В Хамовники, к Льву Толстому! Часть2

   http://www.proza.ru/2018/11/13/1417

Итак, схожу с толстовского крыльца и бросаю прощальный взгляд на хозяйственные постройки, окружающие небольшую площадку. Наверняка и Чехов, и Бунин, и уж тем более Репин оглядывали это архитектурное кольцо  и медлили с уходом, хотя у ворот их уже ждал извозчик. Такова сила притяжения этой земли.

     Я остановилась у рекламного щита и делаю заключительные снимки овеянного березовым осенним золотом   охристого фасада графского особняка.  А ведь этот деревянный дом, возведённый ещё в 1805 году, пережил пожар 1812 года – ну, не чудо ли это? Я стою, как зачарованная, и с улыбкой вспоминаю курьёзный случай, произошедший здесь, в крохотном  домике кассы, в самом начале  моего вояжа в  литературное царство:

   Жизнерадостная, полнокровная и очень общительная хозяйка коммерческого кабинетика встретила меня по-дружески. Мы сразу узрели друг в друге родственные души, и между нами завязался непринуждённый разговор, который завёл мою новую знакомую в такие парижские дебри, что я только диву давалась, как прыгают с предмета на предмет её мысли-скакуны.

   - Ага, - решила сократить и подытожить я услышанное, -  значит,  нашим – триста рублей за вход, а иностранцам  -  четыреста…  В принципе, с иностранцев за Толстого можно было бы брать и по пятьсот...

   -  Нет! – Решительно не согласилась со мной моя визави. - Вы думаете, они все богатые там?! Да они живут беднее нас  там, у себя в Европе.
    - Да ну?! – Не поверила я.
    - Я вам говорю! Я недавно была в Париже, так там  на каждом углу кофточка, которую я здесь пожадничала за две с половиной тысячи купить, стоит на наши деньги 400 рублей, и их никто не берёт.
    - Удивительно! – Изумилась я, - ровно столько, сколько стоит билет в ваш музей для них.
    - А вы знаете, я в Париже… - Тут кассиршу, что называется, понесло, я только успевала вставлять ахающие  звуки  между её пространными периодами. Она явно расхолаживала меня своими «кофточками»  и отвлекала от мира большой литературы, в  который  пять минут назад я уже готова была погрузиться.

    Прервать её на полуслове было неловко, и я сделала шаг в сторону, взявшись за ручку старинной двери, слегка приоткрыв последнюю, чтобы воздух толстовской усадьбы проникал в этот душный театрик одной актрисы.

    Вдруг дверь резко подалась назад, я еле успела отдёрнуть руку, и на пороге возникли  Марчелло Мастроянни  и Джульетта Мазина лет примерно пятидесяти отроду.
  - Здравствуйте! – Сказала я с восторгом. – Проходите! Мы как раз сейчас о вас говорили.

  Иностранцы хором  поздоровались со мной на ломаном русском, но по их испуганным глазам было понятно, что они ничего, кроме моего первого восклицания, не поняли. Спасибо им! Дорога в парк  была теперь мне открыта. Я только слышала уже в сенях, как наша «парижанка» спрашивает пришедших по-английски и по-французски, владеют ли они этими языками, хотя, по-моему, у них на лбу было написано, что они итальянцы.

     - А-а, парла итальяно? - Наконец догадалась кассирша-полиглот, но этот возглас я уже услышала сквозь закрытую дверь.

     -  Всё правильно, - думала я, пересекая дворик, - так всегда и было: мы к ним – за кофточками, они к нам – за Толстым…

  Открытая калитка пропустила меня в сад, где всех вошедших встречает фото-чета Толстых. Софья Андреевна глядит приветливо на нас, граф, как всегда – вдумчиво, исподлобья. Такие обманки ставились в ХVIII веке и в Кузьминках, и в  других усадебных парках России и Европы. Очень удачная придумка музейщиков – чувствуешь себя настоящим  приглашённым гостем. Инсталляция  эта двусторонняя, таким образом, вы видите хозяев имения и входя в сад, и покидая его.  А если их сфотографировать, то на полученном снимке Толстые смотрятся вообще, как живые.

    День 21 октября  выдался пасмурным, всё утро  накрапывал дождик, но к 14-ти, когда я пришла в музей, немного распогодилось, дождь прекратился, и небо слегка просветлело. В саду было по-осеннему красиво и сыро, множество аллей убегало к кирпичным стенам ограждения, к колонке с водой, к насыпной горке, обвитой  серпантином земляной дорожки и увенчанной простой зеленой скамейкой без спинки.  Такие же скамейки были разбросаны повсюду, чтобы забредшие из другого столетия экскурсанты могли на них  поразмышлять о единстве и борьбе противоположных эпох.

     Две девушки-студентки уже заканчивали свою прогулку,  спускались по крутой тропинке с горки и звонко смеялись  напоследок, покидая сей почти фантастический объект.  Так, должно быть,  сто с лишнем лет назад смеялись здесь дочери писателя  -  Татьяна и  Мария, cбегая  с крутой горки. На открывшейся   на экране планшета  семейной фотографии Толстых, сделанной   тут же в Хамовниках, обе они, очень похожие на отца и друг на друга, с интересом смотрят из своего прошлого в наше настоящее.  Пока я не научилась их различать.

   Я опустилась на одну из скамеек под каким-то райским кустарником. За спиной у меня возвышалась  причудливая башенка( позже выяснится, что это пивоваренный завод, а при Толстых – рабочее общежитие). Несколько серых ворон  деловито прыгали  вдали, и я достала из сумки хлеб, чтобы покормить гордых птиц, но они оставили мои броски без внимания.

    Я огляделась по сторонам: кроме меня и работницы, свозившей на тележке листья в дальний угол имения, в парке никого не было. Затем я заглянула в пакетик с птичьим угощением и ощутила такой зверский голод, что тут же манкировала запрет употреблять что-либо внутрь на священной территории, и с огромным, просто толстовским,  аппетитом съела остатки батона.  Насытившись, я по-новому увидела весь чудесный пейзаж парка и предалась созерцанию умирающей осенней красоты. Мою нирвану нарушали только периодические  марш-броски дворничихи с тележкой, полной жёлто-бурых прелых  листьев.

   - Так она уничтожит весь антураж хамовнической осени, - подумала я с печалью и тут же сквозь листву  увидела вдали  прямо перед собой  силуэт банальной хрущёвской пятиэтажки, часть окон которой смотрели в этот парк. Как не трудно догадаться, квартиры, расположенные ниже уровня усадебного ограждения, имели вид на кирпичную стену.

   - Да, повезло людям! Интересно, они проголосовали за реновацию? Вот вам и перекличка времен… - Сделав несколько постановочных кадров со своим зонтом-тростью, букетом  кленовых листьев и разбегающимися во все стороны дорожками, я стала продвигаться по периметру парка, щёлкая постоянно  затвором фотоаппарата и запечатлевая все сопровождавшие меня чудеса, включая высоко висящий волшебный скворечник. Я также не отказала себе в удовольствии подняться по извилистой тропе на земляную горку. Здесь, с высоты,  открывались новые  замечательные перспективы для одержимого поиском новых ракурсов фотографа.

   Уже спускаясь с этого рукотворного кургана и ощущая поступь всех взбиравшихся сюда гостей и хозяев усадьбы, я наконец встретила ещё одну живую душу. Посчитав, что в таком месте будет дурным тоном не поприветствовать её, я опять изрекла  бравурное «здравствуйте!». Но, к моему удивлению, это снова оказалась давешняя итальянка, которая без своего Мастроянни  выглядела серой мышкой. Сам же Марчелло вышагивал чуть-чуть поодаль и разглядывал картинки французского производства, размещённые на стойках вдоль одной из стен, и его уверенная поступь по московской земле тоже попала в объектив моей кинокамеры.

  - Ариведерчи, синьоры, ариведерчи! - Мысленно попрощалась я с иностранными гостями, - так, значит, они сначала были в доме, и, видимо, мне никто не помешает осмотреть экспозицию.. И точно: мои смешливые студентки  уже застёгивали пальто, собираясь уходить, когда я появилась в прихожей толстовского дома.
 
      В принципе, последовательность посещения дома и парка может быть двоякой. Я могла бы сначала осмотреть дом, как это сделали итальянцы, а потом уже посетить парк. Здесь по московской традиции сюжет закольцовывается, и можно было бы расстаться с читателем, сделав сноску: смотри, мол, часть 1.


     Но делать нечего – надо уходить, не стоять же фото-обманкой посреди толстовского двора, и я выхожу через резные ворота в Большой, или, если хотите, Долгий, Хамовнический переулок – ныне это улица Льва Толстого.  Впереди нас ещё ждёт  знаменитый на весь мир храм Николая Чудотворца в Хамовниках,а в сквере Девичьего поля  на другом конце улицы – памятник  великому писателю.

     Ну, так и есть: несколько экстремалов на самокатах обгоняют меня на полном ходу. Я уверена, что Лев Толстой ездил здесь на своём велосипеде более медленно и аккуратно. Но, представляете, нашлись и тогда люди из числа его последователей, которые осуждали писателя за это несерьёзное, по их мнению, увлечение. На что « матёрый человечище» отвечал им, что « испытывает детскую хорошую радость, когда катается на велосипеде».

    Продолжение следует. http://www.proza.ru/2019/04/30/108
 


Рецензии
Здравствуйте, Лариса!

Хороший репортаж. В небольшом рассказе сказано много.

Насколько я поняла, Толстой был обыкновенным ребенком, Много шалил в юности, но душа звала, и он так отозвался, что его понят и знают не только в России, но во всем мире.

Рада за Толстого и Россию.

Спасибо!

С симпатией, Любовь.

Любовь Григорьева 2   22.09.2019 10:29     Заявить о нарушении
Любовь! Спасибо, что заглянули в Хамовники и и поделились своими впечатлениями о прочитанном. Да... Все мы дети... Все мы дети своих родителей.
А Толстой очень рано потерял родителей. Его воспитывали поочередно две тетки, сначала в Москве, на Плющихе, а потом в Казани, где он и прослушал несколько университетских курсов, а затем занялся самообразованием...

Лариса Бережная   24.09.2019 02:03   Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.