Глава 12. Разлучница-разлука, у дома не крутись!

Судьба  давала  им  фoру,  полностью снимая  с  себя  всю  ответственность.  Судьба,  коварная Дама,  кого-то  делает  своим  баловнем  с  первого  дня,  кому-то  стелет  полосатый  коврик-зебру, меняя  по  своему  усмотрению  ширину  полос… Кого-то,  как  котёнка,  бросает  жестоко  на  произвол равнодушной  волны,  насмешливо  наблюдая  беспомощное  барахтанье,  потом,  вдруг  протягивая  либо  спасительный  круг,  либо  багор,  чтоб  оттолкнуть  на  глубокое  место,  поближе  к  омуту…
И,  вдруг,  награждает  того, кто вопреки  её  желаниям,  сумел  зацепиться  за  багор  и  вернуться  на  берег,  раня  руки  и  колени,  которыми  пришлось  пропахать  все  острые прибрежные  камни.
Гроза стала  потихоньку  уходить,   раскаты  грома  становились  всё  тише  и  тише.  Дождик  уже  редкими каплями  стучал  по крыше,  а они  всё  стояли,  боясь  прикоснуться  к  друг  другу, словно их  могло  ударить  вернувшейся молнией.
Они  не  виделись  с  того  самого  момента,  когда  Юлька  высыпала  ему  на  голову  печенье из пакета.
 
- Здравствуй..., - тихо  сказал  он, - Ты  ещё  помнишь  меня? - и  поперхнулся.
- Здравствуй, - прошелестела Юлька в ответ,- А разве мы расставались? Я  сейчас, - спохватившись  о  том,  что  мокрая  рубашка  стала  совсем  прозрачной, смутилась Юля и стала быстро подниматься на второй этаж.
Взбежав в спальню и,  надев  длинный  сухой и  тёплый  халат  прямо  на  голое  тело,  она  поняла, что боится вернуться обратно к тому, кого так долго ждала.
Села на краешек своей постели.
Но тут же вскочила, словно подброшенная пружиной.
Молча, она передвигалась по дому, не зная, о чём она должна говорить. Прежние  слова  любви и  нежности  были  покрыты  в  душе  таким слоем  обид, снега и времени,  что  придётся  сломать  немало  ногтей, разгребая  всё  это. Но там, под этим слоем, всё ещё теплился тот единственный едва тлеющий уголёк. Крошечный уголёк любви.
Надо  начинать  всё сначала,  осторожно  снимая  бинты  с  ещё  ноющих  ран.  И  любое  резкое движение  воздуха,  даже  не  ветер,  холодили  новую  кожу  и  вызывали  желание  крепче  забинтовать  невидимыми  бинтами времени. Этому её научила жизнь. 
Но  сейчас  она  не  знала,  есть ли бальзам на эти раны у насквозь промокшего человека, которого судьба опять поставила на её пути. Единственное, что она точно знала, что сегодня должно случиться то, что так нелепо развалилось когда-то, даже  если она об этом после пожалеет.   
Лёшка тоже осознавал, что сегодня они встретились совсем другими людьми.
Не сподличай он тогда на Новый год, жизнь могла бы сложиться иначе.
Насмешница-история, не терпящая сослагательного наклонения, всё-таки свела их  сегодня. Значит, они должны попробовать начать  всё сначала. Он прекрасно понимал, что малейший его промах разрушит раз и навсегда его последние  надежды  исправить  свои ошибки, стать опять для Юльки тем единственным и неповторимым, тем, кого  она ждала и желала в тот Новогодний вечер.
Но по дому ходила совсем другая, взрослая женщина. Настолько взрослая, что та  девочка, прильнувшая к нему в новогодней электричке, казалась ему сном.

Так они и бродили по дому, как будто искали друг друга.
Гроза ушла, лишь дальние отголоски её долетали иногда. Сверкала иногда молния, но гром после этого звучал нескоро. Папа ещё в детстве научил дочь считать – 1-2-3-4….
 На какой цифре прогремит гром, так далеко уже ушла гроза.Юля была совсем ещё маленькой, но этот папин рассказ запомнила.
Летняя ночь опускалась на дачный посёлок. Сумерки наполнили дом. Лишь  разожжённый  Лёшкой  камин  немного  освещал  гостиную.
Вдруг  Юля  словно сквозь время услышала  Лёшкины  слова – «надоела, катись», -  и заплакала. Лёшка одним взмахом  влетел  на  второй  этаж  и, немедля  ни  секунды, обнял  крепко-крепко эту женщину, которую он не смог забыть. 
Надежда на обладание которой согревала его  душу, не отступая  ни на шаг, с  того  самого момента, когда…
Юлька вдохнула забытый, казалось, запах опять закружилась голова, и слёзы  полились  уже  совсем  по  другой  причине.
Лёшка стал потихоньку раздевать её, аккуратно, будто бы  ненароком, проводя нежно  то по руке, то по плечу, иногда прикасаясь губами к шее за  ушком. 
Это единственное, что помнила Юлька. Она пыталась и боялась поймать волну  его  настроения. Она  сначала  затаилась  и  даже  напряглась, - столь  долгое  ожидание  не  могло  пройти  даром.  Тогда она  подняла  руки на его плечи и  с  остервенением  стала  стаскивать намокшую  рубаху. Когда  была  расстёгнута  последняя пуговичка,  и рубаха стала медленно съезжать с плеч, Лёшка вытащил из нагрудного кармана  колечко.
Это  было  колечко,  которое  дала  ему несколько лет  назад   уличная  гадалка,  когда  был  на   гастролях  в  Мексике.
Гадалка  была  старой   индианкой  с  седыми  длинными  косами,  спускавшимися  на  пончо  из-под  национальной  фетровой  шляпы,  надетой,  несмотря  на  сорокоградусную  жару. Она  вложила  колечко  в его  руку,  загнула  пальцы,  накрыв  их  своей  старой  морщинистой красно-коричневой  рукой,  и  что-то  сказала своим  старческим  хриплым,  но  всё  равно  гортанным  голосом.
- Это  для  той,  которая  ждёт  тебя  уже  слишком   долго. Торопись, ты  можешь  опоздать, - она  устала  ждать. Пусть  Большой  Грохот  не  испугает  тебя  и  не  отвернёт  от  дороги,  только  берегись  Трёх  Слонов…, - перевёл  сопровождающий  их  группу  гид.
 Лёшка  хотел   спросить, каких  таких Трёх слонов, но  гадалка,  отхлебнув  текиллы  из  замурзанной  бутылки,  затянулась  трубкой  и,  словно  отключилась  от  всего  вокруг,  закрыв  глаза  морщинистыми веками,  на  каждом  из  которых  был  нарисован  глаз.  Это, по  объяснению  гида,  был  знак  ясновидения…
Всевидящее  око…
Лёшка   аккуратно  взял  Юльку  за руку и надел колечко на её палец.
Халат,  едва  державшийся  на  плечах, упал  к  ногам.
*   *   *
В  спальне  сирень заполняла все вазы и кувшины. Она стояла охапками на полу в  вёдрах. Казалось, что всё, что находилось вокруг, было пропитано запахом сирени.
Через открытые окна бесстыжие лиловые, и чувственные бело-розовые ветки  свешивались в комнату, как будто желая присутствовать наконец-то при  событии, которого их хозяйка ждала так долго. Каждый цветочек в этих нежнейших кистях подрагивал то ли  от  ветра, то ли от  чувств, которые  волнами  шли  от Юльки. От неё веяло одновременно прохладой и неукротимым жарким желанием.   
Юлька запустила руку в густые волнистые волосы Лёшки, которые он так и не  остриг, стараясь соответствовать раз и навсегда выбранному сценическому  образу. Лишь редкие седые волосы на висках оттеняли загорелое лицо. А волосы своим  запахом дурманили по-прежнему. И тут он поцеловал её. Никто и никогда не целовал  её так, как он. Она  не  забыла  этого. С того самого дня знакомства в Александровском саду.
Придя в себя, Юлька сказала тихо: «Ещё несколько  минут, и  ты  никогда  не  увидел  бы  меня. Я  поняла,  что  не  могу  больше  ждать. Устала…»
- Поэтому-то я и приехал именно сегодня, - сказал  Лёшка,  вдруг  вспомнив  гортанный  голос  уличной  гадалки,  - Я  больше  никуда  не  уеду.  Нам  есть  о  чём  поговорить, – впереди  столько ещё  дней  и  ночей!
Но говорить  им  было  некогда.  Три  или  четыре  дня  они  валялись  в  постели,  решив,  что  все  разговоры они  оставят  на  потом.
И  всё же  вставать  пришлось. 
У  Лёшки  должны были  начаться  репетиции  и  запись  нового  диска,  а  Юлька  должна  была  собираться в  Будапешт.  Там  открывалась  выставка молодых  европейских  авангардистов,  а  её  пригласили  в  жюри,  что  было  почётно  и  приятно,  -   значит,  признали.


Рецензии