Москва осени 1999-го. Глава повести Панама

ПАНАМА
… Легонько прижал к себе с нежностью, давая или забирая внутреннюю силу, заглянул в бездонные родные глаза и тихо прикрыл за собой дверь, в который раз поделив свою жизнь на «До» и «После». И впервые охватило предощущение неминуемой беды. Со мной. Не мгновенной, не сейчас, но в любой точке временнОго отрезка «После».
Глава 1
Москва осени 1999-го.
В Шереметьево меня встречали и, уже сидя в машине, я без любопытства наблюдал жизнь совсем другой страны. Казалось, вся вселенская печаль слетелась сюда. Мусор, кучи бурой листвы на тротуарах, рваные плакаты на фасадах домов, фигуры и лица людей – все в оттенках серого… Нет, внутри не щемило – взгляд просто констатировал действительность.
- Как там в Таллине? – спросил водитель.
- Для нас такая же задница… –  в моем ответе слились все русские действительности. Я отвернулся к боковому окну, но проезжая какую-то площадь у станции метро встрепенулся.
- Что за сюр?! Что это за люди… вон те, на площади, что толпой бродят со щитами на спине и груди?
- Ааа! Это ходячая реклама, или работу ищут. Что у вас нет такого? – удивился водитель.
- Невольничий рынок… - стало совсем паскудно.
Гостиница «Металлург» внутри казалась не жилой, видимо нашему брату было не до командировок и экскурсий в столицу. Девушка бросила на стойку ключи от номера, я поднялся на третий этаж, вошел в свое временное жильё с запахом сырого белья и легким налетом пыли на мебели. Стол, стулья, графин с водой, стаканы - все из прежней жизни. Включил телевизор… выключил.
Какие радостные лица ты надеялся увидеть в распятой столице распятой страны? Ведь двух месяцев не прошло со времени страшных взрывов жилых домов в Москве. Люди устали жить в вечном страхе без настоящего, будущего, а теперь и прошлого…
Поищу улыбку… Я вышел на улицу и пошел-пошел поиском. Выбрел к зданию Театра Советской армии. Облупившийся, желто-пегий с задирами старой краски он смотрелся в лучшем случае «бывшим». «Бывший» театр «бывшей» Советской армии. Я обошел его громаду вокруг – ни машин, ни артистов, ни зрителей… Интересно, там еще служат великий Зельдин, Касаткина? А, кому служить? Служить бы рад…
Что искал – не нашел, вернулся. Вестибюль гостиницы был забит вооруженным ОМОНом в черной форме. Спросил девушку: - Что-нибудь случилось?
- Нет, ОМОН охраняет здание в ночное время.
Не встретив ни одного человека прошел к себе и долго не мог заснуть. Сон не шел, я мысленно, в хронологическом порядке попытался выстроить события уходящего десятилетия: надежды начала девяностых, приход к власти Иуды кровавого с подручными, первая чеченская – материнская боль и предательство командиров… лжевыборы девяносто шестого, дефолт девяносто восьмого… и в каждом дне - кровь, кровь, кровь…
Мне представляется, что личные Боль и Горе отдельно взятого человека никогда и никуда не исчезают, - они сливаются с морем таких же чувств множества других и страна, и мир покрываются страшным пологом Беды. Без конца и края. Эта чума пошла именно отсюда, из этого душного убитого города. В Таллине, на входе в старый город установлен барельеф Ельцину – его морда была сразу же заплевана благодарным народом, который он бросил даже без оговорок. Поставили видеокамеры. Для Эстонии он герой … Идя к независимости, Эстония поступала совершенно правильно, ибо только сумасшедший мог ввергнуть республику в водоворот гибнущей большой страны… Тогда, после расстрела Белого дома я сказал себе с болью в сердце: «Всё! Россия для меня кончилась…».
Видимо не кончилась. Мою боль никто не слышит, – все вокруг пострадавшие, а виноват я -  русский. С некоторых пор я не страдаю интернационализмом, потому что трагическая история моего народа мне ближе. В моем роду были и служба царю и отечеству, и репрессии тридцатых, и расстрелы тридцать седьмого, и последний защитник Севастополя… Я хочу постичь, понять причины бед происшедших и происходящих с моим народом. Кто мы есть? С чем пришли в этот мир и как уйдем?..
Утром, без надежды позвонил Аркашке. С нашей последней встречи прошло четверть века. При первом знакомстве с ним на первом курсе, когда мы выбирали себе друзей на годы, его мрачное смуглое лицо, настороженный взгляд не вызывали желания общаться, и только детская смущенная улыбка на контрасте давала намек – я не тот. Аркаша действительно оказался «не тот». Угловатый, дружелюбный, он прекрасно играл на гитаре, пел приятным хриплым баритоном и сразу ушел в мир курсантской «богемы», а допелся до того, что вдруг решил: море – это юношеская блажь, а мир ждет не дождется Аркадия Потвельяна на подмостках советской и мировой эстрады. С тем и пропал…   
Аркашка взял-таки трубку и, вспомнив меня дико удивился.
- Володька, как ты меня нашел?! Ты где?!
- В Москве проездом.
Он помедлил…
- На пароход?
- Да, через пару дней улетаю в Панаму.
- Слушай, приезжай вечером ко мне, я живу на Соколе прямо у станции метро. Посидим. А, сейчас извини, спешу на работу.
- Аркаша, скажи хоть кем работаешь? Как жил?
Он смутился.
- Потом… Вразнос пирожками торгую в электричках… Там хоть деньги сразу за день платят…
 Аркаша ждал меня на выходе из метро. Я бы прошел мимо, но запали в памяти его армянские выразительные глаза и остановили. Это был он – который давно уже не он, и я – совсем не тот я. В те сто шагов до подъезда Аркаша успел сказать: – Жена умерла, живу с сыном, так что не обессудь…
Однокомнатная хрущевка на первом этаже привела меня в смятение. В ее хаосе просматривались все культурные слои советского периода 60-80-х уходящего века: вешалка на входе, заваленная одеждой всех времен и сезонов, гора обуви в углу, лысая сапожная щетка… лыжи, велосипед «Орленок», на которых Аркаша катался еще маленьким, измятый чайник со свистком на двухкомфорочной газовой плите… Убранство комнаты лучше не
перечислять. Я вручил ему бутылку коньяка и сразу предупредил – Завтра утром мне нужно в посольство Панамы, поэтому пить не буду.
- Ну как же так?! – растерялся Аркадий.
- Давай-давай, наливай себе и рассказывай! – я отмел все его надежды. – А мне чаю.
Судьба обычного советского человека в сплошном пике. После мореходки отмазался от армии, бегал на прослушивания по разным ансамблям…
Говорят, – Все хорошо, но морда ваша очень грустная. Вы, – говорят – всех зрителей распугаете…
Поступил заочно в московский пед, работал пионервожатым в школе и так возненавидел детей, что устроился валяльщиком на завод…
- А что валял и приставлял?
- Да … его знает? Как-то все кувырком пошло – жена умерла, с сыном остался… Бился, бился. Потом горбатый пришел и пошла страна под откос…  И я вместе с ней, – он достал из холодильника бутылку «Перцовки». – Хочешь спою тебе?
Мы пели вместе - те, наши курсантские песни, но они уже звучали не так…
На фоне его рассказа моя жизнь казалась райской, и чтобы Аркаше не было плохо, я постарался раскрасить ее тусклым, обыденным. Время катилось к позднему вечеру, а во мне росло желание вырваться отсюда. Быстрее, немедленно…
Аркаше не хотелось меня отпускать, - Володя, оставайся ночевать! – он цеплялся за меня, как за свое прошлое, откуда его жизнь могла бы сложиться по-иному.
- Аркаша, милый! Я не могу (я действительно был уже не в силах), мне утром в посольство. Извини.
Он опустил голову – Мы с тобой больше никогда не встретимся…
- Прости… мне пора.
Ни людей, ни милиции… Быстрым шагом я мчался по совершенно пустым улицам, только в одном сквере, среди голых деревьев стояли три человека и это было так странно и страшно, что я почти побежал.
Его судьба вполне могла бы стать моей… Господи! До чего мы докатились…
ОМОНовцы долго не хотели пускать в гостиницу, разглядывая меня через стекло и, наконец, с матом открыли двери…
- Я же вам говорила не позднее десяти, а вы… - виновато выговаривала мне девушка, но я уже не слышал…
И пришло утро, а вместе с ним машина, с которой я отправился в посольство Панамы. По пути, последней каплей впечатлений стал убогий вид павильонов Мосфильма. Вот такое кино. Бежать, бежать…
- Объявляется регистрация и посадка на рейс Москва-Гавана…
«Отправляясь в большую дорогу голубым и улыбчивым днем, беспокойство свое и тревогу мы в багаж на вокзале сдаем…»
Эти слова, повторяясь и повторяясь, назойливо крутились в голове не давая сосредоточиться хотя бы на действительности. 
В салоне ИЛ-96, заполненном чуть более наполовину, сновали дети, суетились пассажиры, настраиваясь на долгий перелет. Мой всегда цепкий взгляд прошелся по лицам новых попутчиков: смешанные российско-кубинские семьи с детишками, люди без признаков цели полета, какая-то сборная, - по боксу что ли… Деловых людей нет - они сейчас в поте лица «окучивают» несметные богатства родины, а тут какая-то Куба… 
Я продвинулся в корму самолета, занял три пустых места по левому борту, разбросав по ним одежду и вещи и замер в ожидании взлета. После увиденного в Москве, как ни старался перенастроить себя, все равно тянулся шлейф беспросветной печали и вопросов.
Взлетели. Вытянувшись на своем ложе, я закутался в плед и попытался заснуть, а вошел в привычное состояние размышлений…


Рецензии
был даже растроган а человек я нечувствительный
одно замечание
не все командиры были предателями
если быть точным - трое
это генерал-майор Семенов главком обороны Грачёв и председатель комитета безопасности Лебедь
но странная метаморфоза произошла с Грачёвым ведь он свою звезду Героя в Аф-не получил заслуженно
ТВОРЧЕСКИХ УСПЕХОВ И КРЕПКОГО ЗДОРОВЬЯ



Герман Дейс   29.12.2018 00:52     Заявить о нарушении
Спасибо друг!

Владимир Липатов   29.12.2018 00:53   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.