Инструкция вертолётчику. мемуары вторая часть

Мемуары "Инструкция вертолётчику"

Предисловие
 
За свои проступки, в виде грубых и неоправданных нарушений лётной дисциплины, лётчикам приходится жестоко расплачиваться, когда карьерой, а порой жизнями всего экипажа и пассажиров. И если катастрофические последствия не коснулись лично меня и моих товарищей, то это можно объяснить лишь счастливой случайностью и только. В процессе обучения нам, к сожалению, преподаватели мало что рассказывали о преступлениях, нарушениях и ошибках, которые не вошли и, вероятно, никогда не войдут в анналы лётных происшествий по известной причине. В стенах училища, в основном, на слуху были лётчики-герои. Наверное, было бы правильнее прививать нам не "палочную", а осмысленную, осознанную дисциплину, убеждать будущих выпускников на негативных примерах повседневно следовать Наставлению по Производству Полетов, этой "нити Ариадны" всей авиации. Она, как вера, должна не вменяться, а ежечасно, в течении всей учёбы впитываться с "молоком" Альма-матер, то бишь СВВАУЛ. Не ставлю целью кого-либо поучать, а по прошествию многих лет хочу донести положительный и отрицательный опыт, как свой, так и моих товарищей, выпускников прошлых лет. Поведать о собственной халатности, о легкомысленных экспериментах в отрыве от базы, неосмотрительности, самонадеянности, предостеречь молодёжь от безграмотной эксплуатации техники всеми членами экипажа. Тогда лишь чудо уберегало всех нас от катастрофических последствий.

Как показала жизнь, будучи уже набравшимся опыта лётчиком, как тогда казалось, по щенячьему упоению совершал такое, что и пьяному не придёт на ум. Потому и не хочется, чтобы парни преждевременно погибали по собственной глупости, а их родители получали похоронки. И уж если наступит час выбора, то отдавали б жизни по велению души, в бою, при исполнении служебных обязанностей.


                ВТОРАЯ ЧАСТЬ.      

                3 глава Инструкция вертолётчику

Уже находясь на пенсии, случайно наткнулся на незнакомое прежде стихотворение Александра Блока "Авиатор". Три четверостишия особо потрясли меня, возвращая вспять мою молодость, заставили припомнить тот первый страх, который испытал на пограничной заставе Помпеевка. Правда, последние строчки подогнал под современность:

Всё ниже спуск винтообразный,
Всё круче лопастей извив,
И вдруг... нелепый, безобразный
В однообразьи перерыв.

И зверь с умолкшими винтами
Повис пугающим углом
Ища отцветшими глазами
Опоры в воздухе пустом!

Уж поздно: на могучих кедрах
Винтов измятая дуга
И в груде пепла от машины
Рука — мертвее рычага...

Город понравился, большой, чистый, улицы широкие. На вокзале патруль подсказал, как доехать до ул. Постышева. Здание управления КДПО оказалось почти в конце улицы. Доложился. Принял начальник авиационного отдела округа подполковник Никольский. Невысокий, жилистый мужичок. Просмотрел документы и уточнил мои данные:

— Назначаетесь в ОАЭ на должность командира вертолёта Ми-4.

Лечу на крыльях в войсковую часть 2460, проходная метрах в полста. В помещении пусто, все на аэродроме. Дежурный по части капитан Матросов, как он назвался, встретил приветливо. Сделал короткий звонок, назвал меня, после чего повёл по коридору. По ходу в двух словах пояснил, что Цветков из фронтовых лётчиков, на счету три сбитых "мессера" и ещё не любит болтливых. Зашёл в кабинет, представился. Командиром аэ оказался подполковник, седовласый, в возрасте. Действительно, немногословный. С отрешенностью на лице выслушал доклад. Не проронив ни слова, отложил бумаги, изучающе оглядел с головы до ног, неопределенно хмыкнул, кивнул на дверь:

— Аттестат... начпроду... устраивайся... завтра к 8.30.

После чего небрежно махнул рукой, дескать, выметайся. Я и вышел. За порогом пришла здравая мысль, что лаконизм в русском языке, доведённый до уровня жестов, не из самых худших человеческих качеств. Мудрый дядька, однако! Вышел за проходную. Устраивайся! Совет-то хорош, только где, не сказал. По улице Ленина добрёл до гостиницы "Амур". Конечно, мест нет, зато узнал "приятную" новость, гостиницы в городе переполнены, а здесь к ночи раскладушки выставляют для страждущих. Поехал на вокзал, перекусил в буфете, забрал чемодан из камеры хранения и передумал. Тащиться в гостиницу, когда есть свободные лавки? Остался в бурливом обществе пассажиров с детьми, заросших по самый лоб геологов, старателей и бомжей, большей частью состоящей из двух предыдущих категорий. И не пожалел, гремучая смесь, а выдумщики потрясающие.

После утреннего построения замполётной, здоровенный щекастый майор, завёл в кабинет. Расспросил уровень подготовки, кивнул удручённо, дескать, хорошо и на этом. Достал из шкафа новенькую лётную книжку. Задумчиво постучав моим дипломом по столу, Коркунов пробормотал доверительно, что на охрану границы подготовленных экипажей катастрофически нехватает, а из лётчиков и техников шлют в основном из ДОСААФа, рабочих с заводов, шахтёров, колхозников и прочих "ротанов". Кстати, ещё в полку называли так призванных на два года двухгодичников, в отличие от "братанов", в смысле, кадровых. Надо полагать, он их отчего-то сильно невзлюбил. Затем вкратце описал мою дальнейшую службу. Как я понял, ввиду кадрового голода, возить меня станут все свободные командиры звеньев: вводную часть программы лётной подготовки на базе, остальные упражнения при полётах на охрану границы, в комплексе, согласно КБП-АПВ-63 года.

Вопреки предупреждению, состав экипажей эскадрильи мне понравился. Практически все командиры вертолётов, лётчики штурмана старше меня. Нормальные ребята, открытые, с жизненным опытом. Мл. лейтенант Кислицын, мой будущий б/техник, дыша свежим перегаром, подсказал где лучше снять квартиру. После обеда дежурный по части повёз на вещевой склад. Там же переодевшись, можно сказать, окончательно слился с зелёно-лампасным  коллективом. Через неделю в конце рабочего дня начштаба пригласил в кабинет. Приняв лист о сдаче зачётов, майор Котлер предупредил, чтоб я тщательно подготовил полевую форму одежды. В понедельник вечером я должен явиться с двумя солдатами на инструктаж к коменданту города в качестве начальника патруля. Явился, но комендант восторга не вызвал. С ярким румянцем, женоподобный на вид майор внутренних войск вороватым, занудливым голосом четверть часа долдонил про мои обязанности и в заключении дал весьма странный план на сутки, задержать не менее пятнадцати нарушителей воинской дисциплины. Не на того напал. Если и прихвачу для отчёта пару блуждающих пехотинцев срочной службы, то при всём желании им карьеры не испорчу.

Во вторник с утра из комендатуры на выделенном Газ-66 прямиком направился в ГАИ, мой "ижак" второй день пылился на товарной станции. Оставив обоих бойцов в кузове, зашел в здание, оформил документы на получение госномера и вышел, предвкушая скорую встречу с неразлучным конём. Но не тут-то было. Во дворе у машины со злорадствующим видом топтался комендант. Когда успел?! Солдаты оказались правы, его не выносил весь хабаровский гарнизон.

— И как тебя угораздило?! Теперь копию приказа по части я обязан отправить в комендатуру!

Не скрывая досаду, начштаба плотнее прикрыл дверцу сейфа и пыхнул на меня свежезакушенным огурчиком, сквозь который упрямо пробился слишком знакомый для меня аромат перцовки.

— Сдался тебе этот сраный мотороллер!

— Мотоцикл...

— Какая разница?! Объявляю выговор с занесением в личное дело! Идите, товарищ ст. лейтенант.

У двери проворчал с неловким видом:

— Я что, не дал бы время оформить? Нашёл кому попадаться, а ещё... — Котлер досадующе крякнул, развёл руками, — Да не пялься, ничего не могу поделать. Всё, гуляй.

Учебные полёты. Аэродром "Большой". Ознакомительный полёт по кругу. На правом комэска. Со стоянки выруливаю на площадку. Запрашиваю "Терек", взлетаю. Второй разворот, прошёл траверс, иду к третьему. Всё нормально пока. Вот именно, пока, на КУР ноль внимания. Что значит три года летать за мешок с картошкой! Гражданский аэродром "Матвеевский" вылетел из головы, собираюсь пилить дальше к его третьему развороту. Цветков молча стучит по ручке. Не знаю, понял ли он куда я собирался, но ничего не сказал. Получил первый допуск к тренировочным полётам в ПМУ.

1971 год. Учебные полёты "вокруг бани", как таковые, быстро закончились. Вышел из отпуска командир 3 звена капитан Белов, высокий, сорокалетний лысоватый "дядька". Это я его про себя так назвал. Две недели за ним наблюдал и не мог понять. Спокойный до крайности человек, распалить которого задача почти непосильная, конечно, если самому не наглеть. (Со временем на себе испытал) Даже когда на кого-то рассердится, по лицу не определишь, невозмутимость прёт со всех щелей. В то же время сказать, флегматичный или равнодушный, так и этого нет, зашевелит недовольно мохнатыми, взъерошенными бровями и сразу ясно в чём ты оплошал. Начальство с ним явно считалось. Однажды в коридоре у столовой, которая была ещё в помещении штаба, с изумлением наблюдал "оживлённый" разговор Белова с комэской. Цветков, словно разобиженный племянник, периодически дёргал Юрия Николаевича за пуговицу и что-то возбуждённо доказывал. Капитан же, загнанный в угол раздевалки, снисходительно морщился и при этом чего-то выковыривал спичкой из зубов. Ну, не дядька ли?!

В начале июня подзывает:

— Готовься, в пятницу в командировку.

— Куда?

— В Биробиджан.

Когда-то слышал про этот далёкий таинственный город. Ещё будучи подростком, сидя на полу у соседей перед КВН-49, через зеленоватую воду в круглой линзе на ножках, с одинаковым восторгом смотрел всё подряд, художественные фильмы, "голубые огоньки" и прочие успехи народного хозяйства. Однажды показали фильм про колхоз на Дальнем Востоке, "Искатели счастья". Я мало что тогда понял, запомнилась лишь одна строчка из песни: "Дует ветер на Хинган, губы тянутся к губам". И вот надо же, куда судьба привела?!

Уже с утра окутывает духота, + 25, воздух влажный. В Биробиджан въезжаем рано. Улицы пустынны. Только что прошёл дождь. Дворники в удивительно белых фартуках, с короткими бородками, в ермолках, старательно метут тротуары. Пограничный отряд за ж.д. станцией. Нас ждут. Получаем в штабе письменное распоряжение на выполнение транспортного полёта. Выезжаем обратно в а/п Жёлтый Яр. У вертолёта дожидается машина. Загружаем 410 кг продовольствия, это всё, что насчитал штурман звена ст. л-т Шулькин. У Коли всё чётко, до килограмма.

— Ну, давай, выруливай подальше, повиси и вперёд, — Белов невозмутим, хотя знает, с таким весом мне взлетать никогда не приходилось.

Тяну ш-газ, наддув максимальный, стрелка на 1125 мм. Вертолёт мелко знобит. Но вот, точно объевшийся кабан и отплёвываясь из патрубков серо-белёсыми кольцами, с трудом зависает в полуметре от земли и то благодаря воздушной подушке. Чуть отдаю ручку. Машина тут же начинает проседать:

— Командир, грохнемся! — Тяну на себя. Поздно, ручка управления  упирается в ладонь инструктора:

— Спокойно, Рррома, блинчиком...

Ми-4 обречённо тыкается в грунт всеми четырьмя колёсами, а оттолкнувшись, в отчаянном рывке лихорадочно трясётся, одновременно, едва, едва, наращивая скорость. Да здравствует "косая обдувка"!

— А ты?! Вертолёт задрожал — лётчик перестал дрожать.

Граница биробиджанского ПО считалась наиболее сложной, половина застав приходилась на горные участки. Требовался опыт полётов с инструктором, чтобы получить допуск к самостоятельной охране гос. границы. Подходы к площадкам непростые, нужен был определённый навык. Если при минусовых температурах мощность Ми-4 позволяла выполнять взлёты и посадки с максимальным взлётным весом, то летом при высокой влажности и температуре воздуха машина проваливалась, что при взлётах, что при гашении скорости.

П/з Помпеевка. Площадка под самой сопкой. Красный флажок на вышке показывает, ветер слабый, но со стороны горы. Как понимаю, заход только с одним курсом, на второй круг не уйти. Стараюсь, как предупредил инструктор, выдерживать более пологую глиссаду, но при этом невольно упираюсь в педали, намертво сжимаю р/у.

— Отпусти, дурашка. Подгашивай...

"Дядкин" голос невозмутим, но меня это не удовлетворяет. Густо поросший елями крутой склон полностью заслоняет горизонт. Квадрат бетона увеличивается в размерах, несётся к мне. Так бы тянул и тянул шаг-газ, кабы не тот же голос:

— Нельзя, Рррома, наддув, —

В горле, как песок кто насыпал. Уже накрываем площадку. Так мало того, чувствую, он, гад, вообще управление бросил, ноги с педалей демонстративно убрал!

— Командир, ё..!

— Жди... сам сядет.

Точно расслышав мой скулеж, вертолёт мягко наткнулся на что-то невидимое и завис где-то в сорока сантиметрах от площадки. Вот он, подлинный феномен "воздушной подушки"! Колёса давно стояли на земле, а пот всё ещё тёк по лицу, по шее, по спине. Спасибо вам, Юрий Николаевич, за первую науку!

Отдохнув после двухнедельной командировки сутки дома, на следующий день вылетаем на ближайшую от Хабаровска п/з Тарабаровская. В  комплексе упражнение: полёт по маршруту с посадкой на незнакомую необозначенную площадку. Инструктор командир 1 звена капитан Беляк. Аккуратист. Новенькие фисташково-коричневые туфли, явно не армейского образца, глянцево поблескивают на педалях ножного управления. Заметил, не любит облачаться в комбинезон. Китель и брюки, очевидно пошитые у классного модельера, сидят на нём с шиком.

— Ты ему ещё не рассказывал про начальника заставы? — Вадим Григорьевич оборачивается к стоящему на стремянке б/технику Коле Поповичу. Теперь уже мне, — Интересный человек, можно сказать Кулибин, идеи прут со всех щелей. От него уже в отряде стонут. А недавно добивался разрешения построить силами погранзаставы наблюдательную вышку высотой в сорок метров! Перекрывать визуально Казакевечевскую протоку и русло Амура одновременно.
Его так и прозвали в отряде — Леонардо Недовинченный.

Выгрузили какие-то ящики, возвращаемся обратно.

— Вадим Григорьевич! Козы! — Коля слетает вниз.

Беляк кивает:

— Видишь?

— Нет.

— Доверни.

Слева по курсу, вытянувшись вереницей, несётся небольшое стадо, десятка полтора голов. Снега ещё мало и их светло-коричневые шкуры почти сливаются с рыжеватой марью, поросшей мелким кустарником. Со снижением иду к ним. Трава мелькает совсем рядом, страшновато. Чуть беру на себя ручку. На стремянке возникает заспанная, мордастая физиономия ст.лейтенанта Рудого:

— Товарищ капитан, ниже, я портфелем хоть одну пришибу!

Не сомневаюсь, пришибёт. Портфель у Лёши, как я заметил, набит под завязку, тяжеленный. Не интересовался, что у него там помимо карт, но ручку, уже при мне, чинил дважды.

Коля по СПУ:

— Ниже... ещё ниже...

— Держи плотнее, рядом. Да снижайся!!

Беляк сильно толкает ручку. Клевок, растительность сливается в сплошной ковёр. Захватывает дух, врежемся! Слева чуть впереди несётся вожак, который внезапно ныряет под брюхо. Бах! Бах! Две следующие козы с разгону скользят по запорошённой инеем траве. Выполняю плавный разворот. Беляк не выдерживает, хватает управление и крутым пируэтом заходит на посадку.

— Выключай!

Выскакивает наружу. Едва затормозил винты, обеих коз за задние ноги подвешивают на хвостовой балке. Если бы сам не видел, не поверил. На разделку двух туш потребовалось минут восемь. В расчётное время возвращаемся на базу. Приземляюсь в квадрат, заруливаю. Встречает зам. командира по ИАС. Мясо в трёх мешках вываливается на железку. Делим добычу между экипажем и майором Кофтелевым. Его обделять, себе дороже. Припомнит и при получении спирта непременно заберёт сверх львиную часть, как поведал мне Толя Лапин, командир вертолёта.

Я хотел было отказаться, но Вадим Григорьевич:

— Забери печень и вот этот огузок, хозяйка котлет хоть нажарит.

К слову сказать, в ближайший выходной печёнку с картошкой она нажарила, а котлет в глаза не видел. Наверно, дочке отнесла.

Своего командира звена встречал от случая к случаю, капитан Бандурин постоянно на точках с короткими передышками. Меняем с Беляком его на две недели. Командировка в Биробиджанский ПО, собственно, ничем не отличалась от предыдущей, за исключением одной малоприятной детали, которая тихо отравляла мне жизнь. Закончив задание на границе, всякий раз зачехлялся проклятыми шторками и пилил по приборам до Жёлтого Яра. Как тут не вспомнить апофегму Бурханыча по поводу профессии лётчика, мол, полжизни пялишься на авиагоризонт, полжизни на ж... официантки. Короче, ни покурить, ни полюбоваться природой! А Вадим Григорьевич весь полёт рассуждал с б/техником то о гражданской заварухе в чёртовом Камбодже, то о своём пребывании на Острове свободы, о вонючих кубинских сигарах от которых его постоянно тошнило. При этом он с аппетитом смолил дефицитным Marlboro. Опустошив бутылку боржоми, даже не предложив мне глотка, оба "миротворца" принимались разглагольствовать о выводе американцев из Вьетнама. Так и этого ему мало! При заходе на посадку разрешал открываться на пятидесяти метрах перед началом гашения скорости. Перерекаться себе дороже, наслышан. Этому щёголю ничего не стоило поменяться со штурманом местами, а "крылатого бойца" бросить в гостинице для подготовки "вечернего банкета" или того хуже, на аэродроме, в помощь механикам по благоустройству стоянки. Ну не самодур ли?!

Слава богам! Нас меняет Бандурин, возвращаемся на базу. Через день с Беляком облётываем все пограничные заставы Казакевичевского ПО и в лётной книжке появляется вожделенный допуск на самостоятельную охрану госграницы. Свободен! Наконец я свободен! Если не ошибаюсь, так воскликнул перед кончиной древний мыслитель, видимо не подозревая, что при жизни это слово звучит намного заманчивей.

Сам пограничный отряд расположен в селе Казакевичево в 35 км от Хабаровска, на правом берегу Амурской протоки. Молодых лётчиков пропускают через этот отряд для приобретения опыта. По рельефу местности равнинный участок не представлял особых сложностей, марь, болота, сенокосные угодья да редкие островки деревьев. Вертолётная площадка находится на стрельбище, под склоном сопки. Первый вылет с разведчиками на борту. Старший вытаскивает из "бобика" чёрного цвета ящик размером с диванную подушку и толстыми рукоятями по бокам, схожие на сплющенные и разломанные пополам бублики. Это и есть недреманное око советского лазутчика, аэрофотоаппарат АФА 1950-х годов. Взлетаю с курсом на Большой уссурийский остров, идём вдоль Казакевечевской протоки, она же и граница с Китаем. Доходим до западной оконечности острова Тарабаров, пересекаем русло Амура. Здесь по просьбе главного пассажира гашу скорость до стадвадцати км в час и по левому берегу плетусь к траверсу города Фуюань.

Бортовой техник ст. л-т Перетрухин наклоняется вниз, после чего жмёт кнопку СПУ:

— Командир, просят ещё помедленней.

— Передай, зависнуть не удастся. Чем они там занимаются?

Опережает Рудый:

— Шолкают да шолкают, — белорусский акцент Рудого неистребим, — Чаво ишо им делать?

Видать, плохо "шолкали", дважды проходили траверс и возвращались к Фуюаню. Странный городок. Уже холодно, людей немного, улицы кое-где бороздят обшарпанные "пятитонки", а над крышами ни дымка!

Возвращаемся через п/з Нижнеспасское, разведка заказала обед на себя и экипаж. Вылет "натощак" даёт знать, но лучше б с проходом. На первое щи из сухих овощей с радужными пятнами комбижира, на второе консервированный картофель со шкварками из той же хавроньей шкуры, ну и, конечно, освященный традицией, суворовский компот из плодовых мощемй. Старшина заставы сумрачно разводит руками, дескать, ещё не завезли все продукты.

В отряде экипажам выделен приземистый домик, напоминающий раритетный колчаковский вагон. Но тот, кто назвал эту хибару финским домом, был явно не в своём уме. Длинный дровяник, оббитый сучковатой вагонкой и плоской крышей был излишне герметичен, не пропускал ничего, за исключением холода и сырости. Плоские батареи едва теплились. В полутёмной комнатке стояли четыре заправленные железные койки. К единственному оконцу лепился столик размером в три штурманских портфеля. После недели посещения столовой, на приём пищи больше не ходили. Поварёнка из окружной учебки в отряд направили, кажется, с единственной целью — лишить нас зубов. Как ни бился с ним главный повар, тот умудрялся из свежего мяса готовить подобие мелко нарезанной покрышки и со слезами на глазах утверждал, что это то, чему его учили в школе поваров — "гуляш в сметанном соусе". Выручил начпрод отряда капитан Дыняк, замечательный, понимающий мужик, предложивший неплохую альтернативу, сняться с довольствия и отоварить деньгами наши продовольственные аттестаты. Убили разом двух зайцев. В вечернее время оперативный дежурный иногда давал на часок машину и мы оттягивались пивом в ресторанчике посёлка Бычиха. Ещё имели возможность посещать солдатскую столовую, Виктор дал соответствующую команду. Впрочем, до этого не доходило. Завтраки с обедом чаще совмещали на п/заставах, а в парковые дни за рупь покупали у местной бабки пару буханок деревенского хлеба и трёхлитровую банку парного молока.

Едва успели с утра выполнить 50 - ти часовые регламентные работы, как на стоянку позвонил оперативный дежурный. Срочный вылет Верхнеспасское. На п/заставе выбросили флаг в китайскую сторону, в смысле, подняли на флагштоке красно-зелёное полотнище. К слову сказать, на границе проблемы с заявками не существовало. Дежурный по БИП (боевой информационный пост) напрямую звонит на пост ПВО и уведомляет о вылете борта.

На площадке начзаставы доложил начальнику разведки ПО, что переплывший на плоту из четырёх брёвен на нашу сторону пожилой китаец, ничего существенного не показал. Старик намеревался здесь разжиться продуктами в обмен на свои поделки из бамбука. Но закон суров, его передают китайским пограничникам. Как только лейтенант переводчик сообщил ему об этом, тот сразу поник, перестал улыбаться и с оледеневшим лицом принялся что-то негромко бормотать. Лейтенант объяснил, дедок молится. Жалко его почему-то стало, он напоминал мне героя из восточной сказки, худой, с редкой бородкой и всезнающими глазами тибетского монаха.

Со стороны Фуюаня в нашу сторону вылетел катер. Он шёл почти без сноса, двигатель был очень сильный. Вся группа спустилась к берегу, ну и мы за ними. Когда моторка причалила, по трапу сошли двое китайских офицеров и принялись через переводчика о чём-то говорить с начальником разведки. А меня заинтересовал подвесной мотор, выполненный в виде здоровенного цилиндра овальной формы. Такой видел впервые. Поверху шла серебристая надпись — Yamaha.

Сидеть на бревне надоело и я принял важное решение в одиночку
установить дипломатический контакт с двумя китайскими матросами. Немного было не по себе, ведь неизвестно, как отнесутся к этому начальники с обеих сторон. Но им сейчас было не до этого. Тогда я достал из комбеза непочатую пачку папирос и перебросил её на катер, одновременно ощущая себя клятвопреступником и Миклухой Маклаем. Моряк ловко поймал Беломор, внимательно разглядел рисунок и что-то спросил у товарища. Примкнувший ко мне Витя Перетрухин хихикнул:

— Михалыч, объясни желтокожему, это карта единого образца, по ней с 1932 года все русские лётчики летают.

Но так и не оценив остроумия славянского технаря, как и не разгадав секрета советской картографии, тот покопался в своём кармане и бросил в нашу сторону какую-то плоскою вещицу ярко-красного цвета. Зашуршал песок, к нам подскочил переводчик и сноровисто выхватил у Перетрухина коробочку, прочёл надпись, понюхал для чего-то и с ухмылкой вернул:

— "Великая китайская стена". Сигареты. Травитесь, — оглянувшись искоса, тихо добавил, — Вам бы лучше уйти, товарищи лётчики.

Поднялись на площадку. Думаю, немногим из нас довелось хотя бы раз в жизни наблюдать расстрел. Мы хорошо видели, как на том берегу, пограничники загнали бедолагу по колено в воду и офицер двумя выстрелами из пистолета казнил старика. Целую неделю ни у кого из нас не покидало ощущение сопричастности к этому гнусному зрелищу. В Казакевечево, дождавшись, пока разъедутся пассажиры,
Витя полез на створки, достал свёрток с дежурным НЗ. Тяжело вздохнув, Рудый выудил из недр разбухшего штурманского портфеля чекушку с остатками разбавленного спирта. Отхлёбывали по очереди.

В субботу вечером под строжайшим секретом выехал на рейсовом автобусе в Хабаровск. Дома переночевал и рано утром на мотоцикле уже въезжал в отряд. Экипаж оценил, появилась возможность в вечернее время испить в ресторане свежего пива. Возвращались тем же составом: командир верхом на бензобаке, штурман на сидении водителя, б/техник на багажнике. Настроение боевое, орём узкоглазым врагам на всю тайгу:

— У высоких берегов Амура Часовые Родины стоят!

На блок-посту, едва расслышав, погранцы загодя открывали шлагбаум. Жизнь  казалась прекрасной, но так только в сказках, ибо на взлётном режиме, как известно, расход топлива, типа денег, увеличивается в разы. При жестокой экономии мы вскоре могли рассчитывать лишь на молоко и хлеб. Солдатская норма после второго посещения отпала, изжогу лечили тем же молоком. Но мы были молоды, рвались в небо, ничего не замечали и полнились переизбытком тестостерона!

С утра парковый день. В обед механик срочной службы отправился в столовую, а мы с удочками на берег. Чуть выше по течению у причала пришвартован "Аист". Перетрухин внезапно вытягивает крупного сазана. Уха из него знатная, но одной рыбины на троих маловато, потому на роль Христа б/техник не тянет. В животах давно шкворчит, а с катера чуть ли не каждый час по динамику:

— Команде руки мыть! Бочковые на камбуз!

Потом объедки поплыли, клёв сошёл на нет, рыба окончательно перешла на краснофлотскую пайку.

В 5.30 утра заверещал зуммер. Спросонок не разобрал, кто звонит.

— В 7. 00 чтоб колёса были в воздухе! — голос Никольского разбудил окончательно. Мелькнул мысль, что-то стряслось, если сам начальник авиаотдела схватился за телефон, — У Бандурина неисправность. Тебе подвезут осушительную помпу, доставишь в Амурзет, дозаправишься в Жёлтом Яре и в Казакевечево. Задачу понял?

— Так точно! Что-то случилось, товарищ подполковник?

— "Аист" перевернулся с двумя матросами, — бросил трубку.

Пока солдаты в Амурзете выгружали помпу, спросил у бледного, как смерть, мичмана:

— Кто-нибудь спасся?

— Никто, все четверо, — выплюнул с ожесточением размокшую сигарету,

— Сказали же, двое?

Командир "Аиста" точно не слышал:

— Специально дожидались. Как заснул, оба на судно, спустились втихую по течению, за поворотом подобрали двух местных старшеклассниц и вперёд. А ночью заштормило, волна под шесть баллов...

— Как узнали? Катер ещё не подняли.

— Тут узнаешь, под утро зарёванные мамаши на заставу примчались, — мичман опять закурил, со злостью скомкал пачку, — Накрылась моя служба. С округа звонили, у нас быстро всё решается.

В Жёлтом Яре Бандурина не застал, неисправность устранили,  вылетели в Пашково.

С вечера БИП предупредил, на завтра в 03. 00 (время московское) запланирован оперативный полёт по всему участку с посадкой на Верхнеспасской. Старший, начальник разведки округа. К назначенному времени подъезжают машины. Полковника сопровождает группа разведчиков отряда. Докладываю о готовности. Запускаю двигатель. Жду штурмана. Бежит от домика руководителя полигона. Рудый плюхается на своё сидение, дышит лосем.

— Ну! Дозвонился?!

— То же самое... командир...

— А заставы? Заставы?

— На Верхнеспасской дажжит... сказали, видимость хорошая.

Ещё два часа назад, как только приехали на стоянку, звонил в Хабаровск на БИП в часть, пытался получить прогноз. Солдатик сообщил, по всему маршруту облачность среднего яруса, видимость более 10 км. А здесь началась лёгкая морось. Рваная облачность порядка 500 метров, потому, как ближайшая сопки открыты. Смущала видимость. Сперва бомльшая часть о. Уссурийского просматривалась, а теперь оттуда клочьями пёрла какая-то мура. Взлетаю, другого варианта нет. К о. Тарабарову видимость уже менее пяти километров. Возвращаться? Сорвёшь задание. И командир аэ вставит, зачем вообще вылетал?!

На минуту поднялся всё тот же шустрый переводчик — начальник просит держаться повыше. Извольте. Пока не прижало, держу высоту 300 метров. Пересекаю русло Амура, доворачиваю влево.

Перетрухин спускается в грузовую. Шипит СПУ:

— Михалыч, полковник лезет к тебе. Я отдал шлемофон, принимай груз.

Начальник разведки какое-то время осматривается и решительно показывает рукой на сопредельную сторону:

— Выходи на правый берег и иди вдоль кромки.

— Так, Китай!

— Не твоя забота, Повыше можешь?

— Не получится, товарищ полковник.

Впрочем, он и сам уже видит, цепляем нижнюю кромку.

— Хорошо, иди так. И прижимайся, прижимайся к берегу.

По курсу Фуюань. Заслышав приближающийся звук с небес, китайцы с удивлением задирают головы. Мальчишки в восторге машут руками.

— Ну, теперь ноту пришлют.

— За всё я в ответе. Видел такой фильм? — полковник весело смеётся, — Всё, в Казакевечево. Молодцы!

На радость пацанам закладываю вираж под 45 градусов, выхожу на свой берег. Лохмотья плотного тумана теперь настойчиво заставляют снизиться до 200 метров. Прижимает ещё больше. Занимаю 150 метров. Всё одно теснит к земле. Уже на сто метров крадусь вдоль берега. Справа едва проглядывает тёмная масса острова. Таробаров.

— Михалыч, доверни вправо на 90, пойдём по протоке.

Доворачиваю. Впереди протока Казакевечево делает крутое "колено". Влечу в Китай, хана мне. Гашу скорость до 100 км/час. Опа! Полное задница, вернее молоко, что впереди, что внизу. Ещё немного и точно влечу. Беру примерный курс 80 градусов. Перехожу на полёт по приборам. Волнения пока не испытываю, точно рядом вместо Рудого сидит Беляк и с чувством смолит сигаретой.

По ушам ударяет:

— Михалыч! Куда?! Назад!

— Лёшка не ори! — голос Перетрухина на удивление спокоен, — Ты лучше прикинь поточнее. Как выйдем на Амур, отверни под 90 вправо, тогда Амурскую протоку не проскочим. А я за землёй смотрю. Правильно, командир?

Вот что значит летать со всеми экипажами! За десятки командировок всему научился.

— Правильнее не бывает... — Потихоньку снижаюсь, подгашиваю скорость.

Рудый ставит курсозадатчик на 85 градусов.

— Пора, по расчёту Амур

Встаю на курс. По прибору держу скорость 90. Вертолёт начинает потряхивать. Нервы на пределе. Странно, галлюцинации за собой не замечал, а в ушах: Спокойно, Рррома, блинчиком... Ну, блинчиком так блинчиком. По радиовысотомеру высота 60... 50... Успокаивает, что топливо наполовину выработано и груза всего ничего, да и деревьев выше пятнадцати метров на острове не сыскать.

50... 45... Скорость 80...

Прокуренный, скрипучий, опаленный всеми видами наркомовских норм, Витин голос для меня в этот раз прозвучал трубой архангела Гавриила:

— Бычиха! Бычиха!

Пассажиры уехали, а я всё сидел в пилотской кабине и заторможенно наблюдал, как по остеклению фонаря скатываются мелкие дождинки. Сидел и думал, когда встречу Беляка, вверну ему что-нибудь душевное, особенное. Или сразу поклониться в пояс? Потом уже, в Хабаровске, так и не решился открыться. Спасибо вам, Вадим Григорьевич, за науку!

За последние недели вылеты участились, ибо территориальные свары с Китаем не утихали. Соответственно возросла нагрузка и на авиационную технику. Малую "сотку" выполняли силами экипажа и вперёд. С разведчиками на борту осуществляли оперативные задания: съёмки сопредельной территории, облёты контрольно-следовых полос. Редкие транспортные полёты на обеспечение продовольствием п/застав, на обратном пути совмещались с поиск нарушителей границы, погранрежима и бесхозных плавсредств.

В понедельник утром поступило указание вылететь в Хабаровск, принять другую машину и вернуться в Казакевечево. Как не обременённого семьёй, для меня это было очередным праздником. Слётанность с новым б/техником лейтенантом Виктором Генераловым произвёл в курилке. Нормальный парень, двухгодичник, призванный на службу после авиационного института. Кислицына уже не застал, уволили по понятным причинам.

К вечеру вылетели в полном составе. А утро началось с мелких пакостей. После взлёта отказали оба указателя скорости, на приборах УС-250 стрелки прыгают в разнобой. Возвращаться? В грузовой кабине ящики с консервами и два офицера с отряда. За бортом - 1° С, ясно, до п/з Проточная меньше 15 км. Там разберёмся. На всякий случай включаю обогрев трубок ПВД, может конденсат замёрз. Смотрю на Генералова, он руками разводит. К Рудому обращаться нет смысла, в вертолёте может определить только неисправность радиокомпаса советского производства, списывать девиацию да проконтролировать под хвостовой балкой контровку на кранике слива противообледенительной жидкости. Неожиданно стрелки УС-250 напоследок дружно вздрогнули и резко крутанувшись вправо, показали реальную воздушную скорость. Чудеса! Винты ещё вращаются, Генералов уже внизу. Вид смущённый. Спускаюсь. Мммда! Через прожжённые насквозь неснятые чехлы жуликовато выглядывают входные отверстия ПВД.

Посадка на п/з Тарабаровская. Дожидались разведчиков на площадке. Замученный на вид старшина заставы отправил солдат с грузом на склад и присел к нам. Закурил. Спросил у Рудого:

— А где мой земляк?

— Перетрухин? В Хабаровске. Передать что?

— Да вот, хотел телеграфным переводом выслать, отец бычка прикупает, — достал из кармана бушлата сложенный пополам пухлый конверт с адресом.

— Давай, завтра с Бычихи вышлем. А что такой взмыленный?

— Так опять китайцы здесь свою баржу затопили. За ночь ила столько нанесло, фарватер снова к нашему берегу сдвинулся. Пограннаряды не успевают отдыхать, по десять часов на ногах. Теперь вот по новой ждём, когда наши начнут дно углублять. Балаган, короче.

В сопровождении замполита заставы к площадке направлялись разведчики. Старшина встал, затоптал окурок, поблагодарил нас. На прощание доверительно пробормотал:

— Наш умник предлагал перед протокой соорудить затворную плотину. Так где столько рук найти? — он криво усмехнулся, — Мол, вошла баржа и на мель её, родимую.

Через день новая напасть. Пока с Рудым в отряде получали распоряжение на вылет, Генералов с механиком готовили технику. Вылетели с зам. начальника разведки, он же, как бы негласный куратор экипажей. Владимир Иванович (фамилию запамятовал) был мужик понимающий, всегда чем мог, помогал лётчикам. Приехали на стоянку. Мотор прогрет, б/техник доложил о готовности. Не тратя времени, взлетаем. Только пересёк Амурскую протоку, из-под капота неожиданно начало выбивать масло. Залило всю правую часть фонаря. Разворачиваюсь, иду на посадку. Температура масла в норме, в пределах 90°. Выключаюсь. Механик ещё не успел уйти, смотрит на остекление исподлобья. Витя за стремянку, распахивает створки:

— Мухамедзянов, тащи ветошь!

Подходит Владимир Иванович:

— Ну так что делать будем? Обломались?

— Как только выясним, сразу позвоню.

Только "бобик" уехал, Генералов сверху орёт:

— Бегом сюда, Мухамедзянов! Твоя работа?! Чтоб ты...!

У кого-то прочёл, в Сербии, в отличие от России, матом не выражаются, они на нём говорят. По моему в этот день инженер-механик Новосибирского авиационного института переплюнул и Сербию. Забрался наверх. Батюшки! Рядом с заливной горловиной маслобака зияло остроугольное отверстие.

— Отвёрткой, сволочь! Говорит, видел на базе, техники так открывают. Когда туго откручивается, отвёртку упирают в вороток крыши и ладонью хрясь!

— Не рассчитал. Пойду звонить.

Я спустил было ногу, не представляя даже, как буду докладывать в Хабаровск. Впрочем, исход предсказуемый. Как ни доказывай, меня же и обвинят в порче техники.

— Командир, звоните майору. Через полчаса можно вылетать.

Я опешил:

— Как так?

— Пойду вырежу чопик, вобью и долью масло. До завтра продержимся, а в парковый день снимем бак и запаяем.

— Так алюминий можно паять? — ко мне мало-помалу стала возвращаться уверенность в завтрашнем дне.

— У нас на курсе лаборант так залудил коллектор. Достал из батарейки "твердый электролит" и смешивал с порошком канифоли. Потом нанёс пасту на алюминий и запаял обычным припоем.

Минут через сорок взлетели. Владимиру Ивановичу объяснил, ослаб хомут на трубопроводе. Через день отреставрированный маслобак водрузили на законное место. Следы пайки почти не просматривались, закрашено со знанием дела.

Командировка закончилась, как и обычно всякое хорошее. Нас сменил экипаж Володи Кусова, такого же выпускника СВАУЛ. Узнал прискорбную новость, Цветкова и замполита п/полковника Вагина уволили в запас. Всегда жаль достойных людей, пусть даже со всеми своими слабостями. В субботу в Хабаровск прибыли после обеда. На аэродроме встретили инженер и дежурный по части. Чего гадать и так ясно. Есть в части майор Бураков, замначштаба из погранцов, толковый мужик. Как я догадался, не его причуда сразу ставить в наряд офицеров, отсидевших пол месяца на границе. Вердикт нового комэски п/полковника Стрельникова был по императорски лаконичен — в наряд грести всех, "от лысого до лысого". В понедельник вместо отгула заступаю дежурным по части. В 13. 00 отпускают на отдых.

К этому времени я женился. Дома пусто, супруга в институте. На всё про всё четыре часа, не считая поездки на трамвае до Центрального микрорайона, до дома минут пятнадцать ходу, ну и, естественно, назад. Только задремал, под окном, где шла запасная ж.д. ветка, шум, детские крики. Вскочил, смотрю, в открытых вагонах среди каких-то конструкций резвятся детишки, вопят что есть мочи, стучат железом по железу. Понятное дело, это надолго. А впереди бессонные сутки и от силы часа полтора на сон в казарме. Выход нет. Плетусь в кладовку, достаю подаренный мне взрывпакет. Поджигаю шнур, бросаю через форточку внутрь конструкций и тут же захлопываю. Конечно, я не слишком рассчитывал, что детки разбегутся, больше надеялся на жителей нашей хрущёвки. После жуткого ба-бах! в распахнутые окна высунулись все кому не лень и едва ли не хором ещё минут десять обрушивали ненормативную лексику на своих "безмозглых" отпрысков. Жалея, что не запасся ещё одним боеприпасом, поставил будильник и с лёгким сердцем рухнул на диван.

Не знаю кому как, но разного рода приключения меня не оставляют. Ночью на "бобике" возвращаюсь из караулки. Далеко впереди, где улица поднимается к перекрёстку, стоит посреди дороги одинокий, осевший на бок "Урал". Чертыхнувшись, шофёр "бобика" резко выворачивает баранку. По пустынной улице мимо нас летит здоровенное колесо и кабы не водила... И вообще, служебные поездки мне явно противопоказаны. В одну из командировок в Биробиджане опрокинулись на Газ-69 в канаву не доезжая Птичника. Заклинило левый "кулак". Тогда отделались одной шишкой на всех, на лбу механика. После чего заботливые погранцы заменили газик раритетным изделием курганского автобусного завода 1958 года выпуска. Если откровенно, залазил в него с тайным чувством страх. Мчимся на аэродром со скоростью 55 км/час, входя в земной резонанс вместе с КАвЗиком. Водитель в замусоленной робе на ходу начинает что-то болтать, при этом постоянно оглядывается назад. Пару раз оборвал его, мол, сынок, ты лучше на дорогу смотри. Не доходит. И вдруг в один момент он заглохнул. Ну наконец-то! Ан нет! Разворачивается ко мне всем корпусом и с изумлённым видом протягивает баранку, дескать, с чего это она?! Помню только свой вопль: Тормози ...ять! ...ять! Никогда в жизни так больше не орал.

Остановились вровень с обочиной. Вставили в шлицы чёртов штурвал, водилу назад, за баранку сел Рудый и обратно в отряд. Я к оперативному дежурному, машина неисправна, замените. Он завгару, а тот — автобус уже исправили, пусть едут, свободного транспорта нет. Спорить с оперативным глупо, но и вылет нелья срывать, по крайней мере, по нашей вине. Вышел, объявил экипажу и двум механикам: в колонну по одному шагом марш. Так прошли через КПП. Сержанту сообщил маршрут: направляемся в город, а там по центральной улице в аэропорт. Каких-то 25 км и Жёлтый Яр. На выезде из города догоняет новенький ГАЗ-69 зам. начальника тыла. И что? Через неделю опять КАвЗик, разве что покрашенный, с новым водителем.

Хабаровск, 1972 год. Сдал дежурство. Вечером по ул. Гамарника тащусь домой посреди толпы старших офицеров из управления ПО. Вижу, навстречу идёт какой-то генерал-майор. Те, кто шёл впереди, практически одновременно с самим генералом отдают ему честь, а потом оборачиваются вслед в явном недоумении. По мере приближения, гляжу, форма одежды на нём весьма странная. Ни золотого шитья на околышке, ни кокарды из лавровых листьев. Никогда не видел генералов в простой серой шинелке, обычной фуражке, да и звёздочки на погонах, как у младших офицеров. Но от греха подальше, тоже было начал поднимать руку, как за спиной раздался смех:

— Иван Григорьевич, ты что, не в курсе? Вчерашним приказом введена форма одежды для сверхсрочников.

— Ааа... Прапорщики?! Чтоб его ...ять...ять!

Потом уже всякие шутки пошли, типа, вижу в ресторане, на вид генерал, а пьёт, как сверхсрочник. Забавно, если не переносить на конкретных людей. Не сделаю открытия, среди офицеров и даже генералов выпивохи мне встречались не реже. Выходит, дело не в статусе, а во внутренней культуре. Скажу большее. Чтобы не городили о сверхсрочниках и прапорщиках, знаю и помню о них только хорошее. Честные, умелые и добросовестные ребята, каждый профессионал в своей области, не без грехов, как и все мы. Со многими специалистами служил годами, летал в одном экипаже с б/техниками, с б/радистами и не знаю ни одного случая, когда бы прапорщики подводили или не справлялись со своими обязанностями. В некоторых вещах, как более искушенные, бывало, подсказывали молодым членам экипажа и открыто делились своим опытом.

Строевой плац. Температура воздуха - 22°С. Лёгкий ветерок, но пронизывает от души, ни шинель, ни портупея, ни опущенные шапки не спасают.

— Ровняйсь! Смирно!

Начальник штаба печатает шаг навстречу новому командиру эскадрильи. Докладывает. Недослушав рапорт, Стрельников останавливает его и не смущаясь, в присутствии подчинённых выговаривает:

— Приведите головной убор в соответствии с уставом, товарищ майор, — При минусовых температурах клапана опускают и завязывают под подбородком.

Все затаили дыхания. Было видно, что начштаба несколько растерялся от непривычного обращения, тем не менее ответил с достоинством:

— Я и при более низких температурах уши не опускал, товарищ подполковник.

— А я и не прошу вас уши опускать, а клапана завяжите.

Сзади послышались затаённые смешки, тем не менее у большинства офицеров это вызвало негативное впечатление. Все понимали, подобные вещи высказывают наедине. Значит пришёл с заранее намеченной целью, карать и закручивать гайки. Уж на что Бандурин, волевой, принципиальный по натуре человек, так и тот бормочет мне в строю: я уже от своей фамилии стал вздрагивать. Все монологи Стрельникова заканчивались единообразно: В аэ процветает пьянство! Дисциплины нет! За всё время короткого пребывания никто не видел его улыбки, травил офицеров с большим мастерством. С тех пор не люблю очень серьёзных людей, либо подлецы, либо карьеристы.

Днём пришла неприятная весть с аэродрома. Во время облёта Ми-4 отказал двигатель и капитан Бандурин совершил вынужденную посадку в посёлке Горького. Потом с усмешкой на мрачном лице он рассказывал в курилке, что рассчитывал сесть на автобусную остановку, а подъехал автобус, пассажиры вышли. Протянул чуть дальше, сел на дорогу, правда, задел законцовками лопастей за балкон. А я слушал его и удивлялся, как это у него получается улыбаться с мрачным выражением лица?

В обед поднялся в читальню, попросил у библиотекаря, по просьбе супруги, выдать на неделю большой англо-русский словарь, даже не предполагая, чем это может обернуться для меня. Забрал книгу, присел за стол и открыл свежий журнал "Авиация и космонавтика". Сразу привлекло внимание короткая статейка о виражах на вертолёте на предельно малых высотах. С рисунком, со схемой. Здорово! Впервые такое встретил. Перечитал дважды. Понял суть, максимальный крен не должен превышать значения высоты полёта. Достал записную книжку, принялся зарисовывать. Ага! Высота 30 метров — крен 30°. Ясно. А если 20 метров, тогда крен 20°? Выходит, слова известной песни всем вертолётчикам надо срочно менять на "всё ниже и ниже, и ниже стремим мы в полёт наших птиц!". Твёрдо решил операцию "вираж" отложить до ближайшей командировки.

Прошло два дня. После обеда дымим в курилке. Следуя личной традиции, к нам боком подходит л-т Коваль. Со словами, ребята, "дайте закурить", протягивает руку, определённо рассчитывая на "пшеничный" Беломор. Так прозвал старшина аэ прапорщик Романов папиросы фабрики Урицкого. Толя Степанов улыбается. Володя Капуста переглядывается с Валерой Малковым, со вздохом лезет в карман. Его опережает Валера Матросов, с невинным видом протягивает опешившему "стрелку" открытую пачку Прибоя. Коваль морщится, но деваться некуда, берёт. Ну, слава богу! Хоть закуривает от собственных спичек. Кто-то трогает меня за плечо. Поднимаю голову, "особняк" собственной персоной! Кивает в сторону. Отходим. Вообще он парень неплохой, неприятности никому не доставлял. Начал издалека. Для начала спросил, как успехи в службе. Затем сообщил, что через неделю отправляюсь в командировку, хотя мой командир звена об этом ни сном ни духом. Потом о семье, как жена, успевает ли с учёбой в Институте культуры? А он-то откуда знает? Здесь мне, как в голову стукнуло. Успевает, говорю, правда с английским трудности, словарями обложилась перед сессией, но не сдаётся. На такой оптимистической ноте и разошлись, довольные друг другом. Кстати, уже завершая свою службу в Арктике, Особый отдел сыграл в моей жизни, сам того не ведая, можно сказать, богоугодное дело. Но об этом позже.

Сегодня опоздал на служебный транспорт, в часть добираюсь на городском автобусе. На душе мрак — впереди "марксо-ленинская", лётная столовая "с пролётом", разве что на построение успеваю. Наконец, появился ЛиАЗ. Затискиваюсь в салон. 8.00 утра, зима, темно, зябко, пассажиры мрачные. Сзади два полупьяных бомжа. Один мечтает вслух:

— Щещаасс Петра на работе застукаем, не отвертится. Вечером хвастал, затоварился на неделю на разгрузке вагонов. Погуляем, оторвёмся от души.

Пассажирам от услышанного, думаю, как и мне, стало ещё хуже, жизнь показалась мрачнее обычной. Многие ощутили подобие зависти, тащись с ранья на работу, мать твою, когда другим по барабану!

Второй бомж всё молчал, наконец, смачно зевнул, потянулся:

— Ох, невмоготу... ссскорей б на работу!

От дикого хохота водитель автобуса вынужден был притормозить, с чёрой завистью глянул в перегородку. С наступлением холодов Хабаровск наводняли ватаги бичей со всего края, в том числе с Сахалина и Камчатки. А соберутся отлавливать их на вокзале, гремя мыльницами, они бросаются в аэропорт. Итак, всю зиму, как кегли. Сосед по лестничной клетке рассказал, как однажды в субботу закончил работу, опустил ковш экскаватора на крышку колодца теплотрассы. Пришёл в понедельник, раскочегарил технику часам к 11, поднял ковш. И тут пушинкой отлетает в сторону тяжёлая чугунная крышка, оттуда, словно из преисподней, выскакивает тройка бомжей и мордами в слежавшийся снег. Один черпает, грызёт вместе со льдом, а свободной рукой грозит ему кулаком. Впрочем, среди них часто встречаются и вполне интеллигентные люди. Как-то в Ленинграде прошёл ВЛК, к вечеру зашёл в пельменную перекусить. Смотрю, следом заходит пожилая семейная пара, бедно, но прилично одетая. Мужчина обошёл все освободившиеся столик, собрал недоеденные пельмени в одну тарелку, поставил перед супругой, посолил, поперчил и они принялись трапезничать, по другому не скажешь. Салфетки за ворот, мизинчики оттопырены, аккуратно допивают томатный сок, слитый в один стакан. Конечно, картина для глаз тягостная, но и утешало, что люди не теряли человеческое достоинство.

"Особняк" не сочинил. В ближайшую субботу в очередной раз меняем в Казакевечево экипаж Василия Имангазиева, они с Кусовым вместе заканчивали училще. Вообще, что касается слётанности, то из-за нехватки подготовленных лётчиков и скорой выработки ресурса, состав экипажей, к великому нашему огорчению, часто перетасовывался. Менялись штурмана, б/техники сдавали на регламенты одни борты и принимали другие.

Воскресенье отсыпались, вернее приходили в себя от строевой жизни. В понедельник по разработанной схеме снялись с довольствия и правильно сделали. В штабе отряда ознакомился с планов вылетов, там почти ежедневно оперативные вылеты на границу, они же и транспортные. Во вторник облёт всего правого фланга, возвращались одни, оба офицера разведотдела остались на двое суток на п/з Луговая. Другой случай не скоро подвернётся. Большой уссурийский остров для испытаний самое то, равнина с редкими деревьями. Ввожу в крен 30°, высота полёта по РВ-2, 30 метров, запоминаю, т.к. при крене, ежу понятно, высоту покажет завышенную. Левый вираж нормально, правый хуже, в смысле, мурашки по коже, земля близковата, непривычно. Повторил всё сначала, уже лучше. На АГК-47Б градуировка через 15°; 20° на глаз точно не выдержу. Была не была. Высота 15 метров для полёта по прямой не проблема, а вот вираж начинать страшновато. Земля совсем рядом. Левый. С трудом выдерживаю крен и высоту, кажется, движение по кривой никогда не закончится. Пронесло. Правый. Уследить одновременно за креном и высотой тяжело, отвлекает близость земли, скорей бы вывести. Это последнее, что успел подумать. Ощутимый удар и вертолёт накрывает желтоватое облако. Сено?!

— Командир, ослеп?! — дурным голосом кричит Бажанов, — Стог задели!

— Надо садится, — недовольно скрипит Перетрухин, — кажись, законцовки побили.

Особой вибрации не ощущаю, но посмотреть надо. Захожу на ближайшую п/заставу Уссурийская. Втроём вываливаем, смотрим законцовки лопастей. Плекс одного контурного огня чуть надтреснут. Можно сказать, обошлись малой кровью. Подбегает встревоженный дежурный по заставе. Объясняю, всё в порядке, тренировочная посадка.

— Михалыч, а оно тебе нужно? — ворчит со стремянки Виктор, — А кабы орясина сверху?

— Всё, ребята, простите, с маневрами завязано. А законцовка?

— Так на базе со старой сниму. А между прочим это работа, Михалыч! — Перетрухин хитро щурится.

— Намёк понял, вечером за мой счёт на Бычиху.

За рюмкой вспомнилось одно из последних дружеских наставлений Беляка, словно чуял мои будущие художества. Сказал, у тебя самый опасный период, как и у всякого молодого лётчика: приходит умение, а опытности ещё нахватает. И не вздумай охотиться с борта, не те времена. Точно в корень зрел. На следующий день приступили к работе с левого фланга. На борту разведчики во главе с зам. начальника разведки. Пока облетели с посадками все заставы, начиная с Чирков, подошло время перекусить. Через БИП ещё с утра обед заказали на п/з Тарабаровская. В прошлый раз старшина обещал угостить рыбным пирогом из сига. На площадке никто не встречает, редкий случай. Всегда или дежурный по заставе или начальник заставы встречал. На этот раз везём "Леонарду" по его просьбе китайскую сеть из жилки. Рыба худо-бедно ловится, а сети дряхлые, часто рвутся. Свободная смена периодически забрасывает, консервы уже всех достали. С сетями же у нас затруднений не было, поскольку в задачу входил поиск и уничтожение бесхозных плавсредств, а где лодки, там ищи сети. Кстати, наши соседи своей паутиной загадили все ближайшие протоки, как и Амур. Почему-то стремились ставить у нашего берега, будто здесь рыбы больше, чем у ихнего.

Идём к заставе. Появляется какой-то незнакомый капитан в сопровождении понурого старшины. Оказывается, это новый начальник заставы, разведчики забыли сообщить. Капитан Шаркун бодрым голосом довёл Владимиру Ивановичу обстановку и повёл группу в канцелярию. Улучив минуту, старшина, с сумрачным выражением лица, извинился, что пироги накрылись. Подойдя вплотную, тихо прошипел:

— Гришка Шаркун всё к рукам прибрал, что солдаты ни наловят, отправляет в отряд. У него везде знакомые и всем угодить желает. Ясное дело, метит в округ. Свежих продуктов солдатам нахватает, а он и дичь, что я позавчера подстрелил, уже сегодня в Казакевечево отправил. Всех четырёх коз! Так и этого мало, с подсобного хозяйства обоих хряков с утра закололи. Засаливают и готовят к копчению. Боюсь, к личному подсвинку доберётся, уже намекал, мол, земля-то государственная.

Позвали на обед. На столе разносол тридцатых годов, щи из прокисшей капусты, кирзуха на воде и по куску чёрствого хлеба, точно пекарня сгорела. Ясно, он и свеженький хлеб гонит по тому же маршруту. Плюнули на это дело. Вернулись на борт, разложили на ящике свой штатный нз: сало, хлеб, лук. Только собрались перекусить, смотрим, мимо пара бойцов бредёт с границы. Не иначе, отмахали пешим порядком километров двадцать пять. Едва плетутся. За спиной у одного ящик, под названием рация. Оба при оружии, ракетницы на ремнях, подсумки с рожками. Общий вес немалый, если учесть выбитую вихляющую тропу среди заснеженной кочки и незамерзающей кое-где топи. Ребятишки заметили накрытый газетой ящик, остановились, как вкопанные. Бажанов, пока мы с Перетрухиным соображали, вскочил и по шматку сала с хлебом им в руки. Кто бы видел их глаза?! Больше на заставе не появлялись, хотя и звали нас к обеду, ждали на площадке. Через год усердного выполнения своего долга перед должностными лицами, перевели Гришу в Хабаровск. И куда?! В нашу эскадрилью зам. командира по тылу, где и здесь с успехом продолжал безнаказанно традицию мошенника.

От п\з Петровская идём назад. Разведчики остаются до завтра на п/з Забеловской, а мы в Казакевечево с посадкой на п/з Нижнеспасская, от зам. начальника разведки передать какой-то пакет. Встречает вся тройка: нач. заставы, замполит и старшина. Выяснив, что экипаж один,
начальник, бросив на нас многозначительный взгляд, уносит пакет. Замполит, молоденький лейтенант, год, как из училища, локтем старшину в бок. Степаныч, прапорщик, лет на пять постарше меня, мнётся:

— Михалыч, выручай... кабанов нынче развелось, а солдат килькой в томате кормим.

Замполита, как прорывает:

— Пограннарядам по 15 - 20 км в оба фланга, приходят совсем никакие. Их бы мясцом подкормить, из отряда пока ничего не обещают на ближайший месяц.

Этих людей знаю, такие не врут и не воруют. Глянул на экипаж:

— Ладно, давайте двух-трёх человек, мы сами не справимся. Только не говорите никому, дойдёт до начальства, а время уже не то, снимут с должности в два счёта.

У замполита лицо прояснилось:

— Так я тоже с вами, сейчас с нарядом приду.

Тут я вспомнил одно выражение, услышанное в полку от стариков, что употребление спиртного в присутствии замполита, считается не пьянкой, а мероприятием. А здесь охота, разница небольшая.

Кабанов действительно много, чуть ли не косяками бродят. Взлетаю в сторону тыла. Через три-четыре минуты полёта вижу стадо, голов десять, с подсвинками. За этими гоняться нет смысла, разбегутся в разные стороны. Заслышав грохот над собой, бросятся к перелеску, а успеют, с высоты не достанешь. Подгашиваю скорость, снижаюсь и подрезаю главарю путь. Секач здоровенный, метр с лишним в холке, несётся к другому перелеску. Не видел бы, не поверил, берёзки, точно спички сшибает, а следом по снегу траншея вьётся. Голос Бажанова:

— Командир, по курсу деревья!

Перепрыгиваю и снижаюсь насколько возможно, держу у левой стойки, как Вадим Григорьевич учил.

— Витя, ну что они?!

Ответ заглушают автоматные очереди, следом в кабину вонь пороховых газов. Кабан мордой вниз, по инерции дорывает ещё пару метров. Дальше не вижу. Ветерок слабый, разворачиваюсь по ветру, плюхаюсь в нескольких метров от туши:

— Витя, пусть ещё всадят, как бы чего не вышло.

Два контрольных в голову картину не изменили. Секач оказался очень тяжёлым, килограмм за двести. Смотрю, как репку в сказке, тянут потянут, а вытянуть не могут. Не вырубая двигателя, отключаю муфту сцепления, соскакиваю с Перетрухиным вниз. Бажанов за нами. Когда затащили в грузовую кабину, все дружно хрипим, как загнанные лошади.

На площадке встречает нач. заставы:

— Ребята, никуда вас не отпущу. На БИП, как услышали выстрелы, сержант самовольно позвонил в отряд, доложил, что экипаж заказал у нас обед, — разводит руками, смеётся.

До захода солнца чуть меньше получаса, успеваем. Экипаж сыт, душа поёт, стемнеет, тронемся на Бычиху. Сегодня Дыняк оперативный дежурный, не подведёт. Иду на пятнадцати метрах, с траверса п/з Проточная деревья почти не встречаются. А одинокий восьмиметровый дубок по курсу приятное препятствие. Крона широкая, могучая, ещё не всю растеряла жёлто-красную листву. Не знаю, что меня сподвигнуло зацепить верхушку, вероятно избыточная лихость вкупе с глупостью. Бухнуло, что в твой бубен. В кабине вдруг стало тесно, ворох листвы на приборной доске, на нас, на полу. Даже испугаться не успели. Перетрухин пулей вниз. Жду с замиранием сердца. Появляется:

— Ну, Михалыч, доигрался! Плекс в гандоле вышибло. Кабы сук потолще, пулемёт бы сорвало.

— Нет, командир, теперь бутылкой не отделаешься, по ящику на брата, — бледное лицо Бажанова выражала всю серьезность ультиматума, — А ведь ещё стекло менять, денег не хватит.

Деньги не понадобились. На утро Дыняк поинтересовался точными размерами, через час на стоянку доставили плекс. Вроде обошлось, разве что в конце недели Владимир Иванович поинтересовался, как это меня угораздило? Вот разведчик! Мужик порядочный, перед ним крутить не стал. Под конец доклада он только крепко стукнул мне пальцем по лбу и чертыхнулся.

Подходит большая "сотка", идём в Хабаровск менять машину. На базе Бандурин сообщает оглушительную новость, Казакевечево отбой, через неделю лечу с ним в командировку в Биробиджан. Штурман ст. л-т Лёша Ходосов, б/техник Боря Нартов. Провезёт по горным заставам, даст допуски и со следующей командировки работаю самостоятельно. Уже по прилёту, в отряде сообщают, экипаж Лапина в составе лётчика штурмана Валеры Малкова и б/техника Высоцкого сел на вынужденную в горном участке при возвращении с границы. Отказал двигатель. Не скоро бы узнали, да Валера, можно сказать, совершил подвиг, по тайге, по сопкам добрался до первого населённого пункта, оттуда отправил сообщение и точное место посадки. После чего из Хабаровска вылетел Беляк со специалистами на борту во главе с инженером.

В аэропорту Жёлтый Яр ждём команды на вылет. С базы должен вылететь наш Ан-2, который доставит необходимые запчасти на местный аэродром Амурзет, он рядом с одноименной п/заставой. Позвонили. Взлетаю. В командировке со своим командиром звена впервые. В управление не вмешивается, дымит сигаретой, о чём-то беседует с Нартовым. Идём сразу на п/з Благословенное, оттуда до Амурзета минут пятнадцать. Ага! Наконец услышали радиообмен, Коля Ульянков запрашивает посадку. Подходим ближе, слева п/з, правее аэродром с небольшой грунтовой полосой. Странно, самолёт должен быть здесь, а мы не видим его. Замаскировался?! Уже на прямой. Батюшки светы! Конец полосы заканчивается небольшим овражком и оттуда под углом в сорок пять градусов выглядывают два спаренных крыла. Обман в зрения у всего экипажа одновременно?!

— Вот это от винтааа! — Борина рука указывает на край полосы, где взад-вперед мечется человеческая фигура. Ульянков?!

Пока выключался, экипаж уже обступил командира Ан-2. Подбегаю. Бандурин:

— Как это полосы не хватило?!

— Без закрылков садился, — убитый горем, Коля нервно прикуривает сигарету от своего же бычка. Не дожидаясь закономерно вытекающего
вопроса, судорожно щиплет свои усы и отрицательно качает головой, — Не спрашивай, сам не знаю.

— Понятно... — принюхивается Бандурин, — Так иди, звони, обрадуй Стрельникова.

Подхожу ближе, от Коли разит таким перегаром, спичку поднеси, вспыхнет. Вообще он парень правильный, добряк, поделится последней сигаретой. И лётчик отменный, вот одна беда и есть. Пошли к самолёту, штурман Ульянкова остался там. Забираюсь в грузовой отсек, запчасти скатились к хвосту, масло разлито, воняет ацетоном. Из пилотской кабины доносится заунывный повторяющийся речитатив Коли Кириенко:

— Раз, два, три, Белячок, раз два, три, мудачёк...

Понятно, опять Вадим Григорьевич ему за что-то вставил. Поднялся, заглядываю в распахнутую дверь, здороваюсь. Не отрываясь от важного дела, Коля печально кивает и меланхолично напевая, продолжает задним числом заполнять штурманский бортжурнал. Причём от него попахивает не менее знакомым запахом портвейна "777". Вскоре подошли заставские солдатики и мы все принялись перетаскивать железки на наш борт. Появился немного оправившийся от злоключения Ульянков:

— Поставил условие, хочешь летать, грузи на баржу, вези в Хабаровск и ремонтируй за свой счёт.

Сделка не из самых плохих, как нам тогда казалось. Уже в части мы все сбросились и Коля выполнил договоренность. Вот только Стрельников остался тем, каким и был по сути. Ульянкова уволили в запас.

После трёх дней непрерывных вылетов, в субботу парковый день. С границы привезли большой кусок калужатины. При нас рыбаки у п/з Головино вытянули "белорусью" огромную рыбину и отпилили нам сантиметров сорок. Для ухи почти всё готово, за исключением картошки, лука и, как оказалось, главного компонента. Владимир Андреевич снарядил Ходосова в отряд с наказом привезти необходимое и повторил: ...и пару морковок прихвати. К обеду механики зачехлили технику, мы развели костёр. Ждём. Приехал. Докладывает:

— Вот, картошка, лук, а морковь на складе плохая, взял, что дали, — достаёт из газетного кулька два красно-бурых жухлых плода.

— Чтоооо?! Какая к чёрту морковь?! — от возмущения командир звена едва не прибил его этими же морковинами.

Тут и до меня доходит, что имел ввиду Владимир Андреевич. Нартов хохочет. Пришлось в буфете срочно приобрести плодово-выгодного вина. А что нам оставалось, когда на сухую, это уже не уха, как говорится, а рыбный суп? Слой жира в ведре на два польца, наелись от души, больше не лезет. У ведра остался один из механиков. Сидеть не в силах, так он лёг на бок и всё черпает, черпает, пока здесь же не уснул с ложкой в руке. Жаль, не было фотоаппарата.

Получив все необходимые допуски, проводил ком. звена на рейсовый Ан-2 до Хабаровска и начал работать самостоятельно. В августе поступил приказ из округа: двумя бортами обеспечить горные п/заставы продовольствием. С базы вылетел Бандурин, первым загрузился и пошёл на дальние заставы. Мы следом на ближние. Вернулись раньше, в аэропорту дозаправились, загрузились, ждём. В тени и под навесом жарко, а влажность несусветная, 98%, едва дышим. По радио слышу, наш борт запрашивает у диспетчера посадку. И нам команда: подкатить две металлические бочки ближе к стоянке. Непонятно, но приказ выполнен. Заходит, зависает метрах на двух. Что это?! Обе передние стойки скошены градусов под тридцать назад! Из открытой двери вываливается Коля Попович, хватает бочку, ставит впереди одной стойки. Вторую с Нартовым водружаем у другой. Вертолёт плавно опускается и замирает. Здорово! Как в цирке!

Тот, кто работал на Ми-4 прекрасно знает, при высоких температурах и влажности воздуха машина не то, что с грузом, с полной заправкой едва взлетает по вертолётному. И по самолётному не разбежишься, если впереди кочка да камни. Вот и учили нас, завис насколько возможно, отошёл назад, ручку от себя, колёсами о бетон, подскакиваешь и вперёд, ждёшь косой обдувки. Правда, каждый инструктор учил по-своему. Если Белов, к примеру, обучал органами управления действовать плавно, добиваясь одновременного касания всеми четырьмя точками, то Бандурин требовал действовать энергичней, ударяясь передними колёсами. И только потом, приобретя некоторый опыт, понял, каждый по-своему был прав. Всё зависело от многих факторов, к примеру, когда по курсу в непосредственной близости препятствие, а чуть далее склоны сопок. Здесь уже не до плавности. Покрепче приложился о площадку, едва набрал скорость, ручку "трошки" на себя, лишь бы перепрыгнуть провода и сразу от себя. Именно так натаскивал меня Беляк. Что говорить, целая наука! Мне повезло, я впитывал опыт своих замечательных инструкторов и летал с ними так, как требовал каждый из них. В частности Бандурин прибавил мне решительности в напряжённых, опасных ситуациях, именно то, чего мне так не хватало вначале и чего я пронёс через всю свою службу. А стойки он подогнул на той же чёртовой Пампеевке. Взлетал при полном штиле. Кроме груза, на борту добавилась пора дезинтерийных бойцов. Выхода два, или рисковать, или в сопку.

Что касается передних стоек, то изобретательность Поповича не знала границ. Хромоникелевую сталь с помощью местного сварщика-сантехника он удачно заменил отрезками водопроводных труб соответствующего диаметра. После покраски и некой маскировки, стойки выглядели, как родные. Потом вертолёт, при непосредственном участии капитана Львова, так и ушёл в Мары, где завершил свой боевой путь, доверив тайну местному литейному цеху.

Служба продолжалась. Командовать парадом прибыл майор Молчанов. Новость оглушила уже на базе. Благодарение богу! Избавились наконец от существа, которое и человеком-то назвать, язык бы не повернулся. Новый комэска оказался выше всяких похвал, приятный в общении, открытое лицо, крепкие руки, короче, настоящий русский мужик. Вскрылась, правда, небольшая на первый взгляд странность, ну с кем не бывает? Пристрастился Александр Михайлович спозаранку вылазить из-за лётной столовой через дыру в заборе, в то время, как дежурный по части ждёт командира со стороны проходной. Рапорт, как полагается, отдать. Вот и мне приходилось периодически играть в кошки-мышки, в надежде где-то да поймать его. Ан нет! Умудрялся неожиданно возникать в совершенно другом месте, типа, из автопарка. Как попадал туда, ума никто не мог приложить. Поталогия! Выразился так однажды всё тот же Бандурин. Всё встало на место уже в Воркуте, при встрече с комэской ОАЭскадрильи, когда он услышал от меня фамилию Молчанов. Оказалось, Александр Михайлович бывший подчинённый п/полковника Черского. Ну что сказать, переплюнул своего учителя!

Вскоре и замполит той же масти объявился, капитан Тищенко, из танкистов. Черноволосый красивый мужичок с проницательным взором бывшего наводчика, которого ребята избегали при каждом удобном случае. Так вот, если уж начал разговор о политработниках, то продолжу до конца. Всяких встречал за свою службу, были и такие, с которыми, не думая, в разведку бы пошёл. К примеру, в Пугачёве был подполковник Окунев, чрезвычайно справедливый человек, скольких курсантов из беды вытаскивал. В Хабаровске имел честь служить под началом п/полковника Вагина, майора Ольхова Ивана Фёдоровича. Душевные люди, к которым, не боясь последствий, приходили со своими бедами офицеры и прапорщики. Перед самым переводом в Воркуту прибыл новый замполит, его ещё не видел, но сказали, однокашник. Захожу в кабинет, а там широколицый, светловолосый майор. Лицо в мелких веснушках, идёт навстречу, улыбается. Эдик Сергун! Обнялись, словно братья, друг друга расспрашиваем обо всём. От него же узнал, что в Воркуте Виктор Неробеев, в той же должности. Долго сожалел, что не удалось послужить под началом Эдуарда Петровича. Всегда радовался за наших ребят, которые росли в должностях и званиях, и мечтал служить с ними, знал, в обиду не дадут. Но попадались и такие замполиты, с коими не соскучишься. Как любил задавать молодёжи загадку на сообразительность незабвенный Бурханыч — как на одну путёвку отдохнуть летом всей частью?

Так вот, после очередной командировки в коридоре встречает меня Тищенко и сходу в лоб:

— Товарищ капитан, вам доводили приказ из округа? Все экипажи, вылетающие на границу, должны быть членами КПСС. Пишите заявление на вступление в кандидаты.

Вначале растерялся, во-первых, был не готов, не испытывал особой нужды вступать в какие-либо организации. Для меня существовала одна цель - летать и летать! А тут какие-то собрания, выступления. А во-вторых — я разозлился. Нехорошо он говорил, словно железом тыкал, но огрызнуться поостерёгся, от таких можно ожидать чего угодно:

— Товарищ капитан, так я же инородец. Таких в войну фашисты вместе с цыганами и политруками расстреливали. Выходит, мы все одной крови, — я в тайне надеялся, что после такого ответа он отстанет от меня, но просчитался.

— Прекратите! Чтобы к вечеру заявление на столе у секретаря парторганизации лежало! Идите.

Похоже, у Чапаева Фурманов был с человеческим лицом, а у этого горе-политработника, как в поговорке про солдат, куда не целуй, везде задница. И это ещё мягко выражаясь.

Вскоре меняю экипаж, машину и отправляюсь в ББЖ, так мы писали в полётных листах аббревиатуру города. Лёша Ходосов, лётчик штурман, б/техник Володя Громов не могут нарадоваться после трёхмесячной муштры и нарядов на службу. И меня радует, следом начинаются сборы для подготовки лётчиков к полётам в СМУ в том же а\порту Жёлтый Яр. Прогноз обнадёживающий. Все необходимые допуски даст комэска. Бандурин выполняет полёты на границу, мы же рвёмся в облака. Наконец лётные книжки заполнены, командир звена улетел на базу. Перед вылетом на границу захожу в профилакторий доложится командиру, там же ночевали и экипажи. Дрыхнут. В комнатах духан от султыги. За мной заходит Валера Плясов, с утречка решил прогуляться в ближайшем лесочке. Увидел, смеётся:

— Нехорошо у командира последнюю бутылку пива воровать.

Вот это номер! Захожу второй раз за все сборы, я с экипажем ночую в отряде и уже навешивают.

— Да не бери в голову, Михалыч, это уже не в впервой, спросонья употребил и решил, твоя работа.

Посмеялись, но осадок остался:

— Григорич, передай, как очнётся, вылетел на левый фланг, оперативный полёт. Прогноз хороший, горы открыты.

Так до конца зимы экипаж больше не менял, на день в Хабаровск на регламенты и назад. Возвращаемся с границы. На подходе неожиданно стало резко потряхивать, кратковременно терялась мощность двигателя. Затем режим восстанавливался на какое-то время и опять по-новой. Итак, до самой посадки. Бортовой техник опытный, сразу осмотрел двигатель, проверил топливо, фильтры. Всё в порядке. Посовещались, решили не рисковать. Позвонил от диспетчера командиру. На следующий день прибывает инженер авиаотдела округа п/полковник Камышанов. С посеревшим лицом, перегар на метр, брюки выше щиколотки. Вытащил фильтр на бензощитке, а он воткнут обратным концом и щиток не закрыт. Мы ждали проверки, потому Володя сунул просто так. А вот Камышанов иного мнения, утверждает, что так и летали. Мы даже растерялись, вставить правильно фильтр по другому не удастся, выбьет всё топливо. Поставили. Залез, запустил двигатель, раскрутил винты, на оборотах всё отлично. П/полковник толкает в плечо:

— Пересаживайся на правое сидение, сам опробую.

— Не положено, товарищ полковник, — я его уже и в звании повысил, думал, может дурь пройдёт. Дудки!

— Вылазь!

Да хрен с тобой. Спускаюсь вниз, отхожу подальше к б/технику.

— Он что, свихнулся?

Камышанов с возмущением зовёт к себе. Я отрицательно качаю головой. Не отключая винтов, инженер бросает работающий вертолёт, по борту сползает осторожно вниз. Заскакиваю на своё место, лётчик штурман на своё. Ввожу коррекцию, тяну "шаг". Взлетный режим, машину энергично тянет вверх. "Шаг" вниз и тут же вверх. Приёмистость отличная. Итак, несколько раз. Выключаю двигатель. Володя крутит пальцем у виска и показывает на удаляющуюся фигуру Камышанова. Через полчаса с рейсовым Ан-2 инженер вылетает в Хабаровск. Вечером звоню комэске. Командует, продолжайте полёты, повторится, звони инженеру. А чего ждать? Звоню Кофтелеву, рассказываю, он доходчиво растолковывает в чём дело. В том, что мы с Громовым недоученные кретины и забыли эксплутационные случаи, доходит сразу, но поздно. Ларчик открывался просто: температура отрицательная, воздух влажный, воздухозаборник на капоте двигателя плотно забивается инеем. После чего срабатывает клапан и открывает подкапотное пространство с горячим воздухом. Мощность резко падает. Лёд оттаивает, и обороты восстанавливаются. По прилёту на базу оба ознакамливаемся с письменным выговором от инженера авиаотдела. Кстати, про таких, как мы, уже было сказано одним лётчиком, сбежавшим из плена: ребята, учите матчасть, бьют больно.

Мне везло, благое время было, топливо без ограничений. Учебные полёты согласно КБП АПВ - 63 г. (Курс боевой подготовки авиации погранвойск) планируешь сам, план надо выполнять, замполётной каждую неделю названивает. В светлое время выполняем полёты на границу, к вечеру короткий передых и учебные полёты день с переходом на ночь. Реально никто не контролирует, главное, чтоб по документам всё сходилось. Бывало настолько уставали, что некоторые элементарные упражнения выполняли "пеший по-конному". Бензин списывали а/порту. В Жёлтом Яре ОПРС находилась не в створе ВПП, а в несколько в стороне от полосы. Приходилось изворачиваться и придерживаться собственной схемы захода. Когда же возвращались с границы после захода солнца, диспетчер заранее предупреждал нашего водителя, звонил на ПВО о начале учебных полётов и уходил домой. Тот, в свою очередь, выезжал, ставил автобус перпендикулярно к центру полосы и включал дальний свет. Точно также и при ночных полётах. Единственное неудобство, каждый раз с трудом дозванивался до комэски, требовалось добро. Тренировочные полёты по маршруту ночью с посадкой на незнакомую необозначенную площадку чаще выполнял в районе ближайших погранзастав. Ориентиром служили сваленные повсюду бочки или брошенная техника, а иначе как проконтролировать точность места посадки?

Однажды переоценил свои возможности, хвостовым винтом обрубил порядочную ветвь. Обошлось малозаметной вмятиной и это стало для меня тревожным звонком. Обычно программа УБП для лётчика штурмана предполагает небольшое количество часов, а весь упор делается на командира экипажа, в том числе полёты по приборам и отработку взлётов и посадок на незнакомые, ограниченные площадки. Посчитал, что это в корне неверно. С тех пор все экипажи, с кем приходилось летать, вовлекал в процесс взлёта, захода и посадки. Начинал с ограниченных площадок, основу основ работы на границе. Благо, керосин вволю. Ульдурский хребет под боком, а там таких пятачков море. Захожу, на высоте 15 - 20 метров зависаю. Лётчик штурман сдвигает блистер, по грудь высовывается, ноги на педалях, наблюдает за ХВ. Хвостовая балка вписывается в просеку. Отлично, при необходимости корректирует по направлению. Б/техник следит за НВ, докладывает, если летят листочки или иголки, нормально. Мелкие веточки, стоп машина, подбираю другую площадку. У меня же задача: следить за режимом, выполнять снижение без смещений и производить посадку. Итак, по пятнадцать - двадцать посадок подряд и в разных местах. Точно также выполнялись полёты в закрытой кабине при заходах на посадку. После нескольких учебных смен постепенно появлялась уверенность друг в друге. Так приобретался навык к совместным полетам. На границе это здорово выручало. Тот кто постоянно летал по "линейки", подбирал площадки вблизи речушек и озёр на предмет осмотра пограннарядом бесхозных плавсредств и др, не даст соврать.

Как-то в одну из первых командировок в начале зимы садился на свежевыпавший снег. Раздувал, как прописано в инструкции, не помогает. Ветра практически не было и пытаясь хоть за что-то зацепится взглядом в вихрящейся белой массе, едва не опрокинул машину. Ощущение потери пространственного положения, как убедился, не зависит от опыта, оно всегда присутствует в подобных ситуациях. Об этом иногда проскальзывали статьи в журналах "Авиация и космонавтика" семидесятых годов, но конкретных рекомендаций, как садиться по острой необходимости и выходить из подобных ситуаций не встречал, а те что были, меня не устраивали. С тех пор с содроганием вспоминал тот случай, пока не решился на заранее обдуманный шаг, вместо полётов вокруг "бани", отрабатывать взлёт и посадку в закрытой кабине. Лёша Ходосов парень понятливый, пилотировал у меня с рабочего места намного чаще, чем в других экипажах. Отрыв от земли, взлёт, заход, снижение до 30 - 40 метров особых затруднений не вызывали, но на посадке было неизмеримо сложнее. Ни с поступательной скоростью, ни вертикально приземлиться так ни разу и не сумел. Лёша покрепче меня был, в последний момент хватал управление и сажал сам. В общем, бросил я эту, на первый взгляд, легкомысленную затею, но одно крепко усвоил, лётчика штурмана следует непременно тренировать помимо курса УБП и давать регулярно летать даже за счёт собственного плана. Так или иначе это когда-нибудь окупиться сторицей. И только много позже, на Колыме, узнал, что гражданские лётчики заранее заготавливали чёрные флажки на штырях и сбрасывали в подобных ситуациях в первом заходе, во-втором спокойно производили посадку.

Но самое удивительное случилось со мной после командировки с Беляком. Непонятным образом его уроки не прошли для меня даром, обратный путь с границы частенько и совершенно добровольно выполнял в закрытой кабине. Тем не менее наука всецело доверять приборам вошла в кровь не сразу.

Хороша биробиджанская область, кабы не болота, комары, духота да влажность. Ложишься и встаёшь с мокрой постели. Жить при ПО теперь приходится у самой проходной, в покосившихся хоромах "от бабы Яги", где постоянно сдвигались железные ворота и круглые сутки визжали дурным голосом. До этого экипажи располагались в городской гостинице, но очередной начальник войск округа, случайно обнаружил лётчиков в верхнем этаже над рестораном "Центральный". Комфортные условия возмутили генерала, и он повысил нашу боеготовность. К зиме ничего не изменилось, "удобства" на улице, в двух комнатках "козлы" для обогрева. В а/порт выезжать затемно, потому хочешь не хочешь, чтоб не замёрзнуть, на ночь принимаем по пятьдесят грамм вонючего гидролизного спирта. Кому жаловаться? Комэска трясётся перед каждой папахой, слова поперёк не скажет за экипажи. Как-то после очередной полубредовой ночи получаю задачу срочно доставить нового замначальника политотдела отряда в село Ленинское. Февраль, держится под - 30. К вертолёту подъезжает уазик, из него вылетает группа комсомольцев из округа во главе с майором. В парадных шинелях с портупеями, в хромовых сапожках. А приказ по округу ещё с осени был: на границу в зимний период форма одежды полушубки и валенки. Не дожидаясь разрешения, комсомольцы заскакивают в грузовую кабину. Я докладываю: экипаж к вылету готов и пользуясь случаем, сообщаю, что в домике холодно, не высыпаемся, может чем поможет? Короче, после своего доклада минут десять выслушивал сказку про белого бычка, про пресловутую "тяжесть воинской службы", про повышенные оклады, начисление выслуги год за полтора и прочую ахинею. И я, мол, бедняга, с вами летаю не один год, а выслуга год за год. На что Лёша Рудый, хронический выпивоха, не выдержал, пробурчал под нос, типа, мой штурманский портфель тоже летает. Рассвирепел я тогда не на шутку, но промолчал.

Со взлёта беру курс п/з Головино. Прикинул, по береговой черте на Ленинское аккурат час с небольшим лёту. Для них достаточно. Поворачиваюсь к б/технику Гулину и с серьёзным видом: у нас БО - 20 (бензиновый обогреватель) сдох. Дважды объяснять не пришлось. Гена слетел в грузовую кабину, склонился над патрубком, из которого бил тёплый воздух и заткнул его меховой рукавицей поглубже. Встал, развёл руками, дескать, обогрев отказал. Минут через десять по всему корпусу дробный топот, чем-то на лезгинку похожий. И чем дальше, тем искуснее. Площадка на Ленинском бетонная, большая, расчищенная. По краям снежные брустверы с метр, проход только к дороге имеется. Сажусь, естественно, почти вплотную левым бортом в противоположную сторону. Вываливают ребятки, а обойти никак. А я что? Садился против ветра. Тяну шаг, зависаю на полметра на пару минут для "надбавки за выслугу", взлетаю. Генка смеётся: созрели, как на костылях передвигаются, жалко смотреть. Не знаю, пошла ли наука впрок, только вскоре перевели экипажи в гостиницу военторга, в большую просторную комнату с батареями во всю стену.

Хабаровск 4 ноября 1974. Правду говорят, счастье пучит, беда крючит. После того, как мне присвоили квалификацию "Военный лётчик 2 класса" наслаждался недолго, ибо прибавилась головная боль. Спирт! Оказывается, он нужен всем, причём позарез, начиная с замкомандира по ИАС, зам по тылу, начсвязи и ещё каким-то доработчикам, не считая, естественное дело, самим экипажам, в командировках почти любой вопрос можно решить. Так вот, если в Ми-4 на щётки стеклоочистителей в 3-х литровом бачке над головой правака плескался чистый спирт, то основной бак на 57 литров заправлялся спиртоглицериновой дрянью. А т.к. над нами ещё выше стоял "обер-шталмейстер", то бишь прапорщик, начальник склада ГСМ, то его алчность не знала предела. В его власти было выдавать спирт и глицерин раздельно, а мог и смешать в отместку. В конечном итоге если экипажу и доставалась одна неполная канистра, то и это почитали за счастье. И вообще, если на земле султыга являлась источником многих бед, то в небе из-за неё разворачивались Шекспировские драмы. Взять хоть один из прошлых полётов при установленном минимуме погоды в талантливом стенографическом пересказе б/техника Михаила Савченко:

Стрельников, с тревогой в голосе:

— Потряхивает...

— Снизимся, послетает, — недовольным тоном Бандурин запрашивает снижение до 300 м и вход в круг.

— Я тебе послетаю! Включай!

— По прогнозу слабое обледенение, командир, — чуть повернув голову, Бандурин подмигивает Мише, — Спишем и так, не впервой.

Вибрация усилилась.

— Оглох?! — медведем рычит Стрельников, — Жми, говорю!

Шутки кончились, подумал Миша. Одеревеневшее, волевое лицо Бандурина неожиданно приобретает обиженно-удивлённое выражение:

— Командир, рука не подымается!

— Включай! — Стрельников уже орёт так, что и без шлемофона бьёт по ушам, — Включай, говорю!

Последствия оказались необратимы. За восемь минут всё содержимое осиротевшего бака, смывая лёд, растворилось в бездушных СМУ.
С третьего поворота до посадки радиообмен и переговоры в кабине больше напоминал последнюю шифрограмму выжившего в бою радиста. Допуск к полётам комэска записал в лётную книжку Бандурина лишь через полторы недели, когда припёрла командировка. Как тут не вспомнить старую притчу о первых вертолётчиках, услышанную из уст того же Эрика Бурхановича:

Госпиталь. Командир Ми-4 проходит ВЛК. Главврач звонит в часть:

— В чём дело?! Ваш лётчик день и ночь не спит!

Через день заявляется его б/техник с большим, завёрнутым в газеты плоским свёртком под мышкой. Отыскивает палату, подходит к кровати командира, разворачивает и ставит перед ним... приборную доску. Минуту командир смотрит на неё, после чего голова набок и засыпает. Через день опять звонок:

— Что за деятель приходил?! Всем медперсоналом будим вашего летуна! Вообще не просыпается!

На утро заходит всё тот же, склоняется к командирскому уху, шепчет:

— Командир, обледенение! Включаю ПОС!

Лётчик вскидывает голову, открывает глаза и чуть ли не кулаком в лоб:

— Я тебе включу, твою мать!

Очередная командировка в Биробиджан обещает быть нескучной. Есть такая "примета", когда суфлёр дополнительной 500 литровой бочки наглухо обмотан заводской целлофановой плёнкой. Б/техник Коля Попович после всех предполётных мытарств, в том числе установки ёмкости, забыл освободить наконечник и выставить его в блистер. Николай, техник знающий, опытный, но временами излишне суматошный. Потому, наверное, и получил в АЭ прозвище Пиночет, хотя, надо полагать, никакой связи с военным переворотом в Чили особый отдел у него не нашёл бы. В итоге, после перекачки топлива в воздухе, новенькая, только полученная со склада бочка приобрела вид недоделанной гармоники. Пока я в состоянии транса мысленно представлял размер предполагаемой дыни, причём от всех начальников сразу, Коля испарился. И у вертолёта его не оказалось. Пока с Рудым крутили головами, объявился.

Отдуваясь, подкатил тележку с воздушным баллоном за контейнер, подсоединил удлинённый шланг и крикнул остолбеневшим механикам:

— Чего уставились? Бочку вытаскиваем и подальше.

— Ты что задумал?!

— Вносить коррективы.

Ситуация патовая. Подумал, если и разорвёт, то, по сути, ничего не изменится. Сняли, оттащили. Покопавшись, Коля приладил шлаг к суфлёру. Не отвечая на дальнейшие расспросы, скомандовал:

— Все ко мне!

Зашипело. Вот уж не думал, что 150 атмосфер способны сотворить чудо, по крайней мере, для нас с Колей. Ярко-жёлтого цвета волны, глухо пощёлкивая, медленно выпрямлялись, пока, относительно, не выровнялись.

— Ну, Пиночет! — Рудый в восхищении причмокнул, — Ну, шылкунчик!

На следующий день плановый облёт с разведчиками левого фланга. Горы закрыты. Вылетели с рассветом. Последняя посадка на п/з Союзной. Заказан обед. Садимся в предвкушении наваристого борща. Встречает нач. заставы с фельдшером. Без головных уборов, бушлаты расстёгнуты. Начальник сообщает, на Помпеевке беда, случайным выстрелом тяжело ранен замполит, лейтенант Затылкин. С отряда уже позвонили, всё на усмотрение командира экипажа.

Я знаю его. Высокий, спортивный, красивый парень, год, как закончил военно-политическое училище погранвойск. Кажется, жена на сносях.
Ситуация безвыходная, Помпеевский хребет закрыт полностью и БИП заставы подтверждает. Единственная возможность добраться туда только по Амуру. Бандурин как-то рассказывал об аналогичной ситуации, когда по погоде сидел на Пашково и с Дичуна потребовалось срочно забрать раненого солдата. Взял карту, каких-то сорок километров. Но каких? Смотрю на Рудого:

— Ну?

— А шо, ну? С Беловым здесь по Амуру ползали. Вот, Пиночет не даст соврать, с нами был.

— Доберёмся, командир, — Коля пальцем ведёт по 2 х километровке, шевелит губами, — Все повороты наперечёт, восемь штук.

Хорошо, когда в экипаже уверен, а вот себе я не очень доверял. Одно дело в простых условиях через провода скакать, а здесь, как по коленчатой трубе продираться. Решение даётся тяжело. Перевешивает то, что русло реки на этом участке достаточно широкое, смогу развернуться. По крайней мере мне так казалось.

— Коля, высаживай всех. Фельдшера на борт. Пусть передадут на заставу и в отряд.

Со взлёта выхожу на средину русла. Сквозь рваную облачность проходят как бы сумеречные лучи. За очередным поворотом навстречу плотная дымка, но оба берега просматриваются. Снижаюсь до 50 метров, вода тёмно-свинцового цвета вызывает невольный озноб. Ещё один поворот, ещё... Левый берег пропал, жмусь к правому. Вот теперь точно не развернусь, мелькает мысль. До склонов рукой подать, кажется, законцовки лопастей вот-вот заденут сосны. Понимаю, что это не так, до них не менее полутора - двух диамеров винта. Облачность прижимает уже до 30 метров. Теперь полёт больше напоминает движение под сводами какого-то призрачного туннеля. Постепенно мной овладевает отчаяние. Пот заливает глаза, не успеваю утираться. Как могу, по Беловски успокаиваю себя когда-то услышанной фразой: "в ком есть страх, в том есть и Бог". Значит прорвёмся, Рррома!

— Какой изгиб? — Коля постоянно заглядывает через плечо Рудого.

— Кажись, пятый...

— Кажись?! Киряльщик х..! — вырывает карту из его рук, — Михалыч, устье Борозовой проходим. Как вправо начнём поворачивать, скорость подгашивай и ближе к склону держись.

Верю на слово. Доворачиваю. Скорость по прибору 60 к/час. Деревья расступаются, смотрим во все глаза. Есть! Чуть левее по курсу проступает четырёхугольник бетона. Спину холодит насквозь промокшее бельё. Захожу. Посадка. Не сразу отрываю ладонь от ручки, пальцы не разгибаются.

Фельдшер убежал, подошёл дежурный, рассказал, как дело было. В районе заставы объявились медведи. Как уже заядлый охотник, замполит решил накормить свежим мясом личный состав. Забежал домой за ружьём, зарядил оба ствола, схватил патронташ и в кузов Газ 66 -го. Потом что-то вспомнил, спрыгнул вниз. Приклад о землю раньше него и заряд картечи с одного ствола под подбородок. Челюсть разнесло. Поднесли носилки. Знаком спрашиваю фельдшера. Отрицательно мотает головой, разводит руками. Жаль очень парня. Выходит, не успели. Дверь захлопнута. Взлетаю в сторону Помпеевской долины. Взлётный режим. Максимальный набор высоты. По высотомеру 800 в наборе. Вышли из облаков. Ясно. В нескольких километрах левее зловещим клыком выступает вершина горы Царь. Беру курс на Жёлтый Яр.

Надо сказать, на Помпеевке и до этого трагического случая происходило неладное с медвежьей тематикой. Предыдущего замполита со служебным несоответствием в одночасье убрали в отряд. С вышки сообщили, медведица с медвежонком к заставе подошла. Так тот не нашёл лучшего, как схватить в оружейке гранатомёт и выпалить в косолапого. Ошмётки мяса со шкурой ещё потом месяц скармливали служебным собакам. Что же касается медвежонка, то годовалую самку "усыновили" всей заставой и назвали "Машкой". Росла в достатке, развлекала пограничников, пока не попала под заднее колесо Газ 66. Что-то там придавило, она перестала расти, но характер изменился, принялась огрызаться и вредничать. Первым прочувствовал на себе новый повар. Прежний до самого увольнения приучал "Машку" к солёным огурцам. Только завидит белую куртку и к погребу, дежурит. Тот в первую очередь доставал ей в миске огурцы, она хватала и жрала. А молодой стал мороженое мясо доставать, как выложил на край, так она со злости хвать его лапой по голове. Он кувырк вниз. Сразу не понял что стряслось, второй раз поднялся без огурцов, опять по кумполу получил. Хорошо, увидели, подсказали.

В конце декабря транспортный полёт. Загрузили продукты под завязку, даже сопровождающего не взяли. Начали с п/з Благославенное и так по Амуру по всем заставам вплоть до Пашково. К обеду выгрузили последнее, собрались вылетать, выбегает солдатик. Приказ из отряда, ночёвка в Пашково, утром с катера забрать важного китайца с сопровождающим. Плетёмся на заставу, обида гложет, предпраздничный ужин в ресторане накрылся. Захожу в канцелярию, у начзаставы вид не лучше, у покойного отца сороковины и помянуть нечем. Смотрит так жалобно:

— Выручай, Михалыч, сгоняй до Архары.

— А там как?

— Позвоню, архаровцы встретят.

Зеленчука помню ещё с отряда, не подведёт. Каких-то 70 км на малой высоте, да такого ПВО здесь ещё не придумали, проверено. Полная поддержка экипажа. Через час с хвостиком в комнату затащили здоровенный ящик со всем, что полагается для поминок. Помянули. Утром капитан лично принёс к борту десятилитровую канистру со свежайшим пивом. Сказал, заказывал отдельно, для лётчиков. С пассажирами вылетели только к вечеру. После захода солнца подходим к Жёлтому Яру. Странно, полный мрак, лишь отдельные огни фонарей. Диспетчер ушёл домой, с этим ясно, но почему ВПП не освещена? Автобус должен был занять своё место у полосы, как и предупреждал я механиков перед вылетом. Сели на стоянку, никого. Автобус стоит у КДП! Коля Попович не был бы авиационным карацюпой, если б не отыскал механиков в балке. Замок сломан, дверь прикрыта. Короче, нашли канистру с остатками султыги. Оба вусмерть. В отряд нельзя, договорился с бабкой в кочегарке, оставил на ночь. На следующее утро ранний вылет. Приезжаем. МП-44 тарахтит, механики крутятся вокруг расчехлённого вертолёта. В японской армии, я где-то читал, офицер имеет права наказать подчинённого не ранее, чем через трое суток! Мудро. Но здесь не Япония. По приезду в отряд, за полчаса до отбоя позвонил в казарму, вызвал механиков на плац (60 ; 80) и объяснил, что в качестве шефской помощи требуется очистит его ото льда и снега. В 5 утра доложили. В 8 утра выехали на аэродром на парковый день.

С весной все те же проблемы, китайцы интенсивно нарушают пограничный режим. Учащаются оперативные полёты на поиск нарушителей границы, погранрежима, бесхозных плавсредств.
Постоянные облёты КСП с разведчиками на борту, съёмки сопредельной территории. Изредка транспортные полёты. Начальники застав рассказывают, пароходы с  хунвейбинами мотаются по Амуру, агитируют, в смысле, снимают штаны и зады выставляют в нашу сторону. На п/з Екатерино-Никольское замполит решил по-своему агитнуть. За сутки подготовились. Только "красногвардейцы" за штаны, с заставы портрет Мао в полный рост! Так отучали и "хунов", а потом и каких-то цзаофаней. Погранцы шутили, это те же "хуны", деликатно выражаясь, только в целофане.

В начале лета на базе меняем очередную машину, экипаж в том же составе. Механики те же самые. Попович нарадоваться не может, понимают по одному взгляду. Давно мечтал поглазеть с вышки на сопредельную территорию. Свободное время наконец выдалось на п/з Амурзет. Китайцы строили рокадную дорогу. Оптика сильная, наблюдал больше часа и удивлялся, за всё время ни единого перекура. Работали, как заведённые, ни разу спины не разогнули. Совещание закончилось, разведчики отправились в столовую. Ко мне подходит начзаставы:

— Разведка остаётся ещё на сутки, можете вылетать. Да, картошка нужна? Шефы с баржи сгрузили за год вперёд, складировать уже некуда.

— Кто же откажется?

— Сколько?

— Ну, мешка по три на брата.

Ежов, добрейшей души человек, частенько снабжает экипажи, то свежей рыбой, то дичью. Мы все ему были благодарны, потому как в Хабаровске в магазинах шаром покати, консервы да хлеб.

— По три чувала? — он с сомнением косится на меня, — Не тяжеловато будет?

— В авиации, что б ты знал, свой груз не груз!

Минут через двадцать в канцелярию заглядывает запыхавшийся дежурный по заставе. Вертолёт загрузили. Ещё раз поблагодарил Ежова и отправился на стоянку. Экипаж на месте, двигатель прогрет. Попович с Рудым ухмыляются, с чего бы это? Раскрутил винты, тяну шаг, уже взлётный режим! Первое впечатление, машина пришвартована на газовочной площадке. Коля хохочет, тыкает пальцем вниз. Выключаюсь. Открываю дверь в грузовую кабину. Батюшки! Картофель под самый потолок до самых створок. Подсчитали, ровно девять китайских чувалов, только в каждом, мешков по двенадцать нашенских! Полчаса дожидались разгрузки.

После взлёта беру курс через п/з Пузино, иду на высоте 10 метров правее линии ЛЭП Амурзет - Пузино - Благословенное. Не помню сколько раз смотрел в детстве фильм "Валерий Чкалов", но эпизод пролёта прославленного лётчика под Троицким мостом впечатлил на всю жизнь. А в Пугачёве за пару месяцев до выпуска меня осенило когда-нибудь повторить этот героический поступок. Мысль проверить себя, понять чего стою, как лётчик, не оставляла все последующие годы. Уже будучи в командировках много раз откладывал, обзывал себя камикадзе. Да видать, пришло время, другого случая может не повториться, на борту постоянно пассажиры. На траверсе острова Пузиновский высота линии около 8 метров. До этого десятки раз здесь проходил, прикидывал, рассчитывал. Сейчас или никогда! Разворот влево со снижением, земля стремительно набегает, справа мелькает опора и сразу набор высоты. Уфф! Позеленевший в лице, Коля Попович крутит пальцем у виска. Рудый так и ничего не сообразил. Дурная привычка заполнять бортжурнал со взлёта до посадки в первые десять минут полёта, не позволила ему испытать должный аффект. Коля же до самого аэродрома отмалчивался, искоса, встревоженно поглядывая на меня. Я его понимал. Уже в центре города нащупал неприкосновенные 25 рублей на подарок супруге, остановил автобус у ресторана Центральный и предложив обоим сойти, отправил транспорт с механиками в отряд.

Прошла неделя, уже и забывать стал свой "подвиг", да вот ЛЭП не забыла, напомнила... Взлетаю с п/з Благословенная с группой разведчиков, иду на Амурзет. Ветер у земли северный, порывистый, дым с труб срывает. Жмусь к Амуру, снижаюсь пораньше, чтоб правым разворотом зайти на посадку. Внезапно, точно в фильме ужасов, в левой части фонаря всплывает тетива кабеля и начинает перетирать переплёт. Счёт на мгновения и винт намотает эту дьявольскую паутину. Скорость резко падает, будто кто-то тянет за хвост. Трудно сказать, что спасает нас, возможно, срабатывает навык, заложенный всеми тремя инструкторами. Без резких движений, со скольжением, блинчиком, блинчиком ухожу вправо. Обошлось обломанной стойкой антенны по левому борту.

Начало августа. В горных участках жара переносится ещё тяжелее. В дневные часы влажность воздуха доходит до 98%. Каждый в экипаже спасается по-своему. Рудый в майке, Попович по пояс голый, я вообще в трусах. Блистеры сдвинуты, единственное спасение, сквозняк. Пьём постоянно и через пот всё моментально выходит. Спустя пару дней в пояснице стрельнул первый звонок и, к сожалению, далеко не последний.

Во второй половине месяца, как обычно, транспортный полёт по горным заставам. С п/з Союзное уже идём напрямую в Жёлтый Яр. Ближе к вечеру температура воздуха немного падает, за бортом + 25. Одно желание, добраться до аэродрома и искупаться. Прошли траверс села Новотроицкое. Хлопок по плечу, рука вперёд:

— Медведи! Снижайся!

Точно по курсу переваливается медведица, следом два чёрных комочка. О, боже! Когда угомонится?! Ведь поклялись завязать с этим делом до осени. А сейчас это скорее самоубийство, на борту около 300 кг требующей ремонта радиоаппаратуры с четырёх застав. Убеждать бесполезно, отрицательно мотаю головой.

— Снижайся, команд...

Дальше следует кратковременный обрыв связи. Коля внизу, прилаживает своё орудие 12-го калибра. Оно у него всегда в готовности. Картечь закипает в стволах.

— Михалыч, держи чуть правее. Ниже!

Из безвольного положения, тело Рудого, в прохудившейся майке, принимает вертикальное положение. Похоже, охотничий азарт сроден с эпидемией чумы. Голос разума сдаётся, подгашиваю скорость. Снижаюсь. Болотистые озерки, мелькая в предвечерних лучах, розовато поблескивают. Вот она! Размашистый бег объятого страхом животного по-своему красив и стремителен. Медвежата постепенно отстают, но держатся рядом. Выстрелы практически сливаются. Перекатившись через головы, оба замирают бурыми шариками и тут же уходят из поля зрения. Мысли, как таковые, отсутствуют, действует лишь инстинкт скорее убийцы, чем охотника. И никто из нас в этот момент не задавался вопросом, зачем нам столько дичи? И как затянем на борт 300-килограмовую гору мяса?

Медведица в каких-то метрах. Её бег сопровождают ошмётки болотной травы и грязи, чувствуется, она ещё полна сил. Очередной дуплет ставит точку этой безумной охоте. Разворачиваюсь, посадку рассчитываю, как можно ближе к трофею. Осложняет отсутствие ветра, ни одна травинка не колыхнётся, зелёные лужи несутся застывшими бельмами. Гашу скорость загодя, 80.. 60... 50... Высота 15... 10... 5... Зона воздушной подушки, вертолёт должен зависнуть... Хрен, сыпется, будто её вообще не существует в природе. Наддув максимальный, едва сдерживаюсь, чтобы не подорвать шаг-газ, тогда точно впечатаюсь по самое брюхо. Кочкам высокая. Сяду, неизвестно чем обернётся. Казниться поздно. Мелькнуло, у Лапина была почти схожая ситуация, из-за кочки завалился на бок. Вот он, бессмертный парадокс Гегеля: "История учит человека тому, что человек ничему не учится из истории".

Теперь одно на уме, выкарабкаться с этого дерьма! Хорошо бы по-Бандурински приложиться передними колёсами, только где твердь? Сплошное болото. Выдерживаю взлётный режим, чуть отдаю ручку. Скорость увеличивается незначительно, машина продолжает сыпаться, колёса чиркают по воде. По-настоящему приходит страх, подмывает взять на себя, а в ушах Беловское: блинчиком... блинчиком. Ручка зафиксирована в том же положении, нагрузку держать трудно, не до триммеров. Цепляюсь уже осями. Вынужден немного взять на себя. Вертолёт чуть взмывает, теряет скорость и вторично, теперь уже четырьмя колёсами, рвёт жижу. И опять ручку на себя и снова вперёд. Машина со стороны скорее всего напоминает взбесившуюся ковбойскую лошадь. По бортам, по остеклению, через винт бьёт фонтанами грязь, сгустки ряски влетают в открытую кабину. Кажется силы на исходе, хочется бросить всю эту бессмыслицу, плюхнуться в кочкарник и будь что будет. Спокойно, Рррома, блинчиком, блинчиком... То ли топливо подработал, то ли ветерок потянул, но вертолёт затрясло. Замер, жду, скорость медленно, слишком медленно стала нарастать, 40... 50... 60... Спасибо вам, Юрий Николаевич!!! Спасибо за науку! Только в коня ли корм?

В пятницу 23 августа 50 часовые регламентные работы. В кои веки подряд два дня нет вылетов. На восемь вечера заказан столик в "Востоке", как-никак, день рождения. Зачехлили к обеду. Только приехали в отряд, звонок оперативного дежурного, бывшего начальника заставы с Головино. Знакомы с ним. Рыжий, широколицый, веснущетый здоровяк и кот его под стать хозяина, такая же мордастая рыжая бестия. Когда увидел впервые кота на его рабочем столе, поразился таким сходством. Верно говорят, животные постепенно приобретают черты своего хозяина или наоборот? Прихожу в штаб, а он мне новость по-секрету, замполит АЭ инкогнито едет инспектировать экипаж. Вот те, бабушка, и Юрьев день! Бреду в нашу фанзу. На крыльце растерянный Рудый с какой-то полукруглой алюминиевой ёмкостью. На скамье корчится от смеха Попович. Останавливает ужасающе-знакомая вонь. Крыльцо в коричневой пене. С трудом признаю пятилитровую канистру, добытую у начпрода для питьевой воды. Так вот почему не нашёл на борту! Не ожидал от Лёши. Оказывается, в тайне решил мне к этому дню подарок приготовить, брагу. Неделю держал под крыльцом, наглухо закрытую, вот и раздуло. Счастье, что открыл на улице, не в помещении. Коля сказал, гейзер выбило метров на пять и осталось всего ничего. К вечеру едва управились с наведением порядка. Короче, праздник был испорчен. Посидели в "Востоке", выпили по стопке фронтовой, вернулись рано. У Тищенко нюх, как у собаки и никакое день рождения для него не оправдание. Это была наша последняя встреча. Вскоре обнаружилась у него саркома, в госпитале скончался. Царствие ему небесное! Всё же человек был неплохой, за всё время никому ни единого выговора.

В 5 утра вылет по обстановке на п/з Кукелево. Саму заставу от русла реки отделяет ворох заливов, а по весне и вовсе не понять где что. Вот и выставили подальше для наблюдений брандвахту, где периодически нёс службу пограничный дозор. Если в общих чертах, произошёл курьезный случай, по своей абсурдности переплюнувший многие солдатские "подвиги". К вышке, где находился пограничник, неожиданно подошёл молодой китаец и что-то принялся бормотать. Естественная реакция, спуститься, задержать и ракетой доложить на заставу, была сходу отвергнута бравым бойцом. Его можно понять, только заступил на пост и единственная возможность пол дня приятно отдохнуть нарушена каким-то чуркой! А ведь его ещё до вечера охранять надо, делиться пайком! Махнул дулом автомата в сторону Амура, дескать, дуй откуда припёрся! Тот ушёл, но потом опять вернулся. Итак, шесть раз, как выяснили следователи. И только на седьмой он вызвал тревожную группу. В китайце же меня поразила экипировка. Прежде, чем забраться на борт, попросился по малой нужде. Ждать пришлось долго, на нём оказалось пять пар шаровар и все с завязками. Вот это выдержка! У меня бы терпение лопнуло.
Быть бы нач. заставы уволенному в запас, да начфиз округа защитил. Валерий Михайлов четвёртый год берёт все призы в округе, мастер спорта по боксу в полутяжёлом весе! Неординарный, бритоголовый здоровяк с собственным методом работы с подчинёнными. В канцелярии висели наготове две пары перчаток, после отбоя приглашал нарушителей дисциплины и вручал перчатки: защищайся! По второму разу ему никто из бойцов не попадал. Многое ему прощалось. Но однажды не сработало, прислали рьяного замполита. Валера долго терпел стукачество Лёвы. Как-то заночевали там, так он до ночи упрашивал меня привезти ему нормального замполита. Разумеется, мы оба были навеселе. Потом где-то месяца через два вдруг встретил его в Хабаровске, назначили начальником стройроты. Разговорились. Несколько раз вызывал Лёву на задушевный разговор, обещал исправиться, не помогает, опять за своё. Схватил его за грудки и через окно вместе с рамой вышвырнул. Теперь вот новое место, а методы старые. Через месяц стройроту было не узнать, отморозки, пьяницы, злостные самовольщики, они выполняли план на 105 процентов. Но и здесь донесли, уволили, а жаль.

С Кукелево в Жёлтый Яр вылетели во второй половине дня. Высота полёта 300 м, облачность 2 - 3 балла. Солнце сияет. Настроение прекрасное. Случайно прослышав о прошедшем дне рождения, Валера вручил мне новенькие боксёрские перчатки. Я отшучивался, лётчик и бокс вещи несовместимые. Но он заверил, повесь на стену, как ружьё в спектакле, однажды пригодятся. Надеваю одну на руку, с намёком показываю Рудому:

— Гляди, применю! Приди ещё раз под утро полупьяный! В каком дровянике тебя в последний раз угораздило вымазаться углём?!

Коля смеётся:

— Бесполезно, бурого угля из Ушумунского месторождения ему здесь на тысячу лет хватит.

Рудый с ухмылкой хлопает по портфелю:

— Мало будет, с Донецка ишо хлопцы нашолкают.

Подходим к Жёлтому Яру. Слева тянется хр. Улдура, по курсу небольшое кучевое облако. Ослепительно-белое, похожее на громадную, скособоченную песцовую шапку. Обходить нет времени, до закрытия буфета 20 минут. Буфетчица обещала оставить на экипаж по коробке зефира в шоколаде. Через день вылетаем в Хабаровск, хоть что-то привезти домой.

Ныряю. Моментально темнеет, словно день внезапно угас. Вот, никогда бы не подумал, а снаружи такое пушистое. Стало сильно потряхивать. Попович машет, давай назад! Да видать, раздумывал слишком долго. Кому-нибудь слон ударял под зад? Это даже ни в какое сравнение не идёт, ощущение, будто выстрелили тобою из пушки, как у Менхаузена и тут же провал в бездну. Стрелка вариометра вращается чуть ли не во все стороны. Такое чувство, что швыряет вверх и вниз одновременно. Левым креном под немыслимым углом разворачиваюсь на обратный курс. Напоследок чувствительным ударом бросает резко вниз. Вываливаемся, как с того света. Высота чуть более ста метров. Свет во всю режет глаза. Удивительно, как вертолёт не развалился на части. Низкий поклон конструктору Милю, что создал машину, рассчитанную на подобных идиотов, верно, хорошо знал лётный состав. А ведь Марфель предупреждал — никогда не входите в кучевую облачность!

В продолжение этой нерадостной темы хочу добавить, что, к большому сожалению, я был не одинок. Подобным образом, как я понял из письма однокурсника Николая Левина, едва не поплатился жизнью на острове Кунашир наш товарищ Коля Дорожкин. Он был вынужден сесть на склон вулкана Тятя, решив пролететь через его дымку. Погиб со всем экипажем Ми-8 однокашник Керас. Возвращаясь из командировки, Витандас решил пролететь над искусственным орошением, в результате врезался на большой скорости в землю. Почему же фортуна улыбнулась мне? Ответ, вероятно, услышу лишь Там.

Понедельник. В 7. 00 отъезд на аэродром. В 9.00 вылет на правый фланг с начальником 63 ПО. С вечера легли рано, всем экипажем, часов в 11. В 6 утра будит солдатик с БИПа, встаём, а Лёшина койка пустая. 6. 20, Рудого нет. Идём с Колей в столовую, в горло ничего не лезет. Попили чай. Повар приготовил "термосок" с собой. Подъехал автобус с механиками. Смотрю на часы, 6. 50. Что делать? Что делать? В такой ситуации и Чернышевский не помощник. Зарубить вылет? Матчасть неисправна? Закономерный вопрос, почему накануне не доложили? Вылетать без штурмана? А появится в отряде, обязательно попрётся к оперативному дежурному. И мне капут. В общем, куда не кинь, всюду клин. Подбегает Попович, предлагает ехать одним, а там найти причину. Тоже не выход, этот же гад здесь будет. Не дураки, догадаются. Коля толкает: оно идёт. Непонятно с какой стороны появился, едва залезает в автобус. Несусь к оперативному дежурному, хватаю штурманский портфель. В 7. 05 отъезжаем. Рудый храпит на заднем сидении. Жёлтый Яр. Попович с механиками готовят вертолёт к вылету, прогревают двигатель. Я к синоптикам. Прогноз хороший на весь день, горы открыты. На КДП к диспетчеру. Бобров: ПВО в курсе. Потом допытывается, когда же я привезу свой мотоцикл? Его разваливается, путина началась, горбуша попёрла. Привезу, привезу. А в голове: как бы самого не попёрли. Мало того, что командиру АЭ не доложил обстановку, так ещё забулдыгу за собой тащу.

На КДП поднимается начальник а/порта Попков. Показывает на дорогу: к вам едут. Галопом к вертолёту. Коля молодец, с механиком Рудого угнездили на своём месте, с головой провалился в блистер. Из УАЗика выходит полковник Цаганков. Прикладываю ладонь к козырьку, докладываю о готовности. Озабоченно машет, здоровается за руку, поднимается в грузовую кабину. Для него мы солдатскую ватную подушку обернули новеньким лопастным чехлом, по прилёту обратно на створки. Цаганков мужик что надо, без амбиций, экипажам по пустякам слова не скажет и мы отвечали ему взаимным уважением. В чём это заключалось? Взять хотя бы прогноз, по которому можно принять двоякое решение на вылет и всё станет ясно. Задачи, которые Цаганков ставил на земле и даже коррективы в воздухе с его стороны, старались выполнить до конца, вплоть до существенных нарушений НПП. В противном же случае всегда можно сослаться на массу объективных причин. Думаю, с этим встречались многие экипажи и наглым начальникам отвечали подобным образом. В конце концов, решение на вылет принимает только командир экипажа.

Взлетаем. Ставлю курс на Екатерино-Никольское, далее с посадками по всем заставам. Рудый зашевелился, пытается пилотировать. Попович с яростью натирает ему уши. Кажись, помогло: моргает, достал бортжурнал. На п/з Союзном без выключения, нач. заставы на борт передал какой-то пакет. Коля оборачивается вниз:

— Начальник сюда просится.

Киваю. Цыганков поднимается:

— Командир, до Помпеевки по Амуру. Пониже сможешь?

Киваю. Со взлёта выхожу на русло, жмусь ближе к берегу, высота 30 метров. Справа, рядом, почти над головой грозно возвышаются лесистые склоны сопок. Красота необыкновенная, но всё смазывает поганое состояние. Не приведи Господь, эта пьянь что-нибудь брякнет.

— Давай по фарватеру, мне надо кое-что рассмотреть, — горланит Цыганков, — И, пожалуй, чуть ниже.

Киваю. Снижаюсь до 15 метров, жмусь к противоположному берегу. Частые изгибы русла заставляют быть на пределе. А водная гладь подразнивает, манит к себе. Понемногу с души отпускает. Давно заметил, полёты на предельно малых высотах поистине благотворны, вылечивают от угнетённого состояния духа. Очередная извилина. Опа! Прямо по курсу дымит чудо прошлого века, пароход "Дружба". Как из фильма Волга-Волга. Гребное колесо с деревянными лопастями за кормой лихо пенит амурские волны. Сближаемся. Картину портит скопище хунвейбинов на палубе, на пристройках, у самой трубы. Машут цитатниками, что-то орут, грозят кулаками. Снижаюсь до предела. Со стороны, ревущий вертолёт, похоже, идёт на таран. Мелькают скрюченные фигурки, летит навстречу несуразная мачта с гроздьями мудреных фонарей, антикварными динамиками и уносится назад.

Цыганков скалит зубы, хлопает по плечу и уступает место б/технику. Бросаю взгляд на Колю. Он хватает карту с приборной доски, какое-то время вглядывается, затем уверенно тычет в следующий излом, изображая рукой крутой поворот. Набираю небольшую высоту, подгашиваю скорость, правым разворотом вхожу в устье речушки Помпеева. На площадке встречают офицеры. Через час деж. по заставе приглашает на обед. Поповичу:

— Гляди, опять развезло, не надо было воды давать.

— Обойдётся, постерегу. А ты иди, ждать будут. Мы здесь перекусим. Я ему банку горчицы со столовой прихватил, на хлеб вывалю, сожрёт, протрезвеет.

Отказался от наваристого борща, но не устоял перед солдатской миской с крупными кусками желтоватых сотов, с налипшими кое-где пчёлами. Белый, ноздреватый, тёплый заставской хлеб, политый густым, ароматным мёдом, вызывает, больше, восторг, чем насыщение. Запиваю крепко заваренным чаем и не могу остановиться. Останавливает шум за дверью. Совещание закончилось! Не успел, Цыганков обошёл вертолёт, повернувшись спиной, отлил в сторонке. Оборачивается, показывает Рудому на свои часы:

— Если через Пашково без посадки, во сколько будем в Жёлтом Яре?

Опережаю, брякаю на глаз:

— Через час пятьдесят, товарищ полковник.

Не тут-то было, Лёша бросает вниз свою задолбанную прибаутку:

— В шесть секунд, товарыш командир.

Не знаю, что отвлекло Цыганкова, он уже пошёл и фразы, по-видимому, не расслышал. А может, вида не подал. У меня возникло неодолимое желание по прилёту хорошенько вмазать Рудому в глаз и непременно без перчатки. За все его похождения разом, в том числе и за регулярный "стук" на всех членов экипажа. Как коммунисту с большим стажем, бывшему шахтёру многое сходило с рук и с этим приходилось считаться. Единственная его заслуга: в жаркие дни, когда за бакал пива, казалось, отдали бы всё, а в карманах пусто, мы наскребали по сусекам всю мелочь и если набиралась пара рублей, отправлялись в городской парк. Вечерами на одной из аллей собирались любители шахмат, играли под интерес. Рудый, бывший мастер спорта по шахматам, за час с хвостиком выигрывал пару-тройку партий и мы с облегчением шествовали в "Амур". В последний раз не повезло, нарвался на одного старикашку, проигрался вчистую. Оказалось, местный чемпион Биробиджана. Даже денег с помятого гусара не взял. А вообще, на Лёшку я зла долго не держал, мне его было по-человечески жаль. Я уже дослуживал, когда каким-то образом дошла весть, Рудый умер. Подумал, пусть и ему земля будет пухом!

В конце месяца убываем в Хабаровск, ресурс выбит со всеми плюсами, остался на перелёт. И опять наваливаются наряды, лекции, собрании, учебные дни, зачёты. Из сапог и портупеи почти не вылезаем, за исключением редких полётов. Как тут не понять декабристов, отдававших жизни за свободу народа. Словно в утешение, хорошая новость, Юрия Николаевича назначали на должность начальника штаба. Время обеда, иду по коридору. Дверь с табличкой "Начальник штаба" открывается, выходит Белов, но заметив меня, заводит в кабинет, защёлкивает замок, усаживает. Смотрит строгим взглядом поверх очков:

— Ну что, Рррома, доигрался?!

Знаю его приёмы. Уныло качаю головой. Улыбается:

— С какой новости начать? Если с хорошей, то в недалёком будущем на переучивание с тобой поедем. Из Благовещенска уже отправили в Тбилиси первые экипажи.

Воспринимаю без особого восторга:

— Какая разница на чём летать, Юрий Николаевич? Лишь бы летать!

— Не скажи. Один знакомый экипаж на Большом прокатил на Ми-8. Фантастика! Ещё Беляка прочат на замкомэску, грозил, возьмётся за тебя. Бандурина переводят на повышение в Благовещенск.

— Здорово! А плохая новость?

— В госпиталь идёшь. Скрябин сказал, у тебя ВЛК закончилась, послезавтра на Базу Каф, ложишься на стационар. По возвращению получишь новую машину и в командировку.

— Опять с Рудым?! — Кто-то наверху так и не услышал мои мольбы.

Смеётся:

— С Ходосовым пойдёшь. Доволен?

— Не то слово!

Повернувшись к сейфу, открывает дверцу, чем-то там булькает, достаёт две неполные рюмки:

— От Котлера наследие. Давай! Гордись, Рррома, не всякий начштаба тебе предложит, — вздыхает, — Кончились мои командировки.

— Юрий Николаевич, а кто вместо вас?

— Точно не знаю, ждём командира звена из Благовещенска.

В отличие от начштаба, в госпитале узнал точно. Сижу в курилке, смолю папироску, почитываю, что оторвал для своей предстоящей нужды. На газетный клочок упала тень.

— Куфнер, привет! — в селезёнке болезненно ёкнуло. Подымаю голову. Не может быть! Уфы?! Мой заклятый друг Витя Кравцов!

Приехал с единственной просьбой. Пока моя семья на западе, вселиться временно со своей семьёй в мою квартиру. Особая злопамятность мне не присуща, к тому же однокашник. Лезу в карман, вручаю ключи.

На построении Беляк доводит мне состав экипажа, убывающий на смену в Биробиджан. Лётчик штурман Алексей Ходосов, б/техник Михаил Савченко. Оба намного старше меня. Надёжные проверенные мужики. Мне и до этого приходилось с ними летать. Лёша, хотя из двухгодичного набора, отличный штурман. Савченко специалист, которых поискать. Уже на аэродроме перед выруливанием Вадим Григорьевич, в качестве доброго напутствия, показывает мне кулак. В ответ ему демонстрирую большой палец, дескать, ни за что и никогда! Знал бы я, как судьба обернётся...

Переучивание на Ми-8 прошло обыденно. А запомнился больше лаваш, за которым бегали в овощной магазин за территорией городка, где сдачу давали вином на разлив с пучком свежей зелени. Везде торговали усатые дядьки, у которых даже купить коробку спичек, то рубль лучше не давать, сдачи не допросишься. Горцы, сидят высоко, не слышат! Месяц писали конспекты под диктовки Махова и других преподавателей. Сдали зачёты и обратно на Дальний Восток. Потом опять сборы, но уже в Благовещенске. А там наши: Костя Тырин, Серёжа Клопов, Миша Шматок. Первый полёт с п/полковником Мозгуновым на Ми-8 произвёл, конечно, сильное впечатление. После Ми-4 это, как бы с фронтовой "полуторки" пересесть на мерседес. Чуть ш-газ взял, а ощущение, будто своей же рукой на небеса себя возносишь. А вот запуск двигателей, пока не привык, действовал угнетающе. Вначале пронзительный визг, словно за спиной десятки ведьм верещат, а потом тянутся слопать, железными зубами дробно клацают.

Далее по накатанной, учебные полёты, допуски. Вызывает Беляк и доводит, что в интересах службы, пока экипажи полностью не будут готовы к полётам на границу, мне предстоит отработать пару месяцев на Ми-4. Отработал. Последний перелёт в Хабаровск. Этот день запомнился на всю жизнь. Зарулил на стоянку, выключился. Ребята ушли на обед, а я какое-то время сидел в кабине и что-то не отпускало, не давало так вот запросто выбраться из пилотской кабины. Напоследок дошло, я прощался с винтокрылой машиной. Всё гладил ручку, сжимал в ладони ш-газ, трогал пропылённую приборную доску, бездумно сдвигал блистер, словно хотел сказать Ему на прощание известное только нам обоим. Может, то, что я сроднился с Ним, а теперь нас разлучают?

Ми-4 приглянулся мне ещё семилетним мальчиком, когда впервые увидел его вблизи, громко ревущим, с вращающимися винтами, с лётчиком, сидящем высоко под самой крышей пилотской кабины. В училище мне особо нравился процесс занятия рабочего места командира экипажа. Для этого надо было подойти с левого борта к люку аккумуляторного отсека, схватиться рукой за первый поручень, левую ногу поставить на сварной приступок и подтянувшись, воткнуть носок правого сапога в потайную ступень. И так поднимался, пока не опускал левый сапог на "ухо миля". Оставалось лишь схватиться за ручку рамы остекления фонаря и правой рукой сдвинуть за рычаг дверь пилотской кабины. Не знаю, как для кого, но для меня это казалось священным ритуалом. Я получал безмерную радость, словно поднимался в кабину тяжёлого бомбардировщика Пе-8 времён Второй мировой войны, где под каждым из четырёх капотов бился живой, "пламенный мотор" АШ-82. В тот раз так до конца и не осознал, что творилось у меня в душе. Лишь в конце службы, на Колыме, когда выполнял свой последний полёт, день вылета который сам же себе и назначил, наконец, прозрел. Там, в Хабаровске, прощаясь с Ми-4, пусть не по своей воле, но я предавал его. Предавал, как друга и боевого товарища, отдавшего мне всё для того, чтоб я осознал себя настоящим лётчиком. С "восьмёркой" было проще, я почти не думал о ней, простился без особого сожаления, а поршневую "четвёрку" долго не мог забыть. Она и сейчас мне частенько снится, живая, горячая, с неистребимым запахом пилотской кабины, с белыми, дымными кольцами первого утреннего выхлопа, а я бесплодно тянусь лицом к пыльному, темно-зеленому борту. Если б можно было вернуть юность, и вымолить прощение...

Первая командировка на Ми-8. В составе нового экипажа лётчик штурман Лёша Хаймёнов, б\т Валера Поляков. С аэродрома "Большой" в командировку вылетели с группой инспектирующих офицеров округа сразу на правый фланг 63 погранотряда. До вечера управились. Горы закрыло. После захода солнца взлетел с Головино. Пошёл снег, но видимость сохранялась в пределах четырёх - шести километров. При подходе к Жёлтому Яру удивило обилие огней, особенно у здания аэропорта. Загадку разъяснил вымотанный до предела Попков. Две недели назад поступила сверху команда подготовить город, дорогу и прилегающие к ней заборы, вплоть до аэропорта, к возможному приезду Генерального секретаря ЦК КПСС. Только тогда вспомнил, в выпуске новостей часто сообщали о поездке Брежнева по Транссибу. Но причём здесь Биробиджан? А вот в обкоме партии так не думали.

Крупными хлопьями пошёл снег. Небольшая площадь перед зданием дымилась в свете прожекторов. Было чему удивляться. На старый, выбитый асфальт, на многочисленные лужи, на снег самосвалы вываливали горячий битум, который немедля втаптывался катком. По дороге в отряд фары на поворотах выхватывали из темноты зелёные, свежеокрашенные выправленные изгороди. А в центре города вообще творилось немыслимое. Под мокрыми хлопьями весенного снегопада покрывали побелкой фасад здания гостиницы "Центральная"! Так в подавленном состоянии и ввалились в отрядный "отель". Хорошо хоть маляры до "Востока" не добрались, а то где бы отмечали успешное начало командировки?

Правда, одно портило настроение, в течении всего срока законспектировать по три работы В.И.Ленина. Когда?! Постоянные вылеты чередовались парковыми днями и регламентными работами. К вечеру не то что ручку взять в руки, ложку ко рту донести лень. Откладывали на потом, иногда пописывали, потому как привезти пустой конспект было весьма чревато. В тумбочке кто-то забыл потрёпанную книжку с половиной вырванных страниц. Перед сном открыл. Н.В.Гоголь. Повесть "Шинель"! Вспомнил, я же перед отлётом на складе шинельное сукно получил! Училищная, как решето, продувается насквозь. Не откладывая, на следующий день у отрядного начвеща выпросил тюк ваты и прочие аксессуары. Узнал адрес ближайшего портного. Прикинул финансы, свободных оказалось целых десять рублей. Маловато. Пошёл к начпроду, в счёт будущих заслуг выбил тушку мороженого барана. Выкроив свободный день, на своём автобусе отправился к небезызвестному мастеру, обшивающему местных пограничников. Встретил маленький, сухенький старичок с чёрной ермолкой на лысой головке. Поторговались, не без этого. Накинул пятёрку. Через неделю явился пешем порядком со всем экипажем. Выносит. Одел, сидит, как влитая, только, похоже, он затолкал под подкладку всю мою вату. Грудь колесом, плечи как у Поддубного. Не подходи! Пуля не возьмёт! Выбирать не приходилось. Поблагодарил мастера. Ну, как у писателя: "и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал". А капитанская шинель мне ещё долго служила, вплоть до увольнения в запас.

Начало весны. Вернулся с границы. Смотрю, рядом с нашей стоянкой армейская восьмёрка. Рядом суетятся краснопогонники, что-то затаскивают. Подхожу. Ба! Валера Манаков, командир экипажа из Черниговки. Узнал, отошли в сторонку. Новости не радовали. У Вити Казарина умерла супруга, остался с сыном. Сыромятников ушёл в запас. Боря Передрий плохо закончил, турнули с б/техников, уволили. Выпил на стоянке, раскрутил винты, решил полетать. Инженер Петя Бухарин едва успел вырубить двигатель. Порадовал немного только Коля Лысов, женился таки на Рузане. К сожалению, академию так и не закончил, вернулся в полк. На том и распрощались.

Закончилась очередная проверка по техники пилотирования. Отыскал недалеко от Жёлтого Яра командира отдельного звена ПВО, майора Дегтярёва. Прежде никогда не встречались, у них была своя площадка с двумя бортами. Устное разрешение на проверку от комэски получил. Подхожу к стоянке, а навстречу мне Саша Рябков! Улыбается, всё такой же кучерявый. Год, как перевели замполитом. Пошли к Дегтярёву. Толковый мужик, понял с полуслова. Попросил только с собой старшину для чего-то взять. На следующий день взлетаем. Промучился майор один круг и предложил срочно завалить кабанчика к женскому дню. У него один борт неисправный, а у второго ресурс вышел. Ну как откажешь? И он заранее знал, чем закончится. Пошли в сторону Ульдурского хребта. Сказал, кабанов там немерено. Точно, прямо под склоном стадо, голов на десять. Выбрал молодого, отогнал в сторону, пристроился рядом. Старшина орёт, ниже. А я не могу, боюсь. Застращали, мол газовая связь, приёмистость не та. А старшина всё орёт. Тут Дегтярёв выхватывает управление, шаг вниз, земля вот она! Кричу громче старшины: Шмякнемся! Он тут же шагом подхватывает и опять к земле, и опять вверх. Спрашивает, понял?! Ну тут и я врубился, запугали всякой хреновиной! Да на восьмёрке можно делать, что хочешь, только чуток плавнее. Завалили кабанчика, у них же разделали и за стол. До сих пор вспоминаю свежину.

План лётной подготовки увеличился. Учебные полёты выматывают.
С утра вылеты на границу, вечером короткий отдых и день с переходом на ночь. Фактическое стартовое время никого не интересует, главное, чтоб по документам всё было правильно оформлено. В экипаже брюзжание. А что делать, над головой подтверждение на классность. После пяти вечера синоптики разбегаются вместе с диспетчерами. Когда по прогнозу обещают СМУ, договариваюсь с начальником связи аэропорта. Гриша Шуть парень обязательный, и в ПВО позвонит, и автобус к ВПП выгонит, и поруководит с вышки. Спешить ему некуда, холостяк. Не зря приглянулся он замполётной, впоследствии Беляк добился его перевода в погранавиацию, в нашу АЭ на ту же должность.

Не успел в Хабаровске толком порешать все накопившиеся семейные проблемы, как ещё одна напасть. Вадим Григорьевич экстренно дал допуск с инструкторского сидения и опять в командировку. С училища прибыли лейтенанты Николай Лосев, Сергей Шуваев, Лунёв, Брянцев. С Шуваевым полетал немного, а с Лосевым отправился в Биробиджан. Скажу одно, практически всех выпускников СВВАУЛ отличала хорошая подготовленность и чистота техники пилотирования. Через две недели в Хабаровск, смена машины и экипажа. Только в авиации случаются подобные перипетии, рядовому командиру вертолёта вывозить новоиспечённого командира звена. С Володей Авдеевым ещё на Ми-4 летал; как штурман, выше всяких похвал, а вот технику пилотирование пришлось дорабатывать, потому как в ДОСААФе многого не дают.

В эскадрилье суета, инспекторская проверка из Москвы. Затягиваются на шинелях портупеи, скрипят сапоги, дописываются последние строчки конспектов по марксистско-ленинской подготовке. Прибыли. Старший группы полковник Ванюшин. Через несколько дней с вечера дали отличный прогноз: находит циклон, дождевая облачность. Утром на аэродром. Небо затянуто, 10 баллов, нижний край 200 метров, дождь, дымка, видимость 4 - 6 км. В плановой таблице я последний. Погода резко ухудшилась. Полковник просит РП продолжить по своему минимуму. Взлетаем. Вход в облака на 150 м. Первый заход по схеме. На втором выход из облаков на 100 м, заход на посадку при видимости 2000 м. Разбор полётов. Все лётчики АЭ получили высокую оценку. В лётной книжке старший группы делает мне запись о допуске к полётам в СМУ, 100 ; 2000. Инспекторская закончилась. Зашёл в кабинет за лётной книжкой. Не знаю, чем ему приглянулся, только Ванюшин предложил написать рапорт на учёбу в школу лётчиков-испытателей. Молчанов ехидно хмыкает. Подаю, как посоветовал Ванюшин. На рапорте виза: "У нас все полёты на границу испытательные". Понял. не дурак. Через полгода подаю рапорт на поступление в академию. На рапорте: "По служебной необходимости... и т.д и т.п". Понял, что дурак.

Перегон на рембазу Ми-8 Хабаровск - Варфаломеевка. Сдаём машину, через день принимаем другую. После облёта на стоянке у ЛИСа встретил своего однокурсника, Леонида Агафонова. Отметить бы встречу, да ему уже вылетать. Попросил десятку на экипаж, обещал вернуть в Хабаровске. Лёня, где мой червонец?!

Перед вылетом разговорился с одним рабочим, бывшем техником с полка. Знает Гудымова, командир звена, принимал Ми-24. Головой качает. Выруливал на старт, а из ползунков бутылка торчит. В общем, не просыхал. Вылетаем. На обратном пути обязательная посадка в Черниговке для штурманского контроля. Приятная новость. Садимся. В штабе встречаю Петю Антонова. При мне был командиром вертолёта, сейчас зам. штурмана полка. Без лишних разговоров ставит подпись. Сказал, что Гудымов первый в полку, кто посадил Ми-24 с отказавшими двигателями. На днях назначили на должность командира 1 АЭ. Не верится. Захожу в кабинет. Всё по-прежнему, разве что за столом Вова с какими-то бумагами копается. Встреча была жаркой. Отбили вылет на сутки и пошли по знакомым...

В Хабаровске сдаём машину. В штабе для меня новость, не совсем приятная. Командиром звена у меня стал Витя Кравцов. Штурман звена Брянцев тут же рядом и сразу требование лоб: к обеду представить ему лично все штурманские документы за перегоны. Ух ты! А птички-то по окрасу собрались! Витя сопит, по-человечески объясниться не желает. А я ему свой диван, как брату?! Тогда мне приходится растолковать Брянцеву: сынок, дядя уже и забыл, как выглядят бортжурналы, ты лучше к Хаймёнову обратись, авось не пошлёт. Смотрю на своего непримиримого однокурсника и понимаю, ветхозаветный мудрец был прав, кривое не может сделаться прямым. Уже прошло немало лет, Серёжа Клопов мне по скайпу рассказал, что отправился Брянцев далеко, аж в академию! С 3 классом! А после замкомэской на Комчатку с тем же классом, лётчиков учить! А там перепугались, вскоре отправили назад, в Хабаровск. Молчанов в трансе, с жалобой к генералу Рохлову, мне он не нужен! А генерал, мол, сам же выдвигал, теперь вот жуй. В конце разговора Сергей Николаевич выдал весьма мудрое изречение: есть такая профессия, дураков в академию отправлять. Впрочем, случай не из редких.

Очередные выборы в местные Советы депутатов трудящихся. С группой агитаторов вылетаем во Владимировку, маленькую деревушку на левом берегу Амура. Стоянка час. Сидим, ждём. Вдруг подходит пожилой мужчина в рваном ватнике, в руке бутылка из-под шампанского. Спрашивает нерешительно, можем ли мы солярки налить? На удивлённые взгляды объясняет, два месяца сидят без керосина. В деревне одни старики, молодые поубегали, хлеб и муку иногда только завозят. Обещает парного молочка принести. Поляков кривится: дедушка, ты вёдра неси и другим скажи. За полчаса все жители перебывали, благодарят в нашем лице советскую власть, все посудины уже заняли. А нам стыдно в глаза им смотреть. Валера только посоветовал соль в керосин подмешивать, чтоб не вспыхнуло.

Завтра вылет в Биробиджан. Мотоцикл загрузили на створки, мне уже не до него, а диспетчеру в самый раз. Отошёл подальше перекурить. Подошедший б/техник Витя Орлов с возмущением крутит головой:

— Михалыч, до чего бредовая песня: вечером, когда пилотам скажем прямо делать нечего?

— А что не так?

— Как это нечего делать?! Тупо распевать, когда на столе есть Чего?! Абсурд какой-то.

Смеёмся. Виктора знаю давно, ещё на Ми-4 летали. Толковый техник и до крайности позитивный человек. Вижу, к нам направляется новый зам. командира по ИАС. Быстро тушу папиросу, кладу в наколенный карман комбеза. Майор Лахно личность не ординарная. Можно сказать, истинный сподвижник воздушно-реактивного двигателя. В смысле, сдвинулся ещё с академии. Лекции по теории ТРД его конёк. Имел однажды несчастье задать вопрос: для лётчика это имеет какое-то прикладное значение? В результате пришлось законспектировать целую главу из учебника. Впрочем, не жалел, узнал много интересного, что не додали в Тбилиси.

— Курили? — водит носом, — Потом окурки по всей стоянке?

— Что вы, товарищ майор?! Я никогда не бросаю окурков, а ложу в штаны, — поспешно достаю из кармана вещдок.

Какое-то время Иван Фёдорович ошарашенно смотрит на бычок, на меня. Ухмыляется:

— Говорите, "ложу в штаны"?

Здесь мы уже все вместе хохочем. Как я заметил, Лахно человек прямой и не вредный, с ним можно договориться, если только не упрётся. Личную технику пришлось выгрузить, так и не выполнил обещанное. А потом, к несчастью, Бобров разбился, подвёл старенький мотоцикл.

В конце декабря вылетаем к подножию Сутарского хребта. На борту зам. нач. разведки отряда с группой каких-то обросших таинственных геологов с большими котомками. Распоряжение выписано, вопросами не задаёмся. Показали точку на карте. Сложновато. Верховье р. Дитур и летом непросто отыскать. Геолог тычет прокуренным пальцем в узкую лощину, что тянется правее горы Сохатуха, где речушка расходится на два рукава. Уже легче. Погода благоприятствует. Единственное место для высадки, небольшая плешь среди еловой рощицы. Ёлочки, как на подбор, высокие, стройные, с голубоватым оттенком. Высаживаем без выключения.

Нас должен менять очередной экипаж. Через два дня наступает новый год. Звонит комэска, объясняет, для детских утренников срочно нужна ёлка. И в часть не забыть. Поздновато, конечно. Заявку на Хабаровск протягиваю через ту самую площадку. Выскакиваем с топорами и ножовкой. Минут через сорок грузовой отсек забит до предела. Осталось четырехметровую красавицу пристроить. Подвязываем лапы, запихиваем в лопастной чехол и швартуем к левому подвесному баку.

С разгаром лета приходят пожары, горит торф, кочка и всякая растительность. С высоты зрелище впечатляющее и, кажется, нет силы способной остановить огонь. По моему мнению, несмотря на все достижения науки в этой области, принцип пожаротушения во всём мире остаётся в зачаточном состоянии. Что изменилось с тех пор? Как и в библейские времена, и в наше время традиционно применяются всё те же вода, песок, вёдра, багры и лопаты, а из современного добавились углекислый газ, пена и средства доставки. То есть по-существу, в области пожаротушения не изменилось абсолютно ничего. Очевидно, мы идём тропою Герострата, вместо того, чтобы начать Противопожарные войны. В горных районах ощущается незначительно, зато на равнине в сторону Хабаровска не продохнёшь. К вечеру так надышишься, только воду и пьёшь. В очередную командировку поступил приказ: технику оставлять на точках, смена экипажей по железной дороге или самолётами аэрофлота. В первый и в последний раз выбрал самолётом, на свою голову. Кто летал на Ан-2 в летний период, не даст соврать. В пассажирском отсеке вонища от блевотины. Мы забились к пилотской кабине, но проку мало. Началась болтанка, а с ней цепная реакция: первыми извергали те, кто сидел в хвосте и пошло поехало. Дурной пример заразителен, сами едва сдерживались.

В Жёлтом Яре приняли технику. Как и прежде, вылеты на границу. Часто возвращались после захода солнца, выполняя в комплексе учебные упражнения. Из Хабаровска сообщили, Беляк перевёлся в Алма-Атинский полк, на его место прибыл Замараев из Благовещенска. Долго сожалел, что не смог проводить его, поблагодарить за науку. После очередного прилёта диспетчер попросил подняться на вышку. Наверху Попков с двумя работниками аэропорта и двое незнакомых молодых человека. Знакомимся. Первый секретарь ЦК областного комитета ВЛКСМ и член бюро. Звучит предложение высадить охотничью группу всё в то же предгорие Ульдурского хребта. Мне бы их сразу культурно послать, да видать, не вся лихость из меня вышла. Это и стало моей трагической ошибкой. А то, что этот район является заказником, узнал только впоследствии. И Дегтярёв мне не сказал, не мог не знать.

Высадил группу на следующий день рано утром, перед вылетом на спецзадание. По возвращении с границы высадил офицеров и запросил у диспетчера пару кругов в районе аэродрома. Он был в курсе. Прохожу над местом, где десантировал "зверобоев". Стоят голубчики, разводят руками. Сажусь, беру на борт, взлетаю с одной мыслью, избавиться от них побыстрее и дело с концом. Не тут-то было. Крики из грузовой: кабаны! Разворачиваюсь, справа по борту стадо с десяток голов. Кивнул б/технику. Валера к входной двери. Захожу, снижаюсь, держу рядом. Выстрел, ещё дуплет. Секач заваливается. Сажусь, затаскивают добычу и сразу взлетаю. Едва набрал полста метров, как прямо по курсу трое человек с карабинами на плечах. Охотоведы! Машут руками, требуют сесть. Прохожу над ними, иду на аэродром. На душе тревожно, наверняка видели белую полосу под балкой. Дальнейшее нет смысла описывать. Комсомольцы, диспетчер, разумеется, открестились, но винил я только себя, не зря Вадим Григорьевич кулак мне показывал.

В завершении очередной встречи, военный следователь позволил себе пошутить, мол, чистосердечное признание — добровольный путь в тюрьму. Отделался снятием с должности и строгим выговором по партийной линии. Назначили начальником группы обслуживания по вооружению и по совместительству внештатным начальником группы объективного контроля. Но что интересно, на пару друзей в АЭ чуть поубавилось, с кем прежде летал, кого вывозил. Вот и познались в беде.

Прошла неделя, другая. Приезжаю с аэродрома. Белов:

— Зайди.

Зашёл, стою у дверей.

— Закрой замок.

Лезет в знакомый мне сейф, опять чем-то булькает. Рюмки с янтарной жидкостью на стол. Чую запах хорошего коньяка. Интересное начало.

— Ну что, Рррома, за твою новую должность, — Выпил, промокнул губы салфеткой, — Беляк был прав, дуролом ты самый настоящий. Теперь не знаю чего и ждать. Сейчас в Москве новый начальник авиаотдела, Рохлов. От него хорошего не жди. Это я так, по-секрету. В общем, думай. Подвернётся случай, замолвлю словечко.

— Спасибо вам, Юрий Константинович.

Махнул рукой:

— Готовься, в Лебяжье поедешь, из ШМАСа солдат заберёшь.

С документами из строевого отдела иду к инженеру, отпрашиваться за билетом. В кабинете Лахно и техник звена Гена Гулин, недавно отдали приказом. Докладываю. Иван Фёдорович откладывает в сторону формуляр:

— Командировочные получил? Не хватит, телеграфируй, Геннадий Иосифович вышлет из чёрной кассы. Завтра можешь не выходить.

— Держись, Михалыч, глядишь, всё образуется. Слышал же, в Тикси Хабибулин утопил в озере "восьмёрку" вместе с пассажирами, только экипаж спасся? Год отсидел на метеостанции, восстановили, — Гулин на прощанье протянул руку, улыбнулся,  —  А у тебя ни одной предпосылки, воскресят, никуда не денутся.

— Год пройдёт, не заметишь. Если что, поможем письмо составить. И это, курить бросай, — Иван Фёдорович морщит нос, — табачищем несёт.

Что говорить, выкуривал по две пачки в день, казалось, только это и спасает. Вместе с тем двукратные поездки через всю страну на многое открыли глаза. Оказалось, то что видишь из окна поезда не идёт ни в какое сравнение с тем, что смотрится сверху. Гигантские просторы подавляли своим великолепием. Иногда казалось, что сутками смотришь нескончаемый фильм с короткими перерывами городов и станций. А перед глазами плывут и оживают слова, что пели когда-то в школьном классе: то берёзка, то рябина, куст калины над рекой. И снова бесконечные поля, леса, луга. От окна отходил, чтоб только пересчитать солдат, перекусить и опять к вагонному окошку. От Иркутска до дрожи ждал встречи с Байкалом. Вот и говори, что приметы не сбываются. Казалось, бросили обычные игральные карты и вот я, вернулся. Правда, в другом качестве, но сейчас это не имело никакого значения. Я нисколько не жалел, что судьба повернулась мне иным, суровым боком. Это был ещё один и, наверное, самый важный урок, который преподносила жизнь. От Слюдянки поезд шёл вдоль Хамар Дабанского хребта. Справа зеленеющими волнами неслись лесистые склоны, а по левую сторону величаво синела вольная, безбрежная гладь. Байкал благосклонно дарил свою красоту. Как скупец, не желая ничего потерять, пропустить, надолго прилипал к окну.

Добросовестно ждал год. Тишина. Лахно помогал составлять правильно письма, как мог, морально поддерживал. Сперва слали в авиоотдел ПВ, безответно. Потом на имя начальника пограничных войск КГБ СССР. Ответили из секретариата: на рассмотрении. Прошло больше года. Из комитета партийного контроля наконец ответили: ваш вопрос будет решён в ближайшее время. Еще через два месяца уже заготавливал послание на имя председателя КГБ СССР, когда явилась первая ласточка: готовится к переводу в петразаводский полк. Друзья поздравляли. Еще через два месяца прошло, уже заготавливал послание на имя председателя КГБ СССР, когда явилась первая ласточка: готовится к переводу в петразаводский полк. Друзья поздравляли. Но как узнал позже из достоверного источника, начальнику авиаотдела крепко досталось за волокиту в решении моего вопроса. Только к осени пришёл приказ на перевод... в Воркуту, ОАЭ. Железные объятия генерала Рохлова ещё только начинали сжиматься.

А в заключение хочу сказать, прощаться с близкими товарищами всегда непросто. Неделями, месяцами, годами пребывая с одним и тем же кругом лиц, начинаешь настолько привыкать, что все члены экипажа воспринимаются почти как семья. Постоянно вместе, точно, на орбитальной станции. Узнаёшь друг от друга такое, что лучше не распространяться. Ночью по шагам узнаёшь кто шлёпает в туалет, кто именно в потёмках так жадно хлебает воду, кашляет, дышит и даже чихает. Привычки каждого это особая статья. К примеру, всякий раз накануне выходных, к вечеру, Витя Перетрухин периодически выходил "до ветру". И что странно, с каждым возвращением его шатало всё сильнее, пока не отрубался, задрав ноги в дырявых носках на спинку кровати. Долго искал причину, пока случайно не обнаружил зарытые в снег пару пустых "гусей". А бывало, некоторые обижались по-детски. То слово не так сказали, то пошутили не по делу, ну всё, как в многодетной и дружной семье. Конечно, старались дважды подумать, чтоб ненароком не обидеть. Лёша Ходосов в командировках вырезал из дерева то пистолет, то ещё какую игрушке, сыну привезти. Миша Савченко, большой любитель автопилота АП-34, хлебом не корми, в полёте, как заведенный: дай порулить! Ну, рули! Всё это была наша жизнь, где из наших привычек и убеждений, упрямства и слабостей, выковывалось то, что называется сплочением единомышленников. А на языке авиаторов во все времена называлось слётанностью экипажей. Я и по сей день с любовью и уважением вспоминаю своих товарищей, с кем бороздил дальневосточное небо. И выпускников СВВАУЛ и лётчиков из запаса:

Николая Лосева,
Сергея Шуваева,
Николая Шулькина
Валерия Малкова
Вадима Толмачёва,
Виктора Бажанова
Алексея Хаймёнова,
Алексея Рудого
Алексея Ходосова.

И дорогих моих бортовых техников:
Геннадия Гулина,
Михаила Савченко,
Владимира Громова,
Николая Поповича,
Виктора Перетрухина
Виктора Генералова
Валерия Полякова,
Андрея Пашкова,
Анатолия Степанова,
Виктора Орлова,
Владимира Елисеева.

* * *

"У военных — каждый знает — Середины не бывает:
Коль Восток — так это Дальний.
Коли Север — так уж крайний,
Где болота, а не суша, Где темнее да поглуше".

                4 глава Розовые чайки

Сентябрь 1979 года. Не иначе как в подтверждение этих строк неизвестного автора, осенняя Воркута распахивает свои колкие объятия. Серое безликое небо, серый город. На душе мрак...

Продолжение следует.

2017 гг. Выпускник СВАУЛ 67 года Роман Кушнер


Рецензии
Уважаемый Роман! Как скоро появится продолжение? На ПРОЗА.РУ мемуаров авиаторов почти нет, видимо, процент пишущих лётчиков незначителен. А жаль.
Очень надеюсь что Вы продолжите свои воспоминания.
Здоровья и успехов во всех делах.
С уважением, А.Е.

Анатолий Емельяшин   25.12.2018 01:11     Заявить о нарушении