приложение 9 - письмо Хьюма

ПИСЬМО ПРЕПОДОБНОГО ТОМАСА ХЬЮМА*,
КАПЕЛЛАНА КОРАБЛЯ ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА «ПРЕЗИДЕНТ»
* Фамилию капеллана Holme можно произносить на традиционный манер – Холм, с почти не звучащей «л», а можно и так, как она изначально звучит на уэлше (как мы знаем, он был валлиец). Об этом мне сказал А. И. Цюрупа, он для меня в подобных вопросах несомненный авторитет (прим. Ю. З.).

Корабль Её Величества «Президент»
12 сентября 1854 года

       Благодарение Господу, я могу описать эти ужаснейшие события. Вместо бескровной победы, которую я уверенно ожидал в Петропавловске, мы столкнулись с самым кровавым поражением; и этому несчастному завершению предшествовала трагедия – возможно, наиболее ужасная из всех, когда-либо случавшихся в британском военно-морском флоте.
       В час дня, когда был отдан приказ поднять якорь, я заметил адмиралу свою надежду в том, что мне сегодня будет нечего делать. Он ответил: «Не думаю, мистер Хьюм», и затем быстро добавил: «Не только воздать благодарение после победы». Я тогда пошёл к себе в каюту; и я уже заканчивал письмо к вам, мысленно прощаясь в случае, если что-нибудь со мной случится, когда услышал, что меня громко зовут по имени; я выскочил узнать, что там стряслось – сказали, чтобы я поторопился сразу на главную палубу, поскольку, кажется, адмирал застрелился и громко зовёт меня.
       Это оказалось более чем правдой. Несчастный человек, после того, как я оставил его, спустился в небольшую бортовую каюту, где были его пистолеты, и, приставив один из них к левой части груди, попытался прострелить себе сердце. Пуля, однако, отклонилась и вошла в лёгкое, причинив смертельное ранение, но не такое, чтобы смерть наступила мгновенно. Он был  в совершенном сознании и выкрикнул, как только увидел меня: «О, мистер Хьюм, я совершил страшное преступление. Бог да простит ли меня?»
       Я постарался направлять его мысли ко всемогущему Божьему милосердию, читал ему молитвы и молился с ним до самой его смерти, которая наступила в пять часов того же вечера. Я думаю, что он истинно раскаялся в великом преступлении, которое совершил; и полагаю, Бог простит его. Он искреннейшим образом повторял за мной каждую молитву, которую знал, и в один момент, находясь уже в агонии, он выкрикнул: «О, Боже, убей меня сразу!» Я порицал его, говоря, что единственной просьбой, которая должна сойти с его губ, должно быть: «Боже, помилуй меня, грешного!», и что он должен сердечно благодарить Бога за столь долгое время, ниспосланное ему для раскаяния. Более он не произнёс ни одного слова молитвы. Всякий раз, когда я на какое-то время прекращал читать или молиться, он, казалось, чувствовал очень сильную боль; но мой голос, читая слова утешения Бога, который примет смерть любого грешника, успокаивал его.
       Он различал большинство офицеров, которые пришли увидеть его, и сказал, что причиной преступления была неспособность перенести мысль о том, что ему придётся послать в бой столь многих достойных и добрых людей; людей, которых он так любил, и кого любая его ошибка может привести к погибели. Вообще, это была самая жуткая сцена, которую я только мог себе вообразить. Я чувствовал, что Бог поддерживает меня; моих собственных сил почти не оставалось. Бедный старик всегда был очень слаб и нерешителен во всём, что делал, но ни у кого из нас и в мыслях не было, что он способен совершить такое. И нет никакого шанса сокрыть это неприятное дело от мира: прибыл французский адмирал, чтобы увидеть его – и также признал преступление.
       Верю, Бог простит его. Мы часто беседовали на религиозные темы, и во вторник перед его смертью – в связи с падением сверху и гибелью одного из людей мы вместе читали панихиду в его каюте, много говорили о смерти и Страшном суде. Я думаю, кое-что из того, что я сказал ему тогда, возвращалось в его разум на смертном одре и успокаивало его. Я всё ещё не могу отойти от этого неприятного дела. А что скажут дома об английском адмирале, оставившем свой пост в такой момент – подумать только!
       Следующим днём, 1 сентября, мы доставили останки нашего покойного командующего на борт «Вираго» и пошли через бухту с печальной похоронной миссией. Мы выбрали уютное место в Тарьинской бухте. День был великолепен, и пейзаж, богатство которого не поддаётся описанию, выглядел красиво. Великолепные горы Камчатки, покрытые снегом до самых подножий, окаймляли картину; все мы чувствовали, что это место достойно нашего адмирала. Но всего лишь несколько офицеров сопровождало погребение, и мы похоронили его безо всяких воинских почестей под маленькой берёзой, на которой вырезали его инициалы и дату смерти.

       Во время первой высадки*:
       * Здесь ошибка переписчика (а может, и самого Хьюма, но это вряд ли). Описываемое относится ко второму бою 5 сентября.
       Некоторое время я оставался на палубе. Одно ядро пролетело в нескольких футах от моей головы и надвое порвало грота-брас. Потом ещё одно расщепило бизань-мачту. Я был послан вниз, где моей обязанностью было помогать доктору. Я и минуты там не пробыл, как в один из портов главной палубы влетело ядро, ранившее осколками человек пять. Один упал замертво, другие были ужасно искалечены. Наш артиллерийский лейтенант Морган был ранен, но не сильно. Едва мы расположили их насколько могли удобно, как услышали топот ног, и нам передали ещё раненых (то ли пять, то ли шесть) – двое с ногами, оторванными выше колена. Оба они были с «Пика» и работали с нашими пушками на верхней палубе. Они были прекрасными молодыми парнями, воистину, и я надеюсь, что мои слова и молитвы утешили их, подготовив ко встрече с Богом. Один из них умер тем же вечером, а другой на следующий день после ампутации. Бедняга Даунс! Я ушёл на пароходе хоронить мёртвых и не был с ним, когда он умер; а он несколько раз звал меня. Ужасная вещь – война. Господь да ниспошлёт нам мир вскоре, и да сохранит нас.

       Во время второго боя:
       Сцены на бортах кораблей были ужасны. Каждую минуту вниз передавали несколько новых раненых, и наше внимание постоянно отвлекалось от тех, кто был ранен прежде, к новым раненым. Наконец, нас отвели насколько возможно, и я лёг спать приблизительно в 12 часов – с сердцем, благодарным Богу, чьей милосердной заботой я был сохранён весь день. Я был разбужен следующим утром в четыре утра, чтобы снова отправиться на пароходе в бухту Тарьинскую на похороны мёртвых. Французский священник с «Эвридики» также ходил хоронить своих убитых. Было шесть англичан и пять французов, один из которых был лейтенант. Мы вырыли две больших могилы рядом, приблизительно в 50 ярдах от того места, где мы похоронили адмирала, и одну для французского офицера – под деревом, в десяти ярдах. Две моих поездки в Тарьинскую бухту, которая мне представляется самой красивой во всём мире, были воистину очень печальными. Погибшие бедняги, однако, мужественно встретили свою смерть, и мы поместили поверх их могил два креста: на одном написано «English», а на другом – «Francais». Вдоль каждого идёт надпись «Requiescant in Pace». Тело бедняги Паркера было оставлено там, на берегу; но мы были не в том состоянии (даже не знаю, как его назвать), чтобы послать белый флаг и просить о нём. В целом наши потери, как мы можем подсчитать, были приблизительно 50 убитых и 150 раненых.

       При уходе:
       Без излишней поспешности покинули мы бухту 7-го, потом мы обнаружили два паруса: один – большое судно, а второй – шхуна. «Вираго» преследовала шхуну, мы – большее судно, думая, что оно из состава русской эскадры. После долгого преследования (ибо оно шло очень хорошо) было обнаружено, что это «Ситка», судно русской меховой компании, отличное новое судно с грузом военной амуниции для Петропавловска. Шхуна оказалась примерно такой же – отличный приз.

*    *    *


Рецензии