Криотерапия

Я стою на пороге ЛОР-отделения детской больницы и оглядываюсь, прощаясь со всем своим привычным миром. Он не такой уж дружелюбный, этот привычный мир, но все познается в сравнении.
А потом переступаю порог - и все. С этого мгновения я нахожусь в отделении – в прямом и переносном смысле этого слова, и я не знаю, какой из них является прямым, а какой - переносным. Всю мою одежду, так уютно пахнувшую домом, забрали. Взамен старенькая нянечка выдает мне пижаму. Штаны, как всегда, оказываются с дыркой на боку и на два размера больше, чем надо, и мы с ней завязываем резинку в них тройным узлом, чтобы не спадали при ходьбе. Я смотрю в зеркало приемного отделения и встречаюсь там со своим обреченным взглядом. «Ничего страшного, - говорит добрая нянечка, - у всех такие пижамы, не плачь.» Она думает, что это я из-за жутких штанов, и тщетно пытается найти в разноцветном ворохе что-то более подходящее. На самом деле я плачу от безвыходности ситуации, в которой теперь нахожусь. Мне придется смириться не только со штанами. С операцией «будет совсем не больно, а после нее мы дадим тебе мороженое». Со рваной наволочкой с черным штампом больницы посередине. С громыхающей тележкой, на которой стоят тарелки с остывшим супом. С алюминиевыми ложками, покрытыми вечным слоем жира. С ядовито-желтым напитком из леденцов на воде, который разливают в майонезные баночки вместо стаканов. С туалетом, в котором нет крючков на дверях, чтобы дети не закрылись, мало ли чего. С тем, что вокруг тебя все время находятся чужие люди, хочешь ты этого или нет. С тем, что за окном – осеннее солнце и яркие листья кленов, и такой вкусный осенний воздух, а твой мир сейчас пахнет йодом, пенициллином и какой-то карболкой, само название которой – как черная бездна.
Но тут уж ничего не поделаешь, и нянечка ведет меня в мою палату. Мы проходим все отделение насквозь широким коридором, стены которого выкрашены унылой серо-зеленой масляной краской. Всегда холодный пол из темного камня, местами с довольно глубокими трещинами. Высокий потолок. Ремонта не было давно, и побелка от времени стала серой и потрескалась. И я откуда-то знаю, что вот там, справа, на потолке над дверью в отделение, там – что-то есть. Может быть, конечно, это просто трещины собрались в подобие серой паутины, а может, просто тени от тусклых ламп переплелись таким прихотливым образом. А может, и нет. А может, это какое-то мохнатое серое существо со злобой смотрит, как я иду по коридору в свою палату, и оно знает, что я знаю, что оно за мной сейчас наблюдает. И здесь - самое главное, - конечно, сделать вид, что все нормально, ничего такого, что коридор этот – обычный больничный коридор, правда, давно не ремонтированный. И не оглядываться туда, в правый угол над входной дверью. Потому что, если ты покажешь этому чему-то страшному и непонятному, что ты его заметил и почувствовал страх, оно тебя уже так просто не оставит.
Можно ли скрыть страх? Только под маской другого, обычного для больницы, страха. Делай вид, что ты боишься операции, тем более что тут и притворяться особо не нужно. Правда, вскоре выясняется, что операция отменяется. Мой лечащий доктор полон энтузиазма и хочет попробовать на мне новый метод лечения хронического тонзиллита – криотерапию. Это интересное слово – оно хрустит, как будто идешь по подмерзшему снегу и мириады снежинок, ломаясь под подошвами, издают этот звук – кр-тыр-пыр, кр-тыр-пыр… Вообще-то это лечение холодом. Ты заходишь в процедурную комнату, где в металлических лоточках аккуратно разложены стерильные пинцеты и зеркала, а рядом с ними лежат шарики ваты и марлевые турундочки – те самые, которые мы сворачиваем по вечерам при свете уютной зеленой лампы на сестринском посту. Рядом со столом стоит огромный металлический баллон, выкрашенный ярко-голубой краской, поверх которой идет надпись трафаретными буквами «АЗОТ». Я уже знаю, что там находится жидкий азот, он очень холодный и дымится на воздухе. В соприкосновении с ним все микробы должны сдохнуть от холода. Такова идея. Каждый раз доктор не спеша откручивает крышку баллона и оттуда немедленно начинает клубиться белый пар. Мне ужасно интересно бы посмотреть, что происходит внутри баллона, но он быстро закрывает крышку, сразу же после того, как окунает туда палочку, которая тоже начинает дымиться заковыристыми морозными клубами. Доктор ловко прижигает миндалины холодом, прикладывая к ним палочку, а она противно прилипает к ним, как если лизнуть металл на морозе, только сильнее. Вот и все, я выдыхаю морозный пар, как огнедышащий дракон, только наоборот, и на этом процедура закончена. Каждый раз, проходя мимо баллона, я пытаюсь представить, что будет, если его вдруг случайно опрокинуть. Наверно, из него во все стороны потечет дымящийся жидкий азот, который заморозит меня, и доктора, а потом и все живое в отделении. Все покроется инеем, как в царстве Снежной королевы. Вероятно, мы умрем от холода мгновенно, как бактерии в моем горле. Или, наоборот, будем медленно превращаться в подобие ледяных скульптур, все глубже промерзая до самого сердца, а потом и оно замерзнет и перестанет биться. А вот что будет с тем, кто прячется на потолке, я не знаю. Может, он тоже замерзнет насмерть. А может, и нет. Быть может, ему как раз по душе холод, поэтому он здесь и поселился. Днем он прячется, скрывается в трещинах и по углам. А вот ночью, когда все спят, ползет по этим трещинам, как по тропинкам, и подсоединяется к каждому обожженному ледяным холодом саднящему горлу и….
Голос доктора вернул меня в реальность из становящейся уж слишком жуткой фантазии. - Завтра мы тебя выписываем, - сказал он. -Я позвоню твоей маме. Домой! Я выскочила из процедурного кабинета и от радости совсем забыла об осторожности. И нечаянно глянула в правый верхний угол на потолке над входной дверью. А может, там и нету никого? Серая побелка. Пара трещин на штукатурке. И я просто выдумала какого-то монстра, да и откуда бы ему взяться в советской больнице? В любом случае, последнюю ночь я продержусь, а потом он мне больше не страшен. Ну, хотя бы на время.
Быстро наступили синеватые осенние сумерки. Соседка по палате снова пела песенку, сидя на кровати. Она из детского дома, и ничего не говорит. Только без конца поет эту песню, каждый вечер. Как только наступает вечер, она сидит на своей кровати, поджав ноги, и поет. «Паровоз, паровоз, новенький, блестяшчий! Он вагоны повез, словно настояшчий! Кто едет в поезде …» дальше идет перечисление зверей – счастливых пассажиров игрушечного поезда. Заканчивается песня протяжным завыванием «Дальняя-дальняя-дальняя дорога, дальняя дальняя-дальняя дорога…» И снова, без паузы - «Паровоз, паровоз, новенький, блестяшчий…» Она улыбается, наверно, ей нравится этот блестящий паровоз и едущие в нем мишки и кошки. И на двадцатом, и даже на тридцатом повторе ничего не меняется, как будто поет какой-то механический музыкальный автомат, который заклинило… «Паровоз, паровоз, новенький, блестяшчий!» У меня начинает стучать в голове от этого паровоза, и я подхожу к окну посмотреть, как там мой клен. В больничном дворе растут деревья – березки и несколько кленов. Один из этих кленов выделяется своей красотой – его листва так и светится золотом. Даже сейчас, в сумерках его окружает золотистое сияние. Казалось, что он излучает накопленный его кроной солнечный свет, и воздух вокруг тоже становится живым и пронизанным светом. Время от времени дерево роняет лист, и он начинает медленно падать вниз по непредсказуемой зигзагообразной траектории, будто передавая мне зашифрованное послание. А воздух вокруг кажется пронизанным светящимися золотом нитями. Эх, оказаться бы сейчас там, во дворе, рядом с этим кленом! Собрать большой-пребольшой букет из листьев, похожих на золотые короны, а потом подбросить их в воздух над головой! И они будут падать, наполняя воздух солнечными золотинками!
Внезапно я каким-то непонятным чудом и впрямь ощутила себя там, рядом с этим кленом. Золотистый купол из листьев излучал теплый свет. Запах листьев был свежий и нежный, так пахнет родниковая вода ранней весной. И короны листьев на ветках тихонечко звенели на ветру, как маленькие золотые колокольчики, отчего вся крона-колокол была наполнена легкими вибрирующими звуками - тинь-тинь… тинь-тинь…
- Берем градусники, - раздался за спиной голос вошедшей в палату медсестры. Я, засмотревшись в окно, совсем забыла про вечернее измерение температуры. Оказывается, уже давно вечер, в палате горит тусклый жирный свет, а на улице уже совсем темно. Внезапно я почувствовала, что замерзла, стоя у окна, и с градусником подмышкой забралась под одеяло, пытаясь согреться. Тем временем вернулась медсестра, она отмечала температуру разными авторучками сразу в температурных листках историй болезни, а собранные градусники ставила в стаканчик с ватой. -Так! – сказала она, взяв мой термометр. - 37 и 2. Отметив мою температуру на графике красным, она ушла, выключив в палате свет.
Наступила полная темнота. Замечали ли вы, что, в первые секунды после того, как выключается свет, сменившая его темнота настолько непроглядна, что кажется, что при выключении света произошла и полная потеря зрения. Это всегда вызывало такой ужас в моей душе, что глаза начинали метаться в этой темноте, пытаясь найти хоть что-то, отличное от темноты, за что можно зацепиться взглядом. Наверное, не менее пугающим был бы и абсолютно белый свет, но кто такое видел? Да и темнота недолго сохраняет полную беспросветность, надо только немножко подождать, чтобы глаза подстроились под новые условия. Вон на пороге палаты уже стал заметен легкий отсвет от дежурной лампочки в коридоре, и немножко видны очертания окон. Это все та же палата, те же стены, окна, пол и потолок, все осталось на местах, и смутные очертания предметов уже можно разглядеть. Зрение никуда не пропало, можно успокоиться и закрыть глаза. Какой в палате белый потолок! Вот и он проявился в темноте. Если приглядеться, он не равномерно светлый, а как будто состоит из маленьких закрученных вихрей, и они периодически то расширяются в виде воронки, то сужаются до небольшой точки. Странно, как я раньше этого не замечала! Сперва появляется маленькая злая багровая точка, расширяясь, она меняет цвет к грязно-желтому, постепенно переходя в грязно-голубой, и к этому моменту в центре голубого вихря появлялась следующая темно-красная точка, и все повторялось снова и снова. Самым странным было то, что даже сужаясь до очень маленьких, они все равно неимоверно быстро приближались ко мне. И от этого становились все невыносимее большими, даже при сужении. Даже на расстоянии от них исходил пронизывающий недобрый холод. Сейчас меня затянет внутрь этих вихрей, и мне конец. Вдруг какое-то золотистое свечение встало как облачко между мною и этими беспросветно жуткими воронками. И встретившись с его теплым светом, они будто начали терять силы, перестали расти и приближаться, их цвета поблекли, размеры начали уменьшаться, и вот они уже совсем пропали - как будто их и не было вовсе. «Это мой клен, он спас меня», - подумала я и, согревшись, заснула еще глубже, а потом проснулась окончательно.
В палате зажегся свет. Та же медсестра молча раздала всем градусники. У нее был серый уставший вид после отдежуренной ночи. Я поставила градусник и вдруг вспомнила, какой страшный сон мне приснился. Что-то жуткое хотело меня сожрать… или куда-то забрать… вот уже не припомнить. Это было что-то, что невозможно описать словами. Приснится же такое! Наверно, ночью у меня еще выше поднялась температура, потому и приснился кошмар какой-то. Главное, чтобы сейчас температура была нормальная, а то меня могут и не выписать сегодня. И хоть меня больше не знобило, я все-таки, на всякий случай, переставила градусник наоборот. Как говорит моя бабушка, береженого Бог бережет, хоть я и не совсем понимаю, что она имеет в виду. Через несколько минут сестричка собрала термометры и ушла.
А потом пришла нянечка забирать постельное белье с моей кровати, и это значило, что меня точно выписывают, ведь без постельного белья спать нельзя. И я сидела на уголке ободранной кровати и ждала, когда приедет мама, чтобы забрать меня и выписку. И вдруг я вспомнила, что в утренней суматохе не посмотрела, как там мой клен.
Я подошла к окну. Было хмурое осеннее утро. Солнечные лучи не могли пробить густой туман, казалось, он поглотил и свет, и цвета, впитал их в себя. Даже золотые листья берез и кленов потускнели и перестали светиться. А что же случилось с моим кленом? Как же это возможно – всего за одну ночь сбросить все свои листья? Но это произошло, и теперь он стоял, поникнув голыми темными ветвями на фоне остальных деревьев, еще сохранивших листву. А вся его золотая корона лежала под ним на траве мертвым ковром.


Рецензии