматом. После уличной сутолоки здесь всё радовало глаз и дышалось особенно легко. У одной из скамеек, осаждённую яростными любителями шахмат, шла, очевидно, финальная партия. Он уже не удивлялся себе, в последнее время его вдруг перестало тянуть к шахматам. Возможно, всё связано с преклонным возрастом, спрашивал он себя, но ответа не находил. Прошёл мимо. Но что-то удержало его, вернулся, протиснулся. Оглядев расположение фигур на доске, шепнул на ухо взволнованно дышащего болельщика:

— Простите, играете белыми?

— Да, — не отрывая взгляда, бросил тот.

— Подскажите, пусть отдаёт коня и ни в коем случае не делает рокировку. Это шанс на триумф.

Янкели Пинхусович уже дошёл до конца аллеи, когда раздались победные вопли и в спину ударил крик: Вон! Вон тот старикашка! Улыбнулся. Хотел обернуться назад, но очередная волна яблоневого цвета странным образом перенесла его в далёкий Берн, на площадь Рёмерберг...

* * *

В ненастный октябрьский день 1942 года у фонтана "Юстиция" сорвалась встреча с агентом из "Кроны" и последующие два часа Янкель был вынужден провести под аркадами Старого города. Под одним из уличных боковых навесов, где прятались от дождя стайки туристов и местных жителей, он обратил внимание на одинокую девушку. Как и многие забывшие зонт, она ёжилась в тонком плаще и прикрывалась сумочкой от ветра. Её беззащитность чем-то тронула его. Не раздумывая, Янкель заскочил в ближайшую лавку и приобрёл по невероятной цене женский зонтик.

— Фройляйн, вы рискуете схватить простуду, — он прикрыл её темно-синим шёлком от порывов речного бриза и снял шляпу, — Максим Альбер, "странствующий" коммивояжёр из Базеля, торговая компания "Union Handels-Gesellschaft".

Располагающий к себе услужливый незнакомец вызвал ответные чувства. Хмурое лицо неожиданно осветила милая девичья улыбка:

— О, продукция вашей фирмы пользуется необычайным спросом в нашей семье! Хеллен, — она протянула ему затянутую в перчатку руку.

— И чаще всего, как я догадываюсь, по утрам? — подхватил он шутку, — Тогда от лица компании разрешите пригласить вас на чашку горячего шоколада со взбитыми сливками.

Так произошло его случайное знакомство с женщиной, которая в недалёком будущем стала его гражданской женой, близким и верным соратником в жизненных скитаниях нелегала.

1942 год. Янкель старался строить свою работу таким образом, чтобы в Берлин приезжать в исключительных случаях, когда требовала обстановка, в основном руководя "Кроной" за пределами Германии. Он понимал насколько рискует, устроив временное семейное гнёздышко почти в центре города. В непосредственной близости находился офис отца Хеллен, Фердинанта Порше, где она помогала ему в работе. Именно здесь по чертежам крупного инженера-конструктора создавались новейшие образцы бронетанковой техники, а иногда, вопреки желанию самого профессора, претворялись в жизнь грандиозные замыслы "великого германского стратега". Так в порыве негодования поносил фюрера её отец, когда оставался в присутствии дочери.

Это случилось на День Святого Николауса, когда немецким детям близкие делали сюрпризы. Четверо суток напряжённого ожидания дали очередные плоды. За полчаса до полудня ему позвонила Хеллен, предупредила, что ненадолго забежит на обед и попросила к её приходу отварить побольше картофеля к их любимому салату. За последние полторы недели это был второй сигнал, но именно сегодня дело осложнялось тем, как он понял, что лист каждого чертежа может занять весь стол и тогда придётся перемещать камеру вдоль, а затем поперёк документа. В Центре достаточно профессионалов, чтобы "сшить" воедино полученные снимки. Но, к сожалению, требуемое разрешение было больше разрешения объектива. Следовало тщательно подготовиться. Развёрнутые листы кальки значительного формата ему и раньше приходилось переснимать в условиях мало приспособленных для таких целей. Выход один, как подсказывал ему опыт, класть чертежи на пол и делать кадры с рук, поворачивая камеру вокруг воображаемой нодальной точки.

Янкель достал фотоаппарат. В комиссионном магазине "Praktiflex" первой версии ему обошёлся в 90 рейхсмарок. Конечно, купить новый было бы дальновидней, но тогда пришлось бы при оформлении покупки предоставить документ. К приходу жены у него все было готово к фотосъемке.

— У папы сразу после обеда чрезвычайно важное совещание, приедет группа из министерства вооружений и боеприпасов во главе с самим Шпеером, — Хеллен поспешно доставала из хозяйственной сумки объёмистую папку и в порядке очерёдности выкладывала чертежи, схемы и пояснительные приложения, — Торопись, Максим, у нас очень мало времени.

Все движения были скрупулёзно отработаны, дополнительный верхний свет хорошо сглаживал тени. Янкель сделал последний снимок и промокнул обильно выступавший пот. Они быстро собрали документы, после чего Хеллен в обратной очерёдности сложила их в папку и убежала. Бросил взгляд на часы, общее время работы составило менее четверти часа.

Приведя комнату в порядок, отправился на кухню. В конце концов просьбу супруги следовало выполнить, она заслужила это. К приходу Хеллен, помимо картофельного салата, на кухонном столе исходил паром фаянсовый сотейник.

Кстати, надо отдать должное и Шпееру. Продолжая рассуждать, Янкель, доставал из-под крышки кусочки ветчины, запечённые в капусте. За короткий период этому талантливому архитектору удалось в три раза увеличить выпуск бронетанковой техники. Неудивительно, что время его руководства министерством сейчас называют "эрой Шпеера". Его опытные образцы новейшей техники, в том числе и танк Pz IV, чертежи которого они скопировали раньше, уже подвергаются обкатке на испытательном полигоне где-то у поселка Куммерсдорф-Гут.

Через день отснятые материалы швейцарский сотрудник "Кроны"
вручил курьеру. В конце этого же месяц по экстренному каналу они были доставлены в Москву, о чём Джен по рации получил подтверждение, а также благодарность за своевременные сведения о присадках к стальным сплавам, из которых на германских предприятиях изготавливаются орудийные стволы. Он очень надеялся, что специалисты Центра успеют отработать полученные чертежи и войдут в суть дела не позже, чем сами немецкие танкисты ознакомятся с документацией.

Ко второй половине дня погода окончательно испортилась. В движении порывистый ветер часто забрасывал капли дождя под тент кабриолета, который на днях Янкель приобрёл в частной мастерской на окраине Берлина. Но у автомобиля было одно достоинство, старенький, облупившийся "Дикси" 1929 года выпуска ни у кого не вызывал особой заинтересованности.

Он направлялся на юго-западную окраину Берлина. Ехал не спеша, не нарушая правила движения, уступая дорогу редким пешеходам, хотя времени было в обрез. На резервной конспиративной квартире в районе Ланквиц к назначенному времени Янкеля ждала вторая, итоговая встреча с инженером авиастроительной компании Heinkel Flugzeugwerke. По значительности информации он должен был определить возможность дальнейшего сотрудничества. Хеллен, которая сама подбирала кандидатов на вербовку, вначале остановила свой выбор на братьях Гюнтер, но не смогла предоставить убедительной информации. Зато кандидатура Генриха Гертеля подошла с первого захода. Янкель сразу отметил наиболее важные моменты для составления качественного досье. Как стало видно из принесённых ею документов, фирма "Heinkel была менее успешна в продаже самолётов-истребителей. Перед войной Heinkel He 112 был отвергнут в пользу Messerschmitt Bf 109. Попытки Heinkel потеснить разработки Messerschmitt моделью Heinkel He 100 провалились из-за политической защиты Рейхсминистерства авиации".

А перед тем как направится на предварительную встречу, он тщательно подготовился. Словно шахматную партию, скупулёзно просчитывал ходы и пришёл к выводу, что всё это должно сыграть ему на руку. И не ошибся, в чём скоро убедился. Известного инженера-конструктора авиастроительной компании грызли обиды. Тем не менее, представляться советским агентом Янкель посчитал ничем не оправданной авантюрой. Генрих Гертель, как он выяснил, откровенно проповедует нацистские взгляды, но по счастью крайне амбициозен

В процессе разговора профессор благоразумно осторожничал, медлил, явно выжидая от собеседника полного раскрытия карт. Тогда Янкель решил активизировать свои усилия, по старой памяти разыграв самый романтический дебют в истории шахмат, королевский гамбит. И он был принят противником! Гертель определённо проявил интерес, когда его собеседник развернул документ, подтверждающий, что он является сотрудником службы военной разведки США, Military Intelligence Service, подкрепив ошарашивающей выпиской из личного дела самого главы исследовательского отдела авиастроительной фирмы. Тут же прилагался отчёт агента Государственной тайной полиции об увлечениях и сокровенных слабостях Генриха Гертеля. Так старинное начало в шахматном сражении вела Джена к острой и интересной игре.

— Это не укладывается в рамки приличия! — досадовал профессор, — Моя компания производит современные бомбардировщики. Современные! Они не хотят понять, что тем самым мы вносит важный вклад в развитие высокоскоростных самолётов!

— Но Herr Гертель, а не связано ли это с объединением вашей компании с Heinkel-Hirth? Производители двигателей, похоже, предоставили вам возможность производства собственных военных самолётов. Разве не так?

— Именно! Я верю, имя Heinkel будет неразрывно связано с пионерскими разработками в области создания авиационных двигателей. А кто как не американцы смогут это первыми понять и оценить?

Янкель пододвинул к нему остывающий кофе, затем заглянул в записную книжку, как бы сверяя свои записи:

— Herr Гертель, у нас имеются данные, что фирме Heinkel-Hirth передали бывшие польские производственные мощности, в частности заводы в Варшаве, Жешуве и Мелеце. Вы подтверждаете?

Профессор поморщился:

— Увы! Но меня больше всего возмущает профанация авиационной отросли! Вместо того, чтобы ставить на службу квалифицированные арийские руки, нас заставляют использовать труд уголовников и военнопленных даже на основном предприятии в Швехате.

— Кажется, не только там... — Янкель перелистнул страничку — К примеру, в концентрационном лагере Маутхаузене трудятся заключённые со многих стран, в том числе и советские. Да, пользуясь случаем, хочу поинтересоваться в чём заключалась предвоенная помощь русских?

По известным соображениям, Янкель не мог напрямую задать вопрос, какие именно американские корпорации продолжают активно выполнять заказы нацистов. Поэтому зашёл с противоположного фланга. Его как бы крайне заинтересовали довоенные связи Советской России с Германией. Спросил так, чтобы был повод подобраться к нужной ему теме. Профессор являл собой образец всесторонне развитого специалиста, и не только в области самолётостроения.

— Вы спрашиваете о непосредственно предвоенных сношениях? Должен вас огорчить, мистер Уотсон. Они начались ещё в 1922 году, в приморской деревеньке близ Генуя, тогда решилась судьба Германии. По всей видимости, когда вы были ещё мальчиком. Что-нибудь знаете о Рапалльском договоре между РСФСР и Веймарской республикой?

— Нет, никогда не слышал. И о чём он?

Нескрываемое удивление на лице янки вызвало у Гертеля лёгкую ухмылку:

— Если саму суть, то это секретное соглашение, где Советская Россия гарантировала поставку в Германию стратегических материалов вопреки Версальскому договору. И что должно вам быть небезынтересно, русские предоставляли нам собственную территорию для испытания новых образцов боевой техники вплоть до самого начала боевых действий 1941 года...

Конечно, к этому времени Янкель обладал обширной информацией, но кардинальные шаги на своём посту резидента считал равносильными предательству. Предательству тех людей, которые объединились под крышей его "Кроны", поверили ему и ежечасно рискуя жизнями, неустанно сражались с нацизмом. Он решил для себя, что до конца будет с ними плечом к плечу. И даже предвоенная, противоестественная дружба Коммунистической России и нацистской Германии не столкнут его пути, который он выбрал сам по велению души.

* * *

Всё началось в 1937 году, когда в первой половине июля от французского сотрудника "Кроны" Янкелю пришла шифрограмма. В ней сообщалось, что через неделю в Париж с двухдневным визитом прибудет министр экономики Германии Вальтер Функ, который в неофициальной обстановке должен встретиться с одним из деятелей Радикальной партии. Для Янкеля это означало, что завербованный год назад секретарь министра в последний день пребывания под уважительной причиной станет ждать его с 16.00 до 17.00 в номере отеля Domaine de Belesbat. Для передачи копий секретных материалов и устной информации у агента, как он понял, будет ограниченное время. Но прежде, чем добраться до отеля, следовало сперва взять в районе Восточного вокзала на прокат автомобиль и совершить часовую "прогулку" на юг от Парижа.

Янкель выругался, в самый ответственный момент он оказался почти без денег, т.к. рассчитывал выехать под видом состоятельного коммерсанта. Транспортные расходы, престижные отели съедали львиную долю его жалования, которое за последний месяц по неизвестной причине было срезано на четверть.

Он стоял перед раковиной в ванной комнате, со всей предосторожностью стирал повседневную рубашку и тихо проклинал скупость Центра в финансовых вопросах. Допустим, питаться скудно для меня не проблема, втянулся ещё со студенческих времён. Но как прилично одеваться?! — возмущался он. Как завести знакомство с нужным человеком и пригласить его в ресторан, если на тебе заношенная одежда?! А мой "выходной" костюм?! После очередной чистки он заимел весьма затрапезный вид, в том числе и обувь. Это недопустимо для зажиточного человека!

Янкель прошёл в свою комнату, которую временно снимал у очередного проверенного товарища. Тот знал его, как ответственного работника КПГ. Положив на спинку стула свёрнутое валиком полотенце, повесил рубашку, взял со стола часы. Эти швейцарские золотые часы фирмы Tobias на такой же фирменной цепочке когда-то принадлежали покойному мужу его бухарестской хозяйки. Едва ли не силой при расставании она вручила ему на счастье. Отчего-то стало невыносимо грустно, точно собираясь отнести их в ломбард, он предаёт тем самым эту самоотверженную румынскую женщину. Начинало смеркаться. Стараясь не попасться на глаза соседям, он вышел из дома.

Встреча в бывшей вотчине французских королей прошла более чем успешно. Секретарь министра, сводная сестра которого вместе со своей семьёй погибла в застенках тайной государственной полиции, в одночасье стал ярым антифашистом. На полированную столешницу из
мунского эбена выкладывались не менее ценные по своему содержанию документы, "освещавшие широкий спектр вопросов по противовоздушной и противолодочной обороне Германии". Договорившись о взаимных способах уведомления, Янкель первым покинул номер.

Повторив обратный маршрут, он сдал Renault и сразу же передал документы курьеру, ожидавшему в колоннадах Восточного вокзала.

— Погодите, взгляните, как будет время, — его постоянный связник, малоразговорчивый, угрюмый на вид парень, сунул в руки вечерний номер Le Figaro, пахнувший ещё свежей краской, и нырнул в толпу выходящих пассажиров.

Его уже не однажды чинёные "Elysee" показывали 20.15. Ночной поезд на Берлин отходил в 23.20. Янкель чувствовал себя крайне утомлённым, чтобы предаваться чтению, сказывались переезды, но дабы лишний раз не мозолить глаза полицейским, был вынужден выйти на улицу. Он долго брёл в сторону Елисейских поле и в полную грудь дышал мягким запахом осенней лаванды. Усталость постепенно уходила.

Внезапно появилось острое чувство тревоги. Первая мысль была связана с замотанностью. Такое случалось и прежде, что немудрено при его образе жизни. Вместе с тем профессиональный навык заставил не замедляя шага, выработанным приёмом исподволь приглядеться к прохожим. Ничего дающее основание предполагать слежку Янкель не заметил. Сзади шли две пожилые пары, следом мужчина с подростком и одинокая девушка с мохнатой собачкой на поводке.

Наваждение? Нет. Его ведут! Он это ощущал почти физически. Вопрос, как долго он может таким манером слоняться по городу не возникал, на это не было времени. Янкель внезапно остановился, повернулся в полуоборот и принялся искать что-то по карманам, пока не выудил из брюк сигаретную пачку. Прикуривая, боковым зрением моментально отметил того самого мальца, который шёл за ним уже в нескольких шагах. Теперь он был один, худенький, лет двенадцати, в распахнутой курточке. Будь послан профессионалом, прошёл бы мимо, передав объект своему дружку. Этот же смущённо топтался, откровенно посматривая в его сторону, словно не решаясь что-то сказать.

Немного отпустило. Редкие прохожие шли стороной. Wenn Mohammed nicht zum Berg... (Если магомет не идёт к горе...) пробормотал он и подошёл к мальчику.

— Ты хотел что-то спросить, малыш? — заглядывая в глаза, Янкель с улыбкой наклонился к его лицу.

Если бы тот ответил на коптском языке, то и тогда вряд ли бы он удивился. Грамотный русский язык отмёл у него последние сомнения.

— Простите, товарищ, что... доставил вам неудобство, — произнёс чуть запинаясь, — Мой отец вас когда-то знал и желал бы с вами переговорить. Он неподалёку, — мальчик повернулся назад.

В самом конце аллеи Янкель увидел сидящего на скамье мужчину в светлом головном уборе. При других обстоятельствах это насторожило бы его. Значит дело не на столько серьёзное, чтобы посылать вдогонку мальца, хотя гарантий никаких. Он глубоко вздохнул и направился к незнакомцу.

Янкель опустился на скамью. Мужчина был ему совершенно незнаком. На вид около сорока, с ранней сединой. Печальный взгляд светло-голубых глаз на крупном полном лице, вытянутый нос с опущенным книзу кончиком. Нет, он никогда его не встречал прежде.

— Здравствуйте, Янкель Пинхусович. Не волнуйтесь, риск провала вам не угрожает. Если б не моя хорошая память на лица, этот разговор бы не случился. Но прежде представлюсь, — он сложил лежащую на коленях газету и протянул руку, — Натан Порецкий. Не пытайтесь припомнить, моё имя вы слышите впервые.

Янкель смотрел ему в глаза и понимал, что сейчас он полностью зависит от этого человека. Тем не менее внутреннее чувство подсказывало, что данная ситуация ещё не катастрофа. Тогда что?

— Имя Матиас вам никого не напоминает? Кажется, это ваш первый в жизни "страховой агент", если не ошибаюсь? — он грустно улыбнулся, — А вы умеете держать себя в руках, похвально.

— Эта информация от него? — Янкель наконец полностью овладел собой.

— Что вы, просто у меня хорошая память на лица. Я видел вашу фотографию в личном деле. Это было в 1931 году, когда меня только назначили в Иностранный отдел ОГПУ. С тех пор вы мало изменились.

— Тогда вы должны помнить, где находился я в то время.

— Судя по всему, вас перебросили из Бухареста в Берлин. Но о дальнейшей вашей карьере я почти в неведении, хотя слышал о вас много хорошего, в том числе и от Берзина.

Натан рукой подозвал мальчика:

— Серёжа, сядь и застегни куртку, уже прохладно, — Он обнял его за плечи и продолжил, — Вы не ослышались, именно от Берзина. Надеюсь, теперь я успокоил вас?

Янкель молча кивнул. Всё вроде бы встало на своё место, но твёрдой уверенности пока не ощущал. По крайней мере на ближайший час, а там будет видно.

За спинами у них послышались весёлые голоса. Стайка молодых людей, идущих с той стороны газона, остановилась и принялась со смехом что-то выяснять. Натан с беспокойством повернулся в полуоборот и какое-то время выжидал, пока те не закончили спор и продолжили движение.

— Прошу прощения, но у меня безвыходная ситуация, — помрачневшее лицо разведчика со всей очевидностью подтверждало его состояние. Натан крепче прижал к себе сына, — С 1932 года я работаю в Европе, вернее, работал до вчерашнего дня. А сегодня выступил во французских газетах с открытым письмом, где обличаю расстрельную политику Сталина. Я так и заявил: "Только победа социализма освободит человечество от капитализма и Советский Союз от сталинизма". Вы удивляетесь, почему я всё это выкладываю вам?

— В какой-то степени да, — Янкель терялся в догадках, чем вызвано это сообщение и, главное, какова конечная цель Порецкого? Только теперь он прочёл часть названия газеты, точно такой же, что передал ему курьер.

— Ровно год назад я узнал о тайных переговорах и подготовке соглашения между Советами и гитлеровской Германией. И был настолько потрясен, что решил навсегда порвать с Советским Союзом. И о своём решении со всей откровенностью написал в Центр.

— Но... но почему именно мне вы осмелились рассказать это? — Янкель был поражён и обескуражен не столь откровением опытного нелегала, как озвученными им фактами. Он кое-что слышал о подобном соглашении, но никогда не верил этому и считал их враждебными происками.

— Почему? Мы с вами из одного племени, Янкель Пинхусович. Знаете, что я решил, когда опознал вас на стоянке у Восточного вокзала? Я вряд ли доживу до месяца тишрей, чтобы покаяться в отпущении грехов. По мою душу уже наверняка собирают ликвидаторов. Конечно, я попытаюсь сделать всё, чтобы сберечь своих близких, только мои возможности не сравнить с длинной рукой ОГПУ. У меня очень мало времени, потому не стану задерживать и вас. Просто посидите рядом, а я попытаюсь вспомнить пару строк из "Кол нидре". Конечно, они будут звучать кощунственно, мы все забыли арамейский язык, тем не менее эти строки станут моим сегодняшним "Днём искупления". Порецкий прикрыл лицо ладонью...

"А Он, милостивый, прощает грех... многократно отвращает гнев Свой..."

Тихая мелодия "Кол нидре" схватила Янкеля за сердце. На нём слишком много крови, мелькнула некстати мысль, но это ничего не меняет. Даже если наш мир и исчезнет навсегда, то в любом случае мы уйдём в мир Грядущий без прошлого и будущего.

Неожиданно вымученный голос Порецкого заставил Черняка вздрогнуть:

— Благодарю, что не отказал мне, Янкель. — он встал, взял сына за руку, — И советую: никогда не критикуй ни Советский Союз, ни партию, но и не выдавай тех, кто это делает. Ты необычайно талантлив, у тебя агентурные связи на самых верхах, как я наслышан. Тебя ни под каким видом не тронут. Rotfront, кamerad!

Таким он и запомнил Натана Марковича Порецкого, с поднятым в полусгибе с повёрнутым от себя сжатым кулаком. Рука Янкеля поднялась в интернациональном ответном жесте.

Но от памяти не отмахнуться. В 1939 году он работал в Амстердаме, когда на второй день после вторжения в Польшу, Брест-Литовская крепость подверглась бомбёжке со стороны немцев. Привыкший анализировать каждый факт, Янкель тут же припомнил казалось бы нелепое донесение, полученное уже в середине сентября от своего польского агента, отслужившего срок в гарнизоне Брест-Литовской крепости. Капрал, временно перебравшийся под деревню Клейники, вначале извещал, что бронетанковый корпус генерала Гудериана, пытавшейся взять крепость с налёта отбила польская пехота при поддержке нескольких танков. Но затем от него в центр сбора информации группы "Крона" стали поступать невероятные по своему дальнейшему развитию сообщения. Из-за Буга по крепости в течении двух суток принялась бить тяжёлая артиллерия русских. Это могло показаться бы невообразимым. Кабы не встреча с Порецким да собственная осведомленность, у него наверняка возникли бы определённые подозрения в отношении агента. Тем не менее 23 сентября, он накрепко запомнил эту дату, произошло событие, в некоторой степени поколебавшее его безоговорочную приверженность советскому строю. В этот чёрный для Польши день на территории Брест-Литовской крепости состоялся парад фашистских и советских войск, подтверждённый через неделю польским партизаном из Армия Крайова.

Это была тогда самая длинная, выматывающая ночь в его жизни. Почти до рассвета Янкель, шаг за шагом, сопоставлял все ранее известные ему обстоятельства и как бы накладывал на день сегодняшний. Эту боль, которую не мог разделить даже с Хеллен, а фактически ни с кем, как на дне колодца, была глубоко спрятана в глубине его души. Те люди, истинные профессионалы разведки, которые когда-то многому его научили и чьи советы не раз оберегали ему жизнь, погибали один за другим в застенках Лубянки. Год назад Артузов, следом Берзин, а ранее из Швейцарии дошла весть о страшной смерти Порецкого со всей семьёй. Их расстреляли в упор сотрудники группы ликвидации.

Бросить всё, раствориться в Европе? Или уехать в Австралию?
Нет! Янкель теперь окончательно пришёл к единственно верному решению. Он не имеет права единолично решать судьбу своих многочисленных сотрудников. Группа "Крона" станет по-прежнему выполнять свою будничную работу. Светлая вам память, genossen!

В последнее время Янкель часто задумывался, как сложится их судьба с Хеллен, ведь её откровенная ненависть к нацистам переплеталась с привязанностью и уважением к отцу. И с горечью приходил к одному и тому же выводу — ни к чему хорошему их союз не приведёт. К тому же его постоянные разъезды это смертельный риск и прежде всего для Хеллен и их будущего ребёнка. Да и сама она не раз говорила, что в такое страшное время покинуть отца, даже ради любви к избраннику, означает для неё предать Заповедь "Почитай отца твоего". Они расстались в последних числах января, когда Хеллен была на третьем месяце беременности. Расстались с болью в сердцах и тяжким грузом воспоминаний. Тем не менее до конца войны, даже будучи став матерью, она продолжала снабжать "Крону" ценной информацией, с непреклонностью стоика выполняя свою миссию ради победы над фашистской Германией.

* * *

Поздним апрельским утром 1994 года раздался входной звонок. Хозяйка открыла дверь. На пороге стоял молодой человек в сером пальто и вязаной кепочке. Он с вежливой улыбкой протянул ей конверт с красивой надписью от руки: Черняку Яну Петровичу. Попросил расписаться на отдельном листе и попрощавшись, ушёл. Только теперь Тамара Ивановна заметила, что письмо было без обратного адреса. Она прошла на кухню. В центре празднично накрытого маленького столика красовался выпеченный ею "наполеон" с большой цифрой "85" из вишнёвого джема.

— Янек, это тебе. Необычное какое-то, ни нашего адреса, ни адреса отправителя.

Он вскрыл конверт. На плотном листе большой открытки поверху золотилась надпись: Генеральный штаб ВС Российской Федерации. Чуть ниже чернел короткий задушевный текст поздравления к юбиляру. Внизу подпись — С искренним уважением, группа товарищей.

— Странно очень. Вчера пришло поздравление от сотрудников ТАСС, это понятно, а Генеральный штаб при чём? — удивилась супруга, — Ты же не служил.

— Ничего мудрёного, Тама. Будем считать, что это одни и те же, по своему родственные организации.

— Ты, как всегда, недоговариваешь, Янек. Ведь через два года у нас золотая свадьба, а ты всё головоломками кормишь, — она укоризненно покачала головой.

— А ты каждый год "наполеоны" мне скармливаешь, — он с осуждающим видом повторил её движение головой.

— Да твоё счастье, что я не из тех жён, кто мужьям в карманы заглядывает!

Переглянувшись, оба весело рассмеялись. Довольствуясь глоточком вина, поздравили друг друга и наскоро перекусив, стали одеваться. Предстояло утомительное путешествие в сад "Эрмитаж". Янкелю Пинхусовичу в последний год стало тяжело передвигаться и без супруги он почти не выходил из дома. Ещё вчера они договорились, что до июля лучше не ждать, а ехать завтра, пока позволяет здоровье. Этот день с каждым годом они отмечали всё реже, приезжая в парк на несколько часов. Прихватив в дорогу свежую "Неделю", вышли из дома.

В метро даже в разгар рабочего дня было многолюдно. Устроившись в вагоне ближе к выходу, Янкель Пинхусович, по привычке, уткнулся в газету, но вскоре отдал жене и прикрыл глаза. Тамара Ивановна вглядывалась в короткие заголовки и с улыбкой вспоминала тот солнечный день 14 июля 1946 года.

Брат её подруги, заядлый шахматист, в то воскресенье уговорил их подойти в "Эрмитаж" к полудню. К этому времени он закончит играть, и они отправятся в летний кинотеатр на музыкальную комедию "Аршин мал алан". Но судьба распорядилась иначе. Девушки увидели Сашу, беседующего с незнакомым человеком. На вид мужчине было лет тридцать пять — тридцать семь. Он плохо говорил по-русски, изредка подменяя слова английскими выражениями.

При их появлении брат представил его. Завязался интересный разговор. Вскорости Ян Петрович пригласил Тамару пройтись и показать парк. Отказать не было причины, он понравился ей своим опрятным видом и образованностью, с юмором рассказывая о смешных обычаях разных народов. Так началась дружба двадцатидвухлетней студентки мединститута и вышедшего из игры волею случая нелегала, в один прекрасный момент переросшая в чувство глубокой привязанности.

В первую очередь они посетили "свою" скамью. Давно уже обновлённая, с кружевной спинкой, она белела крашеными брусьями.
Потом долго прохаживались по мокрым аллеям, пока не почувствовали усталость и решили отдохнуть неподалеку от площадки для малышни. Они сидели в глубине изящной ажурной беседки, с удовольствием и капелькой горечи прислушиваясь к детским голосам.

Янкель Пинхусович глубоко вздохнул, потянулся к газете, но так и не раскрыл её. Воспоминания последних событий вновь охватили его...

* * *

Майская Победа застала Янкеля в США. "Трубные сплавы" начали давать плоды и разработка "Манхэттенского проекта" перешла в очередную фазу. Вместе с тем возникали трудности. Поиск среди сотрудников Колумбийского университета Нью-Йорка необходимых источников информации успеха не приносил, но занимал массу времени.

В первых числах августа от проверенного американского коммуниста пришло экстраординарное известие. В середине июля на полигоне в штате Нью-Мексико проведено испытание атомного оружия. Ошеломляющая новость заставила Янкеля незамедлительно перебраться в штат Иллинойс. В Чикагском университете, по сведениям того же человека, должен был трудиться профессор Силард Лео, один из творцов ядерной физики. Аллан Мэй как-то сказал, что ещё перед мировой войной известный биофизик одним из первых доказал возможность искусственной цепной реакции.

Август 1945 года. Теперь на месте предстояла не менее трудная задача, засвидетельствовать полученные данные и если подтвердятся, определить ближайшее окружение Силарда. Почти неделю до начала праздника Дня всех святых, Янкель провёл в университетской библиотеке, пытаясь по открытым источникам выяснить поначалу полный список преподавательского состава. Но имя профессора не числилось ни в аспирантурах, ни в междисциплинарных комитетах. Не удалось отыскать и в институте непрерывного образования.

Отчаявшись, в один из дней он решил передохнуть на воздухе. Жуя бутерброд и вглядываясь в бегающих по спортивному полю студентов, Янкель вдруг осознал, что так и не отыскал кафедру физики, хотя именно с неё и начинал. Такого быть не может, решил он. Вернувшись в библиотеку, продолжил поиски, но всё оказывалось безрезультатно, Силард не значился ни в одном из шести заведений профессионального обучения. Наверняка информатор ошибся, пришёл к заключению Янкель и надумал уходить.

К этому часу библиотека почти опустела, лишь несколько человек оставались за столиками. Против него у длинного ряда открытых книжных стеллажей копошилась студентка. Уронив на пол несколько книг, она на скорую руку пыталась собрать их вместе, но всякий раз один экземпляр выскальзывал из-под локтя. Решив помочь, он подошёл к ней и подобрал с пола какую-то книгу. Взгляд ненароком скользнул по обложке, на которой значилось неизвестное ему имя, Christian Wolff, 1746 год. "Вольфианская экспериментальная физика". Переиздана в 1936 году. Ещё не отдавая себе отчёта, Янкель с улыбкой вручил его полнолицей растере:

— Мудрое решение, мисс, поздравляю! Вступив в величайший мир физики, вы начинаете с азов. Мистер Бен, — он протянул руку.

Они разговорились, благо, её смущение длилось недолго. Девица оказалась общительной и забавной студенткой второго курса кафедры физики. Янкель, в свою очередь, представился ей научным сотрудником Национальной лаборатории им. Лоуренса в Беркли, хотя два дня назад он и понятия не имел об этом учреждении, если бы не попавшийся в руки телефонный справочник по штату Калифорния.

Он подождал, пока Стефани, как она представилась, оформит литературу. Выйдя на улице, он предложил проводить до ближайшего общежития.

— Вот, едва отыскала, — с довольным видом она протянула ему книгу.

"Учебник химической физики", Арнольд Эйкен 1930 года издания, прочёл Янкель на тёмно-серой обложке. Это ещё раз подтвердило, что он на верном пути.

— Хороший выбор, мисс Стефани, а вот мне не везёт, — он взглянул на часы, — передали, Силард Лео освободится только к вечеру. Как вы думаете, где он сейчас?

— Профессор? Наверное, ещё там, — она показала рукой в сторону стадиона.

— О, я вижу его, играет в футбол, — ещё не понимая, что она имеет в виду, с довольным видом отшутился Янкель.

— Ну что вы! Профессор, как всегда, у своего "хтонического котла", — заметив удивление в глазах собеседника, громко расхохоталась, — Это ещё старшие курсы назвали так его атомный реактор. А вы не знали, что под полем?

— Не исключено, что и был там пару раз, — не растерялся Янкель, — А вот чего я точно не знал, так это увлечение Лео футболом.

Оба рассмеялась. После чего он вновь с огорчённым видом глянул на часы:

— Не хочется беспокоить профессора. У вас есть телефоны его помощников? Сообщу кому-нибудь из них свои координаты, Лео сам ко мне заедет, как освободится.

Стефани достала из сумки рабочую тетрадь, набросала на чистом листе несколько номеров с именами и фамилиями, оторвала страницу и протянула Янкелю:

— Была рада с вами познакомиться, мистер Бен, — она подала ему ладошку, — Всего доброго.

Дождавшись наступления темноты, он вернулся под надёжную крышу, снятую по рекомендации чикагского связника у бывшего члена Рабочей партией Америки, который по причине болезни давно отошёл от дел, выполняя лишь незначительные поручения местных коммунистов. Выждав для верности двое суток, Янкель утром вновь отправился в университетскую библиотеку. По дороге, ближе к кампусу, открыл дверь первой же телефонной будки. Набирая номера, он представлялся администратором телефонной компании Galvin Manufacturing Corporation. Понадобилось менее получаса, чтобы абоненты в недоумении подтвердили свои адреса и место работы. В библиотеке пробыл до конца ланча, уже целенаправленно по телефонной книге Чикагского университета отыскивая нужных ему сотрудников.

С наступлением сумерек, окончательно вымотанный соблюдением конспирации, Янкель вошёл в подъезд. Едва переодевшись, он выложил перед Ллойдом листочек с адресами и фамилиями людей. Тот поводил по ним пальцем и остановился на последнем в списке. Верджил Мёрфи, ещё будучи студентом, сообщил он, какой-то период сотрудничал с Коминтерном, остальные люди ему незнакомы. Это уже был шанс, тем не менее необходимо было проработать до конца остальных "кандидатов". Выждав ещё двое суток, снова отправился на "место работы". Этот день принёс ему удачу. В разговоре с очередным старшекурсником Янкель окончательно выяснил, что доцент Мёрфи, занимающий должность Assistant Professor, является одним из помощников Силарда Лео.

После короткого телефонного разговора и косвенного подтверждения гарантий, Верджил согласился на встречу, которая была назначена на конец сентября. Для этого в тихом районе у Линкольн Парк он заранее снял жилую комнату в подвальной части небольшого дома. Пожилая пара жила на первом этаже, а ему предложила бейсмент, с санузлом и спальней. Ежемесячная оплата в 150 баксов пробила значительную брешь в его бюджете. Деньги, как всегда, поступали несвоевременно и он часто был вынужден во многом отказывать себе, временами полностью переходя на овощную "диету". Но без курева не мыслил своего существования, покупая Pall Mall, оказавшиеся самыми дешёвыми сигаретами на сегодняшний день. Зато было главное преимущество, отдельный вход с противоположной от фасада стороны, прямо напротив уличной стоянки для машин.

— У меня мало времени, мистер Кевин, но я постараюсь ответить на некоторые интересующие вас вопросы, — доцент, просивший не озвучивать его имя в стенах этого дома, был чрезвычайно напряжён.

— Прошу вас не волноваться, друг, место надёжное, но ваша просьба справедлива. Для начала хочу уточнить кое-что. Насколько я знаю, в марте прошлого года Силард Лео направил на имя президента меморандум, в котором высказал беспокойство по поводу возможной атомной бомбардировки японских городов. Как на это реагируют ваши коллеги?

Разумеется, подобный документ у Янкеля интереса не вызывал, он сам почерпнул эти сведения из открытых источников. Главная цель сегодняшней встречи состояла в том, чтобы предварительно выяснить принципиальную позицию Верджила к использованию атомного оружия в войне, затем определить спектр его возможностей и личное отношение к Советскому Союзу.

— Многие из нас однозначно считают, что военное преимущество, достигнутое путем применения ядерного удара против Японии, вызовет ужас и отвращение всего мира. Потому с каждым днём зреет наш протест.

— Но военные не успокоятся, как я думаю, пока не продемонстрируют мощь нового оружия на вероятном противнике.

— Вот в том то и дело! Мы настоятельно рекомендуем правительству провести ещё одно испытание для наглядности где-нибудь "на необитаемом острове", но пока безответно.

— Считаете, такого рода "ультиматум" остановит Японию? А если нет?

— Вопрос трудный, мистер Кевин, и ответы на него далеко не однозначны. Если одни считают подобное усиление военной мощи преимуществом, то некоторые из моих коллег, в том числе и Силард, придерживаются главного содержания меморандума. Мы считаем, что может возникнуть опасность для всего мира, если новую разрушительную силу превратят в инструмент политики нашего правительства.

— Благодарю мистер Верджил, за чётко изложенную позицию. Не смею больше задерживать. Надеюсь, ближайшая беседа пройдёт в деловом русле.

Ввиду чрезвычайной занятости, в последующие несколько месяцев встречи происходили не часто, но сопровождались чрезвычайно важной информацией, в том числе и по ежесуточной производительности радиоактивного материала на заводе в Клинтоне. В процессе получения документов Янкель становился всё более осведомлённым. Теперь он знал точно о мощности заряда при ядерном испытании в штате Нью-Мексико, который оказался приблизительно эквивалентен 20 килотоннам в тротиловом эквиваленте. Но не всегда хватало знаний для тщательного отбора всего материала и часто для передачи в Центр ему предварительно приходилось садиться за различный справочный материал.

Исходящая от Мёрфи информация после тщательного анализа своевременно уходила в Центр. По его словам, учреждение в городе Лос-Аламос является лабораторией, ведущей экспериментальную научно-исследовательскую работу в области атомного оружия. А по роду своей деятельности связана контрактом с калифорнийским университетом. И что важно, подчинена созданной в этом году Комиссии по атомной энергетике.

На очередную встречу Мёрфи опоздал почти на два часа. Янкель не находил себе места, постоянно прислушиваясь к звукам проезжающих машин. Могло произойти что угодно, особенно после того, как тот пожаловался на участившееся появление в лаборатории совершенно посторонних людей. Молодые наглые парни совались во все помещения, словно выискивая среди сотрудников вражеских лазутчиков.

Знакомый скрип тормозов вернул ему часть душевного равновесия, хотя о каком спокойствии можно рассуждать в его положении? Постоянная напряженность уже давала знать, частенько побаливала голова и короткий, поверхностный ночной сон более выматывал, не принося чувство отдыха

Мёрфи был бледен, с хрустом вытягивал пальцы и часто прикладывался к бокалу с сухим вином, который тактично предложил ему Янкель.

— Даже не зная с чего начать. Охрана, хорошо зная в лицо каждого сотрудника, теперь требует предъявлять личные карточки, — дрогнувшей рукой Мёрфи промокнул салфеткой вспотевший лоб, — Среди нашего коллектива муссируются непонятные слухи по поводу утечки каких-то данных с секретной информацией.

— Успокойтесь Верджил, это обычная мера, которую следует
воспринимать, как данность.

— Так и этого им мало! С сегодняшнего дня ребята из ФБР стали на выходе похлопывать нас по карманам и заглядывать под головные уборы, — он со вздохом отпил глоток, — Так вот, у меня есть новость. После ланча я зашёл с отчётом к Силарду и невольно оказался свидетелем телефонного разговора. Присутствовали ещё двое.
Насколько я понял, в Лемонте началось строительство Аргоннской национальной лаборатории, это примерно в 40 км юго-западнее Чикаго. Вот...

— Каково её назначение? — не выдержал Янкель, никогда прежде не торопивший своих информаторов. Сказывалась замотанность.

— Как и в Лос-Аламосе, все те же задачи, фундаментальные исследования в области физики, связанные с использованием ядерной энергии.

— Простите, вы упомянули двоих? Кто они?

— Артур Комптон и уже известный вам профессор Энрико Фемрми.

— Комптон? Чем он занимается?

— Комптон обеспечивает нас материалами.

— Ясно. Что касается Фемрми, то все копии документов благополучно прибыли на место. Моё начальство выражает вам крайнюю  признательность, а за те несколько миллиграммов урана-235 выражает особую благодарность. И последний вопрос, кому станет подчиняться Аргоннская лаборатория?

— Думаю, той же Комиссии по атомной энергетике... — Мёрфи в задумчивости поднял почти опустевший бокал, — Прошу не понять превратно, мистер Кевин, но у меня теперь больше вызывает беспокойство усилившийся контроль со стороны спецслужб, он принял невиданные ранее размеры. Будет лучше, если на какое-то время прервём наши встречи.

— Целиком с вами согласен, мистер Мёрфи, кажется, действительно следует переждать.

Провожая взглядом отъезжающую машину, Янкель подумал, что вполне возможно, ФБР начнёт устанавливать слежку за всем персоналом, если уже не начала. Но как бы то ни было, по "Манхэттенскому проекту" достигнуто многое. Они расстались, не предполагая, что видятся в последний раз.

Март 1946 года. К вечеру следующего дня грянул гром. Телефонный звонок из химчистки женским голосом известил клиента, что его костюм, запачканный отработанным машинным маслом очистить до конца не удалось. Путь явится в часы работы и мастерская вернёт ему деньги.

Это был экстренной вызов обязывающий явиться на встречу со своим связником. В обусловленном месте тот в нескольких словах прояснил Янкелю создавшееся тяжёлое положение. Еще 5 сентября шифровальщик резидентуры в Оттаве бежал, прихватил массу секретных документов, а также шифровки с кодовыми именами резидентов. После чего обратился к канадским властям с просьбой о политическом убежище. Центр выжидал до последнего, но когда позавчера арестовали Алана Мэя и он дал признательные показания, то поступил приказ немедленно отозвать всех резидентов, когда-либо контактирующих с физиком.

— Вас вывезут по документам советского моряка, вот из этого порта, — связник передал Янкелю план посадки, явки, пароли, — Поэтому как можно скорее подготовьте свою фотографию, письменное описание вашей внешности, в чем будете одеты, размеры одежды и обуви.

Это крайне удивило Янкеля. Эдакое нагромождение скорее пристало дешёвой романтической кинокартине, сразу же мелькнула мысль. Не хватает только пары ковбойских лошадей для погони.

— И какому идиоту это пришло в голову? — пробормотал про себя.

— Что? Вы что-то сказали? — переспросил связник.

— Да подумал, что "условия, выработанные для посадки меня на судно, ненужно усложненные". Но я обязан исполнить приказ. Жду сигнала.

Через три недели Янкель ступил на советский военный корабль, зашедший в США с визитом доброй воли. В Севастополе его встречали. Через несколько суток он был в Москве, где для него началась новая жизнь.

* * *

9 февраля 1995 года. Индивидуальная палата полнилась тяжёлым дыханием больного. На прикроватной тумбочке рядом с грамотой о присвоении звания Героя Российской Федерации на бархатной основе лежала медаль "Золотая Звезда".

— Фёдор Иванович, думаю, он нас не услышал, — прошептал начальник Генштаба.

— Второй день в коме, — всхлипнула сидящая на краю кровати пожилая женщина.

— Тамара Ивановна, вы много лет проработали в этой клинической больнице, — тихо произнёс начальник ГРУ, — Заведующий кафедрой хирургии сказал, у Яна Петровича перелом бедра со смещением с обширным повреждением тканей. Скажите, хоть какая-то надежда есть?

Женщина отрицательно покачала головой:

— У стариков её фактически нет. Часть сосудов закрыта из-за естественного старения ещё до перелома, да и большая кровопотеря... — она опустила лицо в ладони.

Несправедливо всё это, подумал начальник Генштаба, единственная награда за столько лет, а ведь экономический эффект от работы Черняка составил не менее сотни миллионов долларов.

— Дай-то Бог, чтобы надежда не оставила нас, — он низко склонился к женщине, прошептал на ухо едва слышно, — Я помолюсь за него.

Дверь бесшумно затворилась.

Женщина осторожно взяла в руку безвольную ладонь. Перебирая поджатые холодные пальцы, она нашёптывала мужу те слова, которые часто говорили друг другу. Словно очнувшись, с болью добавила:

— А ведь я сколько раз просила тебя, Янек, ходи только со мной. Ковёр старый, запнёшься за складки. Непослушал... вот Господь и наказал — она промокнула платочком глаза.

Рука в ответ чуть дрогнула. Похоже, сознание ненадолго вернулось к нему. Пробормотал едва разжимая губы:

— Он не карает, Тама... Всё это бобэ майсэс... (бабушкины сказки, небылицы)

Это были последние слова забытого героя "тайного фронта". Через десять дней Янкеля Пинхусовича не стало. Некролог в газете "Красная Звезда" за подписью "группа товарищей", был опубликован без фотографии.

* * *
"Охотники за танками"

Восточный фронт. Май 1942 года.

Рудольф сидел в тени "самоходки", спину приятно холодил металл. Босые ступни торчали на солнце, их припекало, но убирать не хотелось, когда ещё представится такая возможность? За последнюю неделю погода немного прояснилась, но по прогнозу опять ожидались дожди. Это радовало больше — не будет досаждать фронтовая авиация русских, кому нравится, когда на голову сыпятся бомбы?

Чтоб этих конструкторов в аду поджаривали! — думал Рудольф, — Неужели нельзя было броню на САУ сделать такую же, как и на "тиграх"? И всё это из-за орудия, чёрт бы их всех побрал! Хотя, действительно, с таким весом, да поставь ещё толстую броню, дальше Бранденбургских ворот не уедешь.

Из ближайших кустов послышался громкий смех и возмущённые выкрики. Опять Бруно сблефовал. Этому тупице бесполезно говорить, что повторяться нельзя, карты требуют не меньшего уважения.

Он прикрыл глаза и попытался заснуть, но ничего не получалось, то ли мысли одолевали, а вот теперь, кажется, и рана заныла. Сказать, что Рудольфу Вермезеру очень везло на фронте — этого не скажешь, а с другой стороны — ни одного серьёзного ранения, что давало ему основание всё же надеяться на благополучный исход компании.

Нос уловил знакомый запах дорогого одеколона. Он было приподнялся, собираясь встать, но не успел.

— Сиди, Рудольф, — рядом с ним устало плюхнулся лейтенант Винцер.

Две последние бессонные ночи окончательно вымотали командира СУ, да и днём забот хватало. То у начальства каждые два часа планы меняются, в штаб вызывают для уточнения задачи, то пришло время НЗ поменять, затем организовать получение боекомплекта, а если ещё и материальная часть неисправна, то на сон остаётся не более трёх-четырёх часов.

Не прошло и минуты, как лейтенант захрапел, плотно припечатав затылок к броневому листу. Рудольф покосился. Командир сидел в позе затравленного индийского йога, убедительно испускавшего дух. Незажжённая сигарета выпала из ослабевших пальцев на землю. Он подобрал её и осторожно сунул ему в отворот пилотки.

Ефрейтору повезло в очередной раз, новый экипаж оказался не менее сплочённым и его великодушно приняли в свою семью. Вначале он думал, что это потому, что и сам является уже не новичком на фронте, к тому же с двумя нашивками после ранений. Но как выяснилось позже, дело было не столько в этом, как в их командире, за глаза прозванного в дивизионе "Наш молоденький барон". Лейтенант Винцер являлся потомственным военным в четвёртом поколении. По окончании престижного офицерского училища, несмотря на соблазнительные предложения проходить для начала службу в штабе, добился назначения в боевую часть. Принял под командование свой первый экипаж и первое, чего стал добиваться — это строгой дисциплины. Не в смысле муштровки и прочих глупостей, а именно самой настоящей, основанной на сознании и взаимном доверии. Естественно, у офицеров это вызвало негативную реакцию, да и завистников нашлось немало. За все шесть месяцев, что им довелось воевать в одном экипаже, подчинённые не услышали от него ни одного грубого слова или скрытого пренебрежения. В отличие от других экипажей, как бы дела не обстояли в смысле снабжения, в САУ всегда имелся достаточный запас продовольствия, хороших сигарет и изредка спиртного. Шли слухи, что за трофейный европейский шнапс, табак и консервы лейтенант доплачивал тыловикам из собственного кармана. Вместе с тем пьянство в экипаже категорически не поощрялось, зато в дни законного отдыха люди могли неплохо отдохнуть.

Лейтенант шевельнулся:

— Вельмезер, у нас всё готово? Боекомплект пополнили?

— Так точно, господин лейтенант. Вы ещё не успели отойти, как машина подъехала.

— Хорошо. А теперь приятная новость, могу Вас поздравить, Рудольф, с будущим офицерским званием.

Винцер чиркнул зажигалкой и с удовольствием затянулся. Довольный произведённым эффектом, добавил:

— Начальник штаба передал, что моему рапорту дан ход и представление на звание уже ушло в Берлин. Думаю, максимум через месяц у нас появится вполне законная причина открыть оставшуюся бутылку французского вина урожая шестнадцатого года.

— Благодарю Вас, господин лейтенант, — порозовевший от волнения, с чувством произнёс Вельмезер, — я очень тронут и благодарен Вам.

— Перестаньте, Рудольф, вы не девушка. Это мой долг. Наша дивизия "Великая Германия" нуждается не в великих людях, а в грамотных и толковых специалистах своего дела. И по всем критериям вы соответствуете чести быть офицерского звания. Но это ещё не всё, — устало улыбнулся лейтенант, — иначе я бы даже и не заикался о том, чего пока нет. В ближайшие недели нашу часть пополнят ещё двумя десятками танков "пантера" и САУ, но это строго между нами. Так вот, начальник штаба одобрил моё предложение и приказ о вашем назначении на должность командира САУ придёт, думаю, одновременно со званием. Объявлять всему экипажу пока не советую, сейчас не до этого, но я очень рад за вас, Рудольф.

— Господин лейтенант! — Вельмезер совсем расчувствовался, — Вы не представляете какая это будет радость для моего старика. Он в каждом письме желает скорейшей победы и просит передать, что молится за всех нас.

— Кстати, что пишет в последнем письме ваш отец, дела всё так же идут неплохо?

— Что вы, господин лейтенант, — Рудольф тяжело вздохнул, — дела пошли намного хуже. Ситуация с кормами тяжёлая, большую часть свиней пришлось пустить на колбасу раньше, чем они набрали товарный вес. Да и сам он сильно сдал, вы же знаете, у него ещё с Первой войны осколки сидят.

— Да-да, такое часто бывает, — задумчиво произнёс Винцер, — но я очень надеюсь, что старый солдат всё же найдёт способ выкарабкаться. Будете писать, передайте от меня привет обоим родителям. Да, ещё прошу, — он взглянул на подчинённого, — когда мы одни, можете называть меня по имени, скоро мы с вами будем на равных должностях. Договорились?

— Так точно, господин… Курт, только мне надо ещё привыкнуть.

— Это не беда. Меня беспокоит совсем другое, хотелось бы посоветоваться, что ли, поговорить о последних боях. Мы с вами уже как пол года воюем вместе и не в самой из скучных дивизий. Первые две недели околачивались у Ставки, затем нас начали срочно перебрасывать с одного участка фронта на другой, из боёв не вылазили. Если всё это проследить, то становится ясно, как день, где бы мы не оказывались, всякий раз русские там начинали наступление. Теперь вот здесь обитаем. Но меня озадачивает вовсе не это. Куда бы фюрер не посылал нашу дивизию, с неизменной последовательностью происходит одно и то же — против нас оказываются элитные части русских, а не какие-либо другие. Они называют их "полками прорыва". В штабе пленные всякий раз подтверждали эту версию. Вполне очевидно, Сталин точно так же, заметь, всегда вовремя посылает их на ответственные участки фронта. Просто мистика какая-то.

Винцер понизил голос и покосился по сторонам:

— Иной раз складывается впечатление, что ОНИ ТАМ играют в гигантские шахматы, всякий раз каким-то образом предугадывая очередной ход соперника. Майн Гот! — У лейтенанта затвердели черты лица, — Не хочется думать, что из очередного боя мы можем вернуться жалкими калеками.

Как знать, не присутствовало ли само провидение при этом разговоре, но как вытекает из дальнейших событий, оно явно проигнорировало многие пожелания лейтенанта...

Соседний участок фронта, куда вскоре срочно перебросили полк лейтенанта Винцера, встретил прибывших напряжённой тишиной, ни артобстрелов, ни авиаударов. Естественно, все понимали обманчивость фронтового затишья. Под покровом ночи прибывшая техника спешно занимала заранее подготовленные позиции, так что экипажам оставалось произвести лишь окончательную маскировку. Но к исходу этих и последующих за ними суток противник так и не предпринял активных действий. Вероятней всего, как предполагал лейтенант, русские пока были не в состоянии обнаружить "охотников". Высоко в небе постоянно "висели" самолёты-разведчики, принадлежащие обеим воюющим сторонам и, казалось, вполне по-добрососедски выполняли одну общую задачу. Продолжающееся затишье, как бы подразумевало, что лидеров в этой "мирной" гонке не предвидится.

Что же касается радиоэфира, то события здесь происходили с точностью до наоборот. На всех мыслимых частотах он буквально разрывался от всяческих команд, вызовов, требований, перемежающиеся русским матом и немецкими проклятиями. При эдаком, казалось, "бардаке" общий смысл радиообмена был предельно чёток и однозначен — военачальники всех рангов и степеней яростно требовали немедленного обнаружения сгруппировавшегося и замаскированного противника. Лезть в драку с завязанными глазами было чревато для всех из-за перспективы неоправданно высоких потерь боевой техники.

Наконец, с наступлением очередной темноты "охотники" выдвинулись вперёд на тщательно замаскированные позиции. Их действия были отработаны заранее и теперь ничего не оставалось, как дожидаться появления бронированной "дичи" неприятеля на танкоопасном направлении.

Как и будучи прежде цивильным, свой участок работы ефрейтор Вельмезер содержал в исключительном состоянии. Лучший французский batiste, смоченный в итальянском коньячном спирте, четырежды в сутки снимал российскую пыль с орудийной оптики фирмы Цейса. По установившейся в экипаже традиции, самые тяжёлые предрассветные часы командир "Мардер-П" и его наводчик дежурили за бортом. Клевавший носом рядовой Фишер с трудом подавил зевок и полез наверх, а пытаясь в темноте нащупать опору, он оступился на скользком от ночной росы металле и едва не угодил каблуком в лицо карабкавшемуся следом механику-водителю.

Опять наступила относительная тишина. Доносилась канонада, периодически нарушаемая треском осветительных ракет и редкими трассами пулемётных очередей. Под маскировочной сеткой кромешная тьма, т.к. небо опять затянуло сплошной облачностью. Они сидели рядом, оперевшись спинами о кусок разбитой фанеры, кем-то заботливо приставленной к земляному брустверу. От мыслей Рудольфа отвлекло не совсем разборчивое слово, напоминающее "колокол", по крайней мере, ему так показалось.

Задремал, наверное, решил он, но тут же услышал тяжёлый вздох, следом зашуршало. Лейтенант достал из ящика флягу с кофе:

— Ты в порядке? — тихо спросил Курт, — На вот, возьми, пока совсем не остыл, — он на ощупь передал стаканчик.

Они опять молча сидели, прислушиваясь к ночным звукам. На востоке постепенно затихло, даже ракеты перестали взлетать в небо.

Наверно, русские израсходовали положенный лимит, — отстранённо подумал Рудольф, с удовольствием прислушиваясь к приятным ощущениям в желудке. У обоих тем не менее на душе было неспокойно, какое-то тягостное чувство не давало полностью расслабиться.

— Ты знаешь, — нарушил молчание Курт, — до того, как я попал сюда, две недели проторчал при штабе дивизии около одной русской деревеньки. Однажды совсем недалеко от меня, видимо, крупный осколок попал в церковный колокол. Гул пошёл по всей округе. Вот тогда впервые и подумал, уж не по мне ли он звонит? Потом я уже не раз становился свидетелем, как при попадании снарядов церкви сносило вместе с колоколами, но то самое, первое чувство меня уже не покидает до сих пор. Как человеку верующему, это очень не нравится мне, но что я могу поделать? Война, чёрт бы её побрал…

Серое, безликое утро наступало нехотя, словно предчувствуя, что ни тишины ни покоя оно опять не получит. С рассветом экипаж занял свои места. Рудольф подсоединил шлемофон и принялся планомерно осматривать местность. Эфир по-прежнему бурлил не переставая. Внезапно в панораме прицела сдвинулась тёмная точка. Он увеличил резкость. Танк русских выскочил откуда-то из-за укрытия и на предельной скорости понёсся в их сторону. Но двигался как-то странно, почти по диагонали, через всё поле, изъеденное воронками и мелкими овражками. Плеча коснулась рука, он отодвинулся, к прицелу приник командир. В наушниках раздался его голос:

— Сдаётся мне, что нервы у кого-то сейчас не выдержат. Странно всё это… Думаю, нашим было бы лучше не реагировать пока.

Раскидывая в стороны комья земли и дёрна, этот "рыцарь-одиночка", казалось, вызывал на поединок своего, ещё невидимого противника. Вот он достиг центра поля, с ходу нырнул с ближайший овраг и скрылся из виду, чтобы затем, словно из пращи, вылететь оттуда, почти не потеряв скорость. Винцер невольно отметил про себя, что водитель явно не из новичков, если судить по тому, как грамотно тот берёт препятствия. Внезапно мелькнувшая мысль едва не заставила лейтенанта срочно выйти на связь с КП. Он беспомощно оглянулся на наводчика, с трудом сдерживая свой порыв, понимая, что всё равно этим ничего не изменит. Его мысли точно подслушали, появился "фон" и знакомый голос назвал его позывной, приказывая немедленно открыть огонь на поражение. Внутри у Винцера всё сжалось, но обсуждать приказ он не имел права.

Первый пристрелочный выстрел едва не оказался роковым для русского танка, снаряд разорвался буквально за его кормой. Резко пахнуло отработанными газами. Ещё раз лязгнул металл и в казённую часть с шелестом влетел очередной снаряд. Произвести повторный выстрел экипаж не успел, яркая ослепительная вспышка полыхнула перед глазами командира и тут же наступила мёртвая, беззвучная темнота. Только откуда-то издалека, затихая, доносились обрывки-отголоски знакомого колокольного звона…

"Дети ада"
Июль 1942 года

Машины шли ровно, полуразбитая грунтовка позволяла развивать максимальную скорость. В стороне блеснул и тотчас же погас близкий луч прожектора. Капитан успел заметить несколько тёмных строений, частые столбы и пару вышек на фоне тёмно-блеклого, предутреннего неба. До полного рассвета оставалось ещё около двух часов, вполне достаточный резерв времени действовал на всех успокаивающе. Краем зрения, не сразу, Леонид заметил, как в их сторону потянулись огненные трассы пулемётных очередей. Звонко защёлкало по броне.

Мать твою! И чего им не сидится?! Жаль, времени нет…

Танки проходили траверс вышек и он уже было собрался наглухо задраить люк, но в последний момент заметил, как в панике открываются и закрываются двери. В слабых сгустках бледно-жёлтого света он увидел суетящиеся фигурки в белых халатах.

Санчасть… госпиталь?! — мелькнуло в голове. Палец механически нажал кнопку "радио":

— Григорий! На связи? Сворачиваем, госпиталь! Хватай кого-нибудь из врачей, медикаменты и тащи к себе. Я пройдусь по вышкам, а то голову, гады, не дадут высунуть.

Привычно развернув башню, танк Гельмана сходу смёл металлические ворота вместе с будкой охраны, затем, покачиваясь на неровностях, всё с той же немецкой педантичностью раздавил обе сторожевые вышки.

Довольный своей работой, рядовой Вайнруб развернулся и подкатил к низкому зданию. Машина остановилась и осев на корму, сыто заурчала. Леонид высунулся по пояс, в сумерках с трудом различил, как двое из экипажа Вагина уже втаскивали на броню упирающегося человека в белом халате. У открытой входной двери испуганно жалась кучка медперсонала. Ещё один, кажется Байгузинов, зачем-то орал на них, размахивая автоматом, затем выхватил женщину и пинком загнал обратно в здание.

Ну что там ещё выдумали?! Чего тянут? — капитан с ожесточением сплюнул на землю. В эту минуту из дверей выскочил сам Вагин с баулом в руках и почему-то устремился к нему. Леонид перевалился из люка, спрыгнул на гусеницу.

— К… командир! — голос лейтенанта срывался и он, видимо от волнения, слегка заикался, — Командир! Там дети! Д…дети!! Эти суки что-то делают с ними! Нельзя так уходить, ты слышишь меня?!

Он кричал почти в лицо капитана, таращил глаза, затем вдруг начал совать ему в руки громыхавший инструментом медицинский баул:

— Я их с…сейчас, с…суки!

— Отставить, лейтенант! — рявкнул Гельман, — Ты на хрена доктора взял?! Дуй к себе, Щербакова спасайте. Оставь с ним Ефремова, а с Байгузиновым держите контроль снаружи, за пулемёт его посади. Мы сами разберёмся.

Приказав механику оставаться на своём месте, капитан с остальными двумя бросился в к распахнутому входу здания.

Помогла горячка боя, иначе ничем нельзя было объяснить собственной психике то, что они увидели внутри. Для них это оказалось пострашнее лобовой танковой атаки. Ни чувства, ни какие иные эмоции не успевали захлёстывать. Словно в чудовищном калейдоскопе, дверь за дверью, комната за комнатой, мелькали обнажённые и полуобнажённые детские тела всех возрастов. Скрюченные, распластанные, многие в необычных противоестественных позах, они лежали на больничных топчанах, кроватях, столах. У многих глаза были открыты, но ничего кроме бездумного равнодушия не излучали. Страдающие, они молчаливо кричали, провожали их взглядами…

В конце коридора дверь, фигурно оббитая тонкими золотистыми полосками, скорее напоминала произведение искусства. Тонкая ручная работа проглядывалась в каждой декоративной заклёпке с готическими буковками и изящной, витой дверной ручки из кованой красной меди. Явно не рассчитанные на кирзовый сапог, после нескольких сокрушительных ударов ригели замка наполовину вышли из пазов. Два разгорячённых тела довершили начатое и дверь распахнулась. Их встретила темнота. Леонид принюхался, нос ощутил слабый запах формалина и ещё чего-то незнакомого, приятно-терпкого. Он пошарил по стене, нашёл выключатель. Яркий свет не менее полутора десятков ламп буквально ослепил вошедших, что в немалой степени положительно сыграло на их психике.

Ровными рядами вдоль боковых стен тянулись стеллажи, по три длинных полки в каждом. Если бы они не представляли где находятся, то создалось бы впечатление, что попали в какую-то неизвестную кунц-камеру или в образцовую университетскую лабораторию. Через равные промежутки на полках, аккуратно застеленных белой бумагой, стояли широкие стеклянные банки с плотно притёртыми крышками. Доверху наполненные жидкостью, зеленоватые стекла почти не изменяли выражения лиц находящихся там человеческих голов. Их мелкие черты не оставляли сомнения, что все они когда-то принадлежали детям, от младенческого до подросткового возраста. В основном преобладали чернявые, с цыганскими и семитскими чертами. Сбоку стеллажи дополнительно подсвечивались небольшими голубыми светильниками, отчего хорошо проглядывалась каждая морщинка на съёжившихся лицах. Несомненно, всё было рассчитано на "тонкого и знающего ценителя". При таком оформлении это, наверняка, не должно было вызывать отрицательных эмоций даже у неподготовленных экскурсантов.

— С…с… тьфу! Захар! — капитан, наконец, с силой выбросил из себя неудобопереваримую фразу, — Неси всё, что у нас есть: шашки, шнуры ну и всё остальное. Взрывать будем со всем… этим…

Витиевато выругавшись, Сирота кинулся назад. Через дверной проём краем глаза Леонид успел заметить, как из комнат выбегали ребята и на руках выносили детей. В следующую минуту с улицы донеслась длинная, казалась, нескончаемая автоматная очередь.

Наш! — на слух определил Гельман, сорвал с плеча автомат и бросился к выходу. На полдороги в конце коридора показался Вагин. Заметил бегущего навстречу командира, вяло махнул рукой и поспешно скрылся в ближайшей от него комнате.

Байгузин, — догадался Леонид, — не выдержал. Он свернул в соседнюю небольшую палату. Одного ребёнка, вероятно, уже вынесли, а этого почему-то не тронули. Капитан подбежал к кровати. Это была девочка лет двенадцати с тёмными, коротко стриженными курчавыми волосами. Застывший взгляд широко открытых глаз, чёрных от расширенных зрачков, оттолкнул, прожёг Гельмана. Запёкшиеся от крови, искусанные до дёсен полоски губ заметно шевельнулись. Леонид упал на колени, в нос ударил тяжёлый, приторно-сладковатый запах. Не отдавая себе отчёта, спросил на идиш, как звать. Едва различимый шёпот коснулся слуха:

— Бетя… дядя вы наши? — в груди у неё что-то протяжно пищало, тонко звенело комариком, — Дядя… я к маме хочу… убей… бекицер![скорее]

Последнее слово молнией ударило в голову, отчего вдруг сильно, до пронзительной боли заныли никогда не болевшие зубы. Он с силой сжал челюсти и только сейчас обратил внимание на аккуратно прикрывавшую её простынь. По всей длине серо-белой ткани проступали странные, истекающие влагой, бурые полосы. Леонид схватился за край, отбросил в сторону. То что увидел, было слишком чудовищно. Вздрагивающее от мелких конвульсий, тело ребёнка от груди до ступней ног покрывали продолговатые ямки. Покрытые налётом гноя, они чем-то напоминали припорошённые инеем, речные заструги. Кто-то педантично, изо дня в день, срезал небольшие участки верхних слоёв кожи. Нетронутыми ещё оставались синюшные места в самом низу, у лодыжек.

Леонид поднял враз отяжелевшую голову, встретился с её ждущим, нетерпеливым взглядом. Тонкий щенячий визг вырвался из его горла, он безуспешно сглатывал звуки, но ничего не получалось. А тёмные глаза торопили, обжигали такой безысходной болью, что капитан безвольно, в знак согласия, прикрыл набрякшие веки.

Всё дальнейшее происходило не с ним, а с другим, с совершенно незнакомым ему человеком. Чужие пальцы коснулись кобуры. За всё время, что находился на фронте, Леонид так и не произвёл из личного оружия ни одного выстрела, его заменяла команда "огонь!"

Рука дёрнулась. Закрыл ребёнка с головой и давясь, на одном дыхании, с натугой вытолкнул из себя короткие, словно автоматная очередь, слова прощальной молитвы, тот кусочек каддиша, что помнил с детства. Уже в конце, в двух словах попросил у Предвечного не о своём никчёмном прощении, а о том, чтобы дал Он ему дожить хотя бы до конца войны. Как Моисею, взглянувшему издалека на Святую землю, позволить увидеть Святую Победу, Святую на всех…

Вставать не хотелось и жить не хотелось. Леонид встал и не оглядываясь, пошёл туда, где был теперь нужней всего...

* * *

Небо заметно посветлело, когда колонна вошла в карьер. Танк Гельмана остановился и развернулся на 180 градусов, указав тем самым место укрытия машины лейтенанта Вагина, а через два корпуса занял и свою позицию.

— Приехали хлопцы, быстро на выход! Ефим, — перед тем, как отсоединить шлемофон сказал капитан механику-водителю, — прошу, действуй плавнее, не рви.

— Есть, командир! — не оборачиваясь, тот мотнул головой, — Да вы не волнуйтесь, всё будет, как учили.

— Ну давай, раз так. — уже забросив разъёмную колодку за спину, пробормотал Гельман.

Стараясь руководствоваться своими же, только что выданными советами, он осторожно и как ему показалось, целую вечность выбирался из стального нутра. Острой боли рана не доставляла, но ощущался жар, немного лихорадило.

Начало было положено "стахановским" методом, с некоторой поправкой на обстоятельства. Вскоре обе боевые машины оказались почти до середины башен погружёнными в песок. Это решение пришло ему в голову, вполне вероятно, высветившись из разных многочисленных советов более опытных товарищей, прошедших кроме специальной подготовки ещё и большую жизненную школу.

На глазах восхищённых зрителей танк Ефима, словно гигантский бур, оборот за оборотом, медленно, неотвратимо ввинчивался в податливую почву. Как только ствол орудия начал задевать вытесненные тяжёлой массой песчаные гребни, Сирота, сидевший до этого на башне, словно цирковой наездник, стукнул молотком по корпусу. "Тридцатьчетвёрка" вздрогнула и послушно остановилась. Теперь оставалось лишь прикопать её сверху. Вскоре под розовеющим утренним небом оба новоявленных холма ничем не отличались от остальных их бесчисленных собратьев. Несколько хилых кустов бурьяна, точно верхушки мачт, плавно покачивались под лёгким утренним бризом, предательски обозначая место залёгших на дно стальных кораблей.

— Ну?! — капитан напряжённо вглядывался в лицо сержанта.

Ефим кивнул, но ничего не ответил. Прошли ещё несколько томительных минут. Наконец, он снял наушники:

— Помехи, командир, да и антенна маловата, её же не поднимешь.

— Ты по делу сначала доложи, — не выдержал Леонид, — почему фрицы не начинают? Не век же нам здесь торчать?

— Не могу знать, одно ясно, по какой-то причине немцы притормозили. Судя по разговорам, они где-то за ж.д. веткой стоят. А со стороны Акима и вовсе непонятно что твориться, эфир забит, цифрами перебрасываются и Штейнца какого-то вызывают. Надо подождать, я на приёме буду. — он снова надел наушники.

— Товарищ капитан, у меня всё готово, прошу к нашему шалашу, — Захар поставил на ящик открытую банку говяжьей тушёнки, рядом аккуратно нарезанное сало сверху украшали колечки лука.

Звякнул металл, что-то забулькало и отсек начал быстро наполняться коньячным ароматом. Жар и слабость затягивали Гельмана в бессознательную яму, но усилием воли он находил в себе силы держаться, держаться сколько потребуется или… сколько сможет. Механик-водитель сидел всё так же неподвижно, привалившись плечом к Ефиму. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание было хриплым, прерывистым и давалось, очевидно, с трудом.

Зря не отправил с Акимом, не надо было слушать, — вяло подумал Леонид.

— Товарищ капитан, — негромко повторил Захар и протянул мятую алюминиевую кружку, — выпейте, всё легче будет.

— Откуда это? — Леонид отпил глоток, — Вроде, как коньяк, только лекарством каким-то отдаёт.

— Трофейное, товарищ командир, — Сирота бросил многозначительный взгляд на Ефима, — в кабинете, из шкафа взял, когда шашки по комнатам распихивали. Там на столе совсем немного было в графинчике, а за стеклом, глядь, целая "четверть". Ну, вот и налил фляжку, две… да и ребятам две досталось, — он мотнул головой в сторону и болезненно сморщился.

Пуля из "шмайсера" пробила танковый шлем, скользнула по черепу и отколола небольшой кусочек косточки, "счастливо" контузив обладателя головы.

— Сева, а Сева, — Ефим заставил Вайнруба открыть глаза, — на вот, выпей, командир сказал оно с лекарством, вмиг вылечишься… вот… пей, пей, не оставляй здоровье…

Леонид заглянул в кружку, влага отблескивала в свете фонаря:

— Ребят надо бы помянуть, — глухо пробормотал, — Царствие им небесное! — он допил остаток, но есть отказался.

— Пусть земля им будет пухом! — добавил Сирота, опрокинул содержимое и уже не скрываясь, перекрестился.

После этого он мрачно "отдувался" за всех — никто не хотел есть, а у него, как назло, прорезался аппетит. За последние сутки ни у кого и маковой росинки во рту не было и, возможно, лёгкое сотрясение здесь сыграло свою определённую роль. Вид аппетитно жующего Захара и доза спиртного немного взбодрили Леонида, он протянул руку и положил кусочек сала на хлеб.

Кстати, эпиграф из "Сон в летнюю сушь" О'Генри, не слышали? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Ефим.

Дрогнувший с веселинкой голос невольно наводил на мысль, что их товарищ, задался целью непременно растормошить пригорюнившийся экипаж. Не ожидая согласия, Фима продекламировал с пугающим выражением в голосе:

"Спят рыцари, ржавеют их мечи.
Лишь редко-редко кто из них проснётся
И людям из могилы постучит".

— Тьфу на тебя! Прости меня, Господи! — Сирота опасливо покосился на не до конца задраенный люк, — Вечно что-нибудь придумаешь, — он сунул руку за пазуху, нащупал что-то, — Спаси и сохрани! — добавил глухо.

Немного помолчал, видимо, что-то соображая, затем нерешительно пробормотал:

— А ведь и вправду, как в могиле сидим, — будь оно неладно, точно черти в преисподней, — он снова перекрестился.

— Глупости говоришь, Захар Денисыч, — не сразу, с придыханием отозвался капитан, — уж если нас с кем и сравнивать, то мы, скорее всего, — он чуть задумался, — …богатыри, что ли, из былины, землю свою защищаем. Русские витязи, одним словом, вот так вот, рядовой Сирота.

— Витязи… русские… — протянул Захар и даже повеселел при этом, — Так, товарищ капитан, звиняйте, но среди нашего "экипажу" ни одного русского и нет, — здоровая половина его лица хитровато прищурилась, — Как же тогда быть-то? Ошибочка выходит?

Рана сейчас сильно не донимала, но чувствовалось, температура неуклонно повышается, всё время хотелось пить. Гельман протянул руку и с трудом дотянулся до фляжки. Сделал несколько глотков, чуть полегчало, но закручивать колпачок не спешил.

— Эх Сирота, Сирота, ты же взрослый боец, а рассуждаешь незрело, — капитан с осуждением взглянул на него, — Вот вернёмся домой, на первом же политзанятии "неуд" поставлю, — он облизнул потрескавшиеся губы и отпил ещё, — сейчас, Денисыч, с фашистами весь народ сражается, ну, а мы за какую землю кровь проливаем? Вот и выходит, что мы и есть русские витязи.

Мысли начинали путаться и не понятно было, то ли от выпитого, а может от жара. Леонид тряхнул головой и уже совсем под нос глухо добавил:

— Вот дождёмся своего часа, встанем, как ты говоришь, из своих могил да и вдарим фашистской хвалёной технике в зад. Тут, главное, фактор неожиданности и снарядов жалеть не станем… а бортовая броня… у них хиленькая… Ефим, — уже совсем сонным голосом пробормотал капитан, — ну что там, чего они телятся?

— Пока никаких изменений, товарищ капитан. Да вы отдыхайте, как двинут в нашу сторону, всех и подыму.

Мл. с-т Либман плотнее прижал наушники, и увеличил громкость приёма. Очевидно, после выпитого стало душновато, он полностью расстегнул комбинезон, затем гимнастёрку и привалился виском к холодному в окалинах металлу. Эфир шумел, жил своей собственной жизнью, словно море, тёплое, ласковое… Лузановка… он сразу узнал её… Пахнуло водорослями…

* * *
2009 год. Израиль.


Рецензии